Текст книги "Темнейшее искусство (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)
Я вижу, как больно ему об этом говорить, но всё же должна узнать.
– Что с ним случилось?
Он подтягивает колени к груди и смотрит на свои руки, соединив кончики пальцев.
– Сначала Роэн был моим студентом, потом ассистентом, а потом… чем-то большим, наверное, как иногда случается с партнёрами по исследованию. Не в романтическом смысле, заметь. Он был мне как брат. Его ум хорошо работал в паре с моим, что необычно: мой ум устроен не так, как у большинства людей, и большинство от этого устаёт. Но… Роэн не уставал. Роэну это было интересно. Ему был интересен я.
Он на мгновение задумчиво сжимает губы; краешек рта трогает сардоническая улыбка и тут же исчезает.
– Мы вместе исследовали границу между живыми и мёртвыми – работу, которую Мортис в принципе одобряет, а на практике держит под пристальным надзором. Пытались понять, что происходит со структурой магического действия в миг перехода. Это сложно и опасно. Опасно потому, что, если допустить ошибку в самый миг перехода, человек в центре ритуала может застрять между мирами… в Топи, как, по-моему, назвали бы её вы, хотя тогда я этого слова не знал. И когда это случается, никто не может его вытащить. Промежуток между мирами – не место с дверями. Практикующий должен быть неподвижен, твёрд, полностью присутствовать здесь. Нельзя отводить взгляд. Нельзя отвлекаться. Нельзя позволять мыслям убегать по боковому коридору. Если мысли уносятся куда-то ещё, хоть на чёртову секунду, хоть к какой-то мелочи, нить выскальзывает, человек соскальзывает следом, и вернуть его уже нельзя.
Я знаю, что он скажет, ещё до того, как он это произносит.
– Вот мои мысли и унеслись. Мы проводили ритуал. Он был в центре. Я держал нить. Держал так долго, что уже начинал чувствовать напряжение. Знаешь, я устал, неделями слишком много на себя брал, пытался что-то кому-то доказать в Мортис. И мне пришла в голову мысль. Пустячная, на самом деле. Кажется, о том, закрыл ли я окно в кабинете? Или не забыл ли задуть свечи перед уходом? За то время, пока я об этом думал и возвращался, нить сдвинулась. Совсем чуть-чуть, но… этого хватило. Я вернулся в настоящее, ещё держал его – и уже нет, хватался, хватался, а он исчез. Ускользнул за пределы моей досягаемости, оказался в Топи, и на лице у него застыл ужас человека, который точно понял, что только что произошло. Наши взгляды встретились сквозь истончившуюся завесу, а потом я его потерял.
Он смотрит на меня, и на лице отпечатался ужас вновь пережитого.
– Он до сих пор там, Сатурна. Я перепробовал все известные мне ритуалы, а он всё ещё там, затерянный, потому что мой ум, мой глупый, небрежный, безрассудный, негодный мозг что-то забыл. Потому что я не смог сосредоточиться на единственном, на чём было нужно.
– Баз, – шепчу я. – Это не…
– Мортис всё замял, – продолжает он, взмахнув рукой. – Мне позволили и дальше преподавать. Позволили сохранить квартиру. Но теперь за мной пристально следят. Я у них в долгу.
– Ты ведь знаешь, что это не твоя вина.
Глаза у него слезятся, но он отводит взгляд.
– Кто-то виноват. Я. Ни дня не проходит, чтобы я себя за это не избивал. Я ведь боксёр, знаете ли, у меня это отлично выходит. – Он едко смеётся. – Надо было остаться в боксе. С ним я справлялся лучше, он был менее опасен, мозгу не нужно было думать слишком глубоко, только быстро. Нет, я убил Роэна, потому что мой ум работает не так, как должен. В решающие моменты я ленюсь, даже не могу заставить себя сделать то, что хочу: словно кирпичная стена опускается и преграждает путь, и через неё никак не перебраться. Я слишком импульсивен для собственного блага, принимаю слишком много опрометчивых решений. Я недисциплинирован. Я не… управляем. Всё, чего я добился, – чистое везение.
– Нет, дело в том, что ты хороший преподаватель и у тебя блестящий ум.
– Как можно обладать блестящим умом и быть сломанным? Почему я не могу просто… быть как все?
– Думаешь, если будешь как все, то не примешь ужасных решений и не совершишь того, о чём пожалеешь? Быть нормальным – не значит спастись от боли. Нравится тебе это или нет, человеческая жизнь состоит не только из радости, но и из страдания. Из горя. И из необходимости жить с тем, что хотелось бы изменить.
Я притягиваю его к себе, и он не сопротивляется. Прижимается лицом к моим волосам, плечи чуть подрагивают; он не плачет, но, возможно, пытается сдержать слёзы. Я обнимаю его посреди разгромленной главной комнаты. Тень Роэна исчезла из угла, но он, уверена, всё ещё с нами в квартире.
Надеюсь, Роэн видит, как страдает Баз. Надеюсь, найдёт в себе силы простить его.
– Бокс, – говорю я немного погодя.
– Что с ним? – устало спрашивает он, уже прижавшись ртом к моей шее, не целуя, просто касаясь.
– Ты боксировал, потому что у тебя такой ум. Потому что энергию нужно было куда-то девать. Потому что только на ринге, когда читаешь соперника, всему этому вниманию находится работа. Так?
– М-м.
– Где ты этому научился?
– В Ауремонте. Потом уехал выигрывать призы покрупнее. Священный город не очень-то жалует насилие. Если, конечно, оно не одобрено государством.
– Расскажи об Ауремонте. Я столько о нём слышу, но никогда не встречала никого оттуда.
Он делает медленный вдох у самой моей макушки.
– Ауремонте – место, где не знают, что делать с таким умом, как мой. Место гроссбухов, проповедей, семейных ужинов, которые начинаются и заканчиваются вовремя, и разговоров, в которых все заранее согласились со всем, что собираются сказать. Отец работал в банковском деле. Может, и сейчас работает. Мать была, как это называют, светской дамой. Я был тем ребёнком, который не мог спокойно сидеть на проповеди, молчать за ужином или сосредоточиться на чём-либо, если ему неинтересно. Естественно, мне говорили, что это духовный изъян, – так о подобных вещах говорят в Ауремонте. Мать говорила, что мой ум неуправляем. Говорила так, будто я мог бы управлять им, если бы захотел. Она не понимала, чего от меня требует, и в итоге я стал для неё разочарованием, которое она не могла понять. Отец соглашался с ней, потому что он соглашался с ней во всём: у этого ублюдка кишка была тонка хоть раз настоять на своём. Кроме тех случаев, когда дело касалось меня.
Он вздыхает.
– А когда меня застали за тем, чего я не должен был делать, семья отреклась от меня – с чувством, которое мать назвала бы скорее облегчением, чем горем. Но я был свободен от них. Наконец-то. Сел на поезд на запад, потом на восток. Боксировал. Читал всё, что мог достать, о единственном, что когда-либо утихомиривало мой ум, – о некромантии. А когда Мортис предложил мне подать заявление, я подал, и Мортис меня принял.
– А что же ты делал, когда тебя застали?
Он поднимает голову и слабо улыбается.
– За некромантией, конечно. Кто не захочет говорить с мёртвыми? И на этот путь меня направил мой друг Эш.
– Эш… – Впервые о нём слышу. Впрочем, и о Базе я впервые слышу так много.
– Эш – мальчик, с которым я вырос. Наши семьи состояли в одном молитвенном кружке. Его мать – та самая женщина, которая вызвала сестёр, когда меня поймали, поэтому я знаю, что его забрали за тот же ритуал, что и меня. Он меня понимал. Я его так не понимал, потому что тогда считал, что мой ум – нечто такое, за чем другим просто не угнаться, и не осознавал, что Эш единственный за ним поспевает. Именно он познакомил меня с некромантией. Нашёл книгу, которой у него быть не должно было, мы прочли её вместе и проделали первое, что в ней описывалось: чтение кости. У меня сразу получилось хорошо. У него тоже неплохо. И, должен признаться, это будоражило. Так же, как бокс. Мысль о том, что я делаю запретное в городе, который отвернулся бы от нас. – При этих словах его глаