444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Карина Халле » Темнейшее искусство (ЛП) » Текст книги (страница 15)
Темнейшее искусство (ЛП)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 09:00

Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"


Автор книги: Карина Халле



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Сглатываю. Можете трогать, если хотите.

Но нет, нет, в глубине души я всё ещё зла; к тому же теперь власть у меня. Без меня он буквально снова умрёт, и, откровенно говоря, не знаю, хватит ли сил вернуть ещё раз.

– Будем вести себя очень цивилизованно, придётся делать вид, будто это не самая странная ситуация, в которой когда-либо оказывались двое. Согласен?

– Договорились.

Договорённость держится примерно до середины ночи.

Не знаю, когда поворачиваюсь я, когда он. Знаю лишь: комната темна, одеяло, которое положила между нами, как временную стену, почему-то больше не между нами; проснувшись, лежу на боку, прижавшись спиной к его груди, расслабленная тяжёлая рука поперёк талии, тёплое дыхание на шее сзади. Жёлто-зелёная связующая нить между моей и его грудью яркая, ровная.

Снова закрываю глаза, позволяя насладиться его близостью, теплом объятий во сне; последнее, что замечаю, прежде чем снова провалиться, – жёлтая зелень у моей груди пульсирует в такт его дыханию, не моему.


Глава
двадцать четвёртая

БАЗ

Мне снится, что я стою в воде.

Это не море: у воды нет горизонта, нет дальнего края, который я мог бы разглядеть, а небо над ней – вовсе не небо. Это… земля. Красная земля, тускло светящаяся, словно подсвеченная снизу, а над ней – давящая чернота. Вода доходит мне до колен; она холодная и древняя, и под поверхностью виднеются какие-то очертания. Я не смотрю прямо на них, потому что какая-то часть меня знает: этим я приглашу их посмотреть на меня.

Передо мной дверь. Не дверь в стене, а просто дверь, стоящая в воде. За её стеклом – золотой свет и какой-то звук, который я почти могу расслышать, может быть, смех. И с той безусловной уверенностью, какая бывает во сне, я знаю: если открою её, уже не вернусь.

Моя рука лежит на ручке.

И тут что-то находит другую мою руку.

В этом холодном месте оно немыслимо тёплое. Я опускаю взгляд и вижу пальцы, обхватившие мои. Поднимаю глаза вдоль руки – и вот она: тёмные распущенные мокрые волосы, белые, как кость, глаза. Она сильно тянет меня, так, как оттаскивают человека от края пропасти, и я выпускаю ручку и позволяю увести себя от золотого света. Свет гаснет за нашими спинами, дверь закрывается, и где-то в тёмной воде под нами отворачивается нечто огромное и терпеливое, таившееся в глубине.

Просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем и не сразу вспоминаю, где я. Переворачиваюсь и вижу, что совсем рядом спит Сатурна, и от одного её вида теперь грудь словно сжимает тисками.

Не пытаюсь унять боль и рассматриваю её лицо. Щека под скулой уже не так запала, как вчера. Лиловые тени под глазами побледнели. Рука расслабленно лежит между нами на стёганом одеяле, рукав ночной сорочки задрался до локтя, обнажив нежную кожу.

Эта женщина убила себя ради меня, внезапно осознаю я.

Не в буквальном смысле, конечно: мы оба здесь, оба дышим, оба живы. Но я знаю, что она взяла собственную жизнь и укоротила её на какую-то неведомую величину. Всё время, сколько бы мне ни осталось, я потрачу на то, чтобы отплатить ей за это, и пока не знаю как.

Она шевелится во сне, и её рука на одеяле находит мою. Подчиняясь какому-то странному инстинкту, её пальцы переплетаются с моими, и она снова погружается в сон, а я держу её за руку, закрыв глаза и притворяясь, что всё ещё сплю.

По-настоящему она просыпается через несколько минут.

Её пальцы один раз сжимают мои, потом она замирает, как бывает с людьми, когда они понимают, что тело что-то сделало, пока мысли были в другом месте. Я открываю глаза в тот миг, когда она открывает свои, и наши взгляды встречаются.

Её щёки тут же розовеют.

Возможно, это самое милое, что я когда-либо видел.

– Доброе утро, дорогая.

«Дорогая» просто срывается с языка. Не уверен, называл ли я её так раньше. Если называл, то не помню. Этого достаточно, чтобы она незаметно отняла руку. Наверное, я слишком напорист. Приходится напоминать себе, что, несмотря на всё случившееся, мы по-прежнему всего лишь преподаватель и студентка.

– Доброе утро, – наконец говорит она, прочистив горло. Садится, и до меня доносится запах лавандовой воды от её волос. Я позволяю себе один медленный вдох. – Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, чем вчера, – признаю я. – Не хорошо, но лучше.

– Проспал всю ночь, ни разу не проснувшись?

– Похоже на то, – отвечаю я, вытягивая руки над головой.

Она воспринимает это как сигнал вылезать из постели и в своей ночной сорочке осторожно перелезает через меня.

– Спущусь в трапезную за завтраком для нас, пока народ не набежал, – говорит она, стоя посреди комнаты. – Ты справишься четверть часа без меня или нужно вернуться быстрее?

– Переживу. Неси яства, – говорю ей, и живот вдруг урчит. Я ничего не ел с тех пор, как меня, ну, воскресили, и, кажется, тело наконец сообразило, чего ему не хватает.

– Принесу тот хлеб, который по доброй воле никто не ест, тушёные фрукты и овсянку.

– Мне нравится хлеб, который по доброй воле никто не ест.

– Кто бы сомневался.

Она встаёт и начинает одеваться, а я снова отворачиваюсь, чтобы не смущать её, хотя что-то в том, как она это делает, наводит на мысль, что ей хочется, чтобы я смотрел. Возможно, так оно и есть, но сейчас я рисковать не стану, когда мы вынуждены находиться так близко друг к другу. Если возникнет неловкость, она может остаться с нами очень, очень надолго.

Хм-м. Откладываю эту мысль на потом.

Одевшись, она выглядит, как всегда, восхитительно и говорит:

– Если почувствуешь, что дело заходит слишком далеко, ложись и не сопротивляйся. Я вернусь, прежде чем это станет опасным.

– Тебе когда-нибудь говорили, что ты любишь командовать?

– Всю жизнь, – отвечает она, поворачивается и уходит.

Двадцать минут без неё неприятны, но не катастрофичны. Связующую нить я не вижу, зато чувствую, как она неуклонно истончается по мере того, как Сатурна спускается вниз, а потом голова начинает кружиться, словно кровь не добирается куда следует. Откидываюсь на подушки и начинаю закрывать глаза, но тут понимаю, что это может стать роковой ошибкой. Поэтому продолжаю смотреть в потолок и считаю рёбра свода, пока не теряю нить.

И всё это время мысли не дают мне покоя.

К чему приведёт наше положение?

Как мне прожить так остаток второй жизни? Быть в буквальном смысле привязанным к Сатурне Грейторн – исход отнюдь не ужасный, но ведь я потому её и не целовал, потому и не поддался жгучему желанию обладать ею, что у нас ничего не вышло бы. Она моя студентка, а за связь со студенткой меня уволят, и, как бы я ни заигрывал с такой перспективой, я не могу рисковать, если это привлечёт внимание и к ней. Она тайная ведьма, вынужденная скрываться, и чем меньше за ней наблюдают, тем лучше.

Может, именно об этом со мной говорил Карантис? Когда она рассказала, что мы подслушали в коридоре, мы решили: возможно, Карантис и незнакомец обсуждали мои исследования. Но они ведь могли говорить и о Сатурне, заметив моё увлечение ею. В конце концов, не я один наблюдателен среди преподавателей, а Карантис чрезвычайно проницателен. И та наша встреча, предположительно у него в кабинете, которую Сатурна увидела, прикоснувшись ко мне… он расспрашивал о ней, спрашивал, не ведьма ли она? Угрожал мне? Нам обоим? Карантис знает? Что-то он определённо знает. Но выяснять это придётся при встрече с ним.

Как бы то ни было, из-за этой нити нам с Сатурной придётся долго быть вместе, возможно, пока я снова не умру – уже навсегда. Всю жизнь. Готовы ли мы к этому? Выдержим ли? Мы даже не пара; это будет что-то вроде брака по принуждению. И хотя меня бы это не отпугнуло, в ближайшем будущем всё определённо усложнится.

Должен же быть способ разорвать нить, сохранить мне жизнь и при этом уберечь нас обоих от опасности и лишнего внимания. Возможно, островные ведьмы знают какое-нибудь заклинание.

Когда она возвращается, я всё ещё думаю, блуждая в своих мыслях.

Она входит с тарелкой хлеба, тушёными фруктами, двумя чашками чая и яйцом вкрутую, и мы едим на кровати, поставив поднос между нами. Я был так поглощён собственными мыслями, что у меня почти не осталось времени думать о своей слабости, но теперь, когда она вернулась, чувствую, как ко мне возвращаются силы.

Конечно, еда тоже помогает.

– Итак, – говорит она, когда поднос наполовину пуст, а мы оба пьём чай. – Раз мы поели, может, стоит вернуться к вашим исследованиям. Попытаться понять, что в них такого, за что вас могли убить. Расскажите, что помните.

Сквозь мутную пелену воспоминаний я пытаюсь собрать мысли и начинаю. Излагаю ей устройство исследования, каким оно существует у меня в голове сегодня. Схема Кровотечений на стене моей квартиры: она уходила в прошлое до чумных лет и показывала, что цикл ведёт себя не совсем так, как должен. Записи о поступлении в Мортис, которые я частями переписывал у регистратора два года: в них были пробелы за чумные годы, необъяснимые никакой правдоподобной ошибкой писца. Столбец «почему» в конце моих заметок – потому что вопрос «почему» заставлял мой мозг работать так, как никакие другие вопросы. Вывод, к которому я пришёл к тому времени, как… к тому времени, как…

Цепочка обрывается именно там, где начинается самое важное.

– К тому времени, как ты умер, – тихо говорит она. Гримуар уже у неё в руках, и она делает записи.

– Да. К тому времени, как я умер, я выяснил, что замешан кто-то из школы. Кто-то с доступом к записям на уровне Мортис. Кто-то, у кого есть причины скрывать эту закономерность. Я всё возвращался к одному имени, к человеку, вызывавшему подозрения, но… я не помню имени. Не помню, остановился ли на нём или у меня было трое кандидатов и я сужал круг, или что там было.

– Мужчина или женщина.

– Не знаю, – отвечаю я не сразу.

Она мелкими печатными буквами заносит это в гримуар.

– Что ещё у тебя есть?

– В этом году Кровотечение выбилось из цикла. Все это знают. Я подозревал, что его ускоряет нечто происходящее в школе. Мне известны три вида магических действий, способных к этому привести. Что-то вроде управления марионетками, когда приводишь в движение чужие тела; определённый вид вытягивания энергии при протягивании материи, прилегающей к завесе; и… массовое поднятие мёртвых.

От этого она содрогается.

– Массовое поднятие? Как Пустые? Боже мой.

– Да. И все три оставляют следы. Все три трудно скрыть. Я искал того, кто способен их скрыть.

– Но это же сужает круг подозреваемых, правда?

– Да. Сужало бы… если бы я помнил, до кого его сузил. – Я раздражённо рычу, злясь на свой дурацкий мозг, превратившийся в жижу. Кто бы мог подумать, что смерть так на него повлияет?

– Мы можем снова во всём разобраться. У нас есть то, что ты мне рассказывал, то, чего ты не помнишь. Мы можем вместе восстановить твои рассуждения и посмотреть, не вспомнится ли имя.

Честно говоря, от того, как она произносит «вместе», у меня теплеет в груди. Приятно знать, что мне не придётся проходить через это в одиночку.

О, Вейл, один ты больше не останешься никогда, невольно думаю я.

– Тогда так и поступим.

Она снова пересказывает то, что я тогда рассказал ей на морской дамбе, а я беру её гримуар и записываю это привычными мне обозначениями, потому что моя голова всегда думает и работает лучше, когда я пишу.

– Значит, Карантис явно подозреваемый номер один, – говорит она.

– Да, – соглашаюсь я. – И всё же, как ни неприятно это говорить, будь я присяжным, я бы его не осудил.

– В каком смысле?

– Карантис – политик. Захоти он моей смерти, меня нашли бы у подножия лестницы, а не зарезанным в башне, в которую убийце пришлось лезть. Это кажется… слишком рискованным. Слишком много времени, чтобы подняться и спуститься; слишком легко заметить и поймать. И, откровенно говоря, я не представляю, чтобы Лэр Карантис убил меня таким способом.

– По-моему, он как раз из тех, кто любит пырнуть ножом, – бормочет она.

– Да, но подумай. Он из тех, кто всадит нож между рёбер и уйдёт. А не из тех, кто целых пять раз ударит в спину, а потом перережет горло. Ты когда-нибудь кого-нибудь закалывала ножом?

Она смотрит на меня так, словно у меня четыре головы.

– Что? Конечно нет.

– Откуда мне знать, ты девушка с островов. Наверняка сворачивала шеи курам, резала свиней.

Теперь она смотрит с настоящим отвращением.

– Не знаю, за кого ты принимаешь островитян, но мы не ходим и не тыкаем свиней ножами, не душим кур. Вообще-то курам головы отрубал отец, потом Гибсон. Я к этому никакого отношения не имею. – Она подкрепляет свои слова фырканьем и вскидывает подбородок.

– Как бы там ни было, – продолжаю я, – ударить человека ножом – это жестокость. Но это ещё и что-то личное, интимное. Нужно испытывать сильное чувство, чтобы нанести столько ударов. А если не чувство, то хотя бы иметь пару винтиков не на месте. Похоже на Карантиса, по-вашему?

Она качает головой.

– Нет. Но он мог кого-нибудь нанять.

– Нанять безумного убийцу?

– А разве не все наёмные убийцы безумны? – спрашивает она. Потом задумчиво кривит губы и встаёт. – Я хочу кое-что попробовать.

– Хорошо.

– Ты не знаешь, что я хочу попробовать.

– Знаю, что не знаю. Но ещё я знаю, что ты это сделаешь, что бы я ни сказал.

– Быстро учишься, – усмехается она. Потом лицо становится серьёзным. – Я хочу воспользоваться черепом Морены. Дотянуться до Топи и дальше, поискать отца и сестру. Если найду их, буду знать, что умершие от чумы ушли туда же, куда обычно уходят мёртвые. Возможно, в Прекрасную страну. Если не найду их нигде, куда могу дотянуться, значит, они попали не туда, куда должны были. Наверное, именно к этому ты и подбирался в своём исследовании. Наверное, не хотел рассказывать мне, потому что знал, что это будет значить для них. Так или иначе я узнаю что-то, чего сейчас не знаю.

– И тебе придётся за это заплатить, – предупреждаю я; мне всё это очень не нравится.

– Придётся. Меньше, чем за воскрешение, но точно не обойдётся даром. Это стоит риска. Я должна попробовать. По крайней мере, может, мне удастся связаться с кем-то, с кем угодно, кто поможет понять, что происходит. Возможно, даже с бабушкой.

Я смотрю на неё. Последствия этих двух дней уже видны: руки дрожат, когда ей кажется, что я не замечаю, порой в начале фразы перехватывает дыхание, словно воздуха внутри не совсем хватает. Взвешиваю то, что она говорит, и сведения, которые мы можем получить. Сведения важны, и я знаю, что она всё равно это сделает, но не уверен, что оно того стоит.

– Тогда сделаем это сегодня, пока у тебя есть силы, – неохотно говорю я. – Не после дневного занятия, когда тебе станет хуже. Сейчас.

Она протяжно выдыхает.

– Спасибо, что не споришь со мной.

– Дорогая, ты ведь не спрашивала. Ты ставила перед фактом, чтобы я понимал, что ты делаешь. Я бы поспорил, если бы думал, что смогу победить. Здесь не смогу. Не уверен, что вообще хоть в чём-то могу тебя одолеть, моя ведьма.

Её щёки снова розовеют.

– К тому же, – добавляю я, – если увидишь бабушку, может, спросишь её, как отключить эту связующую нить.

Румянец сходит с её щёк.

– В каком смысле?

– В том смысле… – Я указываю туда, где не вижу нити, но чувствую её гудение, словно держу ладонь у статического заряда. – Так не может продолжаться вечно. Мы с тобой буквально привязаны друг к другу – за бёдра, за грудь или где там ещё.

– За грудь, – тихо отвечает она. – Нить идёт от моей груди к вашей.

Она выглядит такой удручённой, что я понимаю: возможно, мои слова прозвучали немного бессердечно.

– Я говорю это не потому, что не хочу быть рядом с тобой, – поспешно добавляю я. – Просто знаю, что такое положение не идёт на пользу ни одному из нас, особенно тебе.

Она кивает.

– Я знаю.

И берётся за дело. Отодвигает ковёр, берёт с прикроватного столика мел и чертит на голых каменных плитах небольшой круг – одно кольцо с четырьмя сигилами – так близко к кровати, что я могу дотянуться до меловой линии прямо со своего места. В центре она ставит медный таз с черепом Морены, тот самый таз из аудитории Полуночных занятий; пустые глазницы её сестры смотрят мне прямо в душу. Потом Сатурна раскрывает гримуар у северной точки круга, прокалывает большой палец маленьким ножом, обходит круг и даёт крови капать на мел.

Я не могу оторвать глаз и молча наблюдаю за всем, впитывая ритуал. Впервые я вижу со стороны, как творит магию ведьма, – то, что удаётся увидеть очень немногим.

Как только её кровь касается мела, у рук вспыхивает жёлто-зелёное статическое свечение и пробегает по кругу кольцом света.

Она опускается на колени внутри круга, рядом с черепом, и смотрит на меня.

– Оставайся там, – говорит она. – Если нить потянет тебя, не сопротивляйся. Не думаю, что она может куда-то тебя утащить. Меня не будет несколько минут. Может, чуть дольше. Я вернусь.

– Волшебница?

Она останавливается.

– Что?

– Пожалуйста, вернись.

Она ничего не отвечает. Только слабо, нежно улыбается, кладёт ладонь на череп Морены и начинает произносить островные слова.

Я наблюдаю за некромантией почти двадцать лет, а в этой школе практикую её три года. Знаю, как магия Мортис выглядит со стороны: круг, мел, древний язык, размеренное дыхание. Её метод прежде всего холоден и точен.

Но то, что я вижу сейчас, совсем на это не похоже, ни капли.

Слова звучат в глубине её горла – глухие и резкие. Она произносит их тихо, потом громче. Жёлто-зелёный свет у её рук разгорается и узором взбирается по предплечьям; меловой круг вокруг неё ярко вспыхивает. Медный таз с черепом сестры издаёт слабый низкий гул, который я сначала чувствую грудью и только потом слышу. Воздух в комнате электризуется, как во время зимней грозы над лагуной: давление падает, волоски у меня на загривке встают дыбом, запах озона становится таким резким, что словно потрескивает.

Я настолько зачарован, что забываю дышать.

Связующая нить между нами теплеет, и сперва я чувствую натяжение, словно меня тянут к кругу. Потом оно прекращается, и всё будто перестаёт идти в одну сторону: что-то проходит от Сатурны ко мне, сквозь меня и дальше, в какой-то иной мир. Я словно окно, в которое она протягивает руку.

Её глаза закатываются и белеют, превращаясь в неглазурованный фарфор, за которым ничего нет; губы беззвучно шевелятся.

Её больше нет в этой комнате. Не знаю, где она, но знаю, что там меня нет. Нить, проходящая сквозь мою грудь, натягивается, замирает, дрожит, ослабевает. Чувствую, как она тянется куда-то, потом ещё дальше. Будто не может найти того, что ищет. Я ощущаю лишь её руку, которая вслепую шарит сквозь мою грудь в поисках чего-то, чего не оказалось там, где она ожидала.

Потом она всхлипывает, не открывая глаз.

Затем ещё раз, уже громче, и вздрагивает.

Жёлто-зелёный свет у её рук вспыхивает и тускнеет. Нить внутри меня один раз сильно дёргает и отпускает. Она возвращается в своё тело, глаза опускаются, и я снова вижу их морскую синеву; она падает вперёд, на руки, над кругом и черепом Морены.

Она плачет.

Я мгновенно соскакиваю с кровати. Одеяло тянется за мной, путается в ногах; я отбрасываю его ногой и опускаюсь на колени рядом с ней, внутри круга. Не знаю, можно ли мне там находиться, но мне всё равно. Притягиваю её к груди. Её так сильно трясёт в моих объятиях, что на миг мне кажется, будто у неё судорожный приступ.

– Ничего, – говорит она мне в грудь. – Ничего не было. Ни одного из них. Ни Морены, ни отца. Я звала, и никто не откликнулся.

– Знаю. Я тебя держу. Дыши ради меня, дорогая.

– В Топи их не было, – всхлипывает она. – А за Топь меня не пустило… там, там словно стена на месте Прекрасной страны, и я не смогла пройти. Я пыталась. Я давила на неё, а она давила в ответ, я кричала, и никто не пришёл. Их нет там, где они должны быть.

Мы этого и ожидали. Теперь я понимаю, что давным-давно пришёл к такому выводу в своём исследовании. Просто это было слишком страшно, чтобы произнести вслух. Никому не хочется говорить человеку, что его близкие не обрели покоя.

Я держу её, обхватив ладонью затылок, другой рукой обнимая за плечо. Она холодная, отдала больше, чем у неё было, и её тело содрогается, прижатое к моему.

Я обнимаю её крепче, потом поднимаю на руки и несу в постель.


Глава
двадцать пятая

САТУРНА

С тех пор как мы поднялись на борт, капитан парома не перестаёт на меня смотреть, и это почему-то хуже, чем если бы он что-нибудь сказал. Я стою у борта, Баз рядом, рукав его пальто касается моего, а капитан в рубке позади нас притворяется, будто что-то поправляет, хотя поправлять там нечего. Баз говорит, что за годы еженедельных переправ они с этим человеком, может, одним словом перекинулись, и я знаю: какой бы рассказ ни добрался на этой неделе до дома паромщика, начинаться он будет с того, что профессора Вейла видели покидающим Мортис в полночь с рыжеволосой студенткой. Впрочем, пока сплетни остаются в доме паромщика, мне всё равно, что он говорит. Рано или поздно нам пришлось бы съездить хотя бы за чистой одеждой для База.

К тому времени, когда над водой появляются огни Сольяно, Баз уже прислоняется плечом к моему: он по-прежнему так слаб, что ему следовало бы лежать в постели. Но стоит мне на это указать, он, я знаю, начнёт отрицать. Каким-то образом смерть сделала его ещё упрямее.

Когда фонарщики расходятся по домам, Сольяно становится совсем не тем городом, куда меня привозили ребёнком при свете дня. Он мрачнее и в чём-то таинственнее; в нос ударяют запахи солоноватой воды, древесного дыма из труб, где ещё топят, и странный запах камфары, которую прежде вываривали для клювов чумных масок. Я говорю «прежде», но в Сольяно эта традиция ещё жива.

Пока мы петляем к его квартире, Баз проводит меня как минимум через три моста, всё это время успокаивающе придерживая ладонью за поясницу. По пути он рассказывает о своей улице: переплётчики, учёные на покое и множество кошек. Ещё упоминает, что в последние месяцы ему казалось, будто за ним следят. Это тревожит и объясняет, почему он всё время оглядывается.

Его дверь находится в конце переулка, к ней ведут три ступени; железный дверной молоток сделан в виде руки, держащей кольцо.

– Не помню, когда я последний раз был в этой квартире, – говорит он, вставляя ключ в замок. – Человек, который последним поворачивал этот ключ, мёртв. Сейчас здесь стоит другой человек, и груз проблем на его плечах совсем другой. И я не знаю, что найду по ту сторону двери.

– Хочешь, я войду первой?

– Нет. Спасибо. Я должен сделать это сам. Только… держись рядом.

– О, я никуда не денусь. – Связующая нить об этом позаботится.

Он поворачивает ключ, и дверь распахивается внутрь. Уже чувствуется неладное: воздух затхлый, хотя, может, просто потому, что сюда никто не заходил проветрить.

Он входит первым и замирает как вкопанный.

– Нет, – произносит он едва слышно.

Я вхожу следом и вижу то же, что и он. Главная комната – длинный прямоугольник с высоким окном в дальнем конце, книжными полками вдоль одной стены и письменным столом перед окном. Вернее, так было. Стол перевёрнут, а книги с ближнего края полок лежат на полу длинной полосой раскрытых страниц и корешков. Стена напротив стола испещрена дырочками от булавок, расположенными в определённом порядке: такие остаются, когда снимают схему, висевшую там годами, только самой схемы нигде не видно. Лампа на каминной полке опрокинута, на дереве засохла лужица масла.

Первым делом он идёт к стене. Стоит перед дырочками от булавок, опустив руки, с тем наклоном головы, с каким пытается понять что-то, не поддающееся пониманию.

– Моя схема, – говорит он, и от муки в его голосе во мне самой что-то едва не ломается. – Она висела здесь, когда в ней было пять листов, потом десять, потом двадцать. Последний раз, насколько помню, я смотрел на неё в четверг перед нашей встречей в библиотечном закутке, до того месяца, который выпал из памяти. Она была здесь. Всё было здесь.

– Кто-то её забрал.

Потом он идёт к столу. Садится на корточки и начинает перебирать бумаги на полу; его руки на удивление тверды. Я снимаю плащ, вешаю на крючок у двери и медленно обхожу комнату, переступая через вещи и по возможности возвращая их на место, пытаюсь представить квартиру месяц назад. Это была красивая комната. Даже сквозь разгром видно. Высокий потолок, тёмные балки, встроенные полки из тёмного дерева – такие бывают лишь в старых домах, за которыми заботливо ухаживают.

В спальне постель заправлена, но один угол стёганого одеяла задран, словно кто-то заглядывал под матрас. Ящики небольшого комода почти закрыты, но не до конца. Здесь тоже искали, осторожнее, чем в главной комнате, будто, добравшись сюда, поняли, что разгром не поможет найти искомое. Возможно, им даже стало совестно.

Я возвращаюсь к Базу. Он сидит на полу, прислонившись спиной к перевёрнутому столу; на коленях разрозненные листы, он их не читает, просто держит.

– Журнал исчез, – говорит он, не поднимая головы. – Журнал поступлений, который я два года переписывал. Последнее, что оставалось от моего исследования и ещё хоть чего-то стоило, исчезло. Они его забрали. Забрали схему. Забрали записи с моими выводами. Забрали листы о пробелах за чумные годы. Общие записи не тронули, потому что их можно восстановить, любой может запросить их у регистратора. Они взяли именно моё. То, что могло бы стать доказательствами, проживи я достаточно долго, чтобы ими воспользоваться.

Я сажусь на пол рядом с ним.

– Они взяли что-нибудь помимо исследований?

Он методично обходит комнаты; когда встаёт, я поддерживаю его под локоть, потому что ему это нужно. К тому времени, как он заканчивает, всё становится ясно. Его рабочие бумаги исчезли, вещественные подтверждения его доводов исчезли, а больше ничего не пропало. Книги на полу, но все на месте. Одежда не тронута. Немногочисленное серебро, оставшееся от бабушки, лежит в ящике в спальне, куда он его положил. Тот, кто сюда пришёл, точно знал, что ищет, и взял лишь нужное.

– Нам не стоит оставаться, – говорю я. – Если они приходили однажды, могут прийти снова.

– Сегодня ночью не придут. У них есть всё, что они хотели. Что бы я ни собирался доказать, теперь не смогу, и они это знают. Сегодня ночью квартира безопаснее, чем за весь последний месяц.

– Не слишком-то это успокаивает.

– Но это правда. – Он устало смотрит на меня. – Уедем утром, на рассветном пароме. Я устал, Сатурна. Так устал, что ещё не нахожу для этого слов. Мне бы хотелось ещё раз поспать в своей постели. Очень хотелось бы.

Он говорит так просто, что мне не остаётся ничего, кроме как кивнуть.

– Хорошо. Остаёмся. Но нам нужно поговорить о том, что всё это значит. Не сегодня ночью. Когда сможешь.

– Да. Завтра. Нужно переспать с этой мыслью. Дать мозгу сделать то, что он делает, когда я отпускаю его на волю.

Я помогаю поставить стол на место, подбираю книги и возвращаю на полки, угадывая, где они могли стоять. Он идёт в спальню зажечь пару свечей и переодеться, и я слышу, как он медленно там ходит, тихие домашние звуки усталого человека, наконец оказавшегося у себя. Это напоминает мне, что именно таков настоящий Баз, человек, который здесь живёт и о котором я на самом деле мало знаю, как бы близка к нему себя ни чувствовала. В прямом и переносном смысле.

Пользуюсь случаем заглянуть под перевёрнутый стул у окна – единственное место, куда никто из нас ещё не смотрел.

Там листы. Три или четыре отдельных листа, соскользнувших под стул во время обыска и до сих пор остававшихся незамеченными. Вытаскиваю их. Они написаны его почерком, который я теперь знаю не хуже своего. Буквы наклонены и выведены торопливо; он мог бы писать красиво, если бы уделял этому время. Это записи наблюдений.

За мной.

Дата на первом листе – за три недели до нашего знакомства. Грейторн, С. Зачислена на основании одних лишь писем, без практических экзаменов. Возраст – 27 лет, старше обычных поступающих. Семья в Фернхоллоу. Родом с островов.

Второй – с первой недели занятий. Первое занятие по «Работе с костями», понедельник. Грейторн читает не внесённую в каталог лучевую кость интуитивно. Читает верно – швея из Солтхейвена, грипп – и даёт академическое объяснение тому, откуда это узнала. Объяснение лживо. Чтение было интуитивным. Метод не из школы Мортис. Внимательно за ней наблюдать.

Следующий, должно быть, с конца потерянного им месяца. Почерк чуть хуже, чем на других листах, словно написано поздней ночью. Мне придётся оставить её в покое. Но я не смогу оставить её в покое. Когда она сосредоточена, то пишет, зажав кончик языка между зубами, и я буду думать об этом до конца жизни. Боже, помоги мне.

Я поднимаю глаза.

Он стоит в дверях спальни, держа зажжённую свечу и небольшой стакан воды, и наблюдает, как я читаю. Ничего не говорит.

Я дочитываю.

– Нашла кое-что, что они пропустили, – говорю я, чувствуя неловкость, будто мне не следовало это читать.

– Вижу, – отвечает он. По тому, как он это произносит, по напряжению, заполнившему комнату и соперничающему за место со связующей нитью, я понимаю: он помнит, что написал.

Я снова смотрю на лист. На почерк, на строчку о языке между зубами. На «Боже, помоги мне» в конце. От них сердце кувыркается в груди, будто он только что письменно признался, как сильно меня любит.

Он подходит, садится на пол рядом со мной и протягивает стакан воды. Я беру его; наши пальцы соприкасаются, и по спине бегут мурашки, что глупо при таких обстоятельствах. Он осторожно забирает листы из моей руки, складывает и убирает во внутренний карман пальто.

Мы сидим рядом, не зная, что сказать; я даю ему время и смотрю на следы от булавок на дальней стене, когда вдруг понимаю, что мы не одни.

В углу комнаты стоит фигура. Высокая. Худая. Одни очертания, черт не разобрать, но я понимаю, что у неё есть глаза и она смотрит прямо на меня.

Не могу удержаться от испуганного вздоха.

– Что? – спрашивает Баз.

Я медленно вытягиваю дрожащий палец.

– Кто… кто это?

Но, едва я указываю, тень в мгновение ока исчезает. Смотрю в угол, где полки сходятся со стеной, – там ничего нет. Всё тихо и неподвижно.

– Кто – это кто?

– Там стоял мужчина. В углу, возле книжных полок. Высокий. Я видела его всего секунду. Не знаю, как раньше не заметила. Он просто… он был там, я посмотрела на него, и он исчез.

Я жду, что он взглянет на меня как на сумасшедшую: ведь в этой квартире явно только мы вдвоём. Но вместо этого он выглядит печальным.

И я знаю почему.

Потому что я уже видела этого мужчину.

Тень.

Кричащего человека, поселившегося в угрызениях совести База.

Он осторожно ставит стакан и медленно, протяжно выдыхает.

– Это Роэн, – наконец говорит Баз. – Соавтор моей монографии, о котором я вам рассказывал. Ассистент. Человек, который раньше работал со мной в Мортис, а теперь там не работает, чьё имя я два года не произносил вслух за пределами своей квартиры. Которого я вижу в углах этой комнаты, когда света мало, а мой ум утомлён. – Он умолкает. – Я убедил себя, что этой тени на самом деле нет, что она не то, чем кажется. Но всё это время я знал: это он. И то, что ты его видела, лишь подтверждает это.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю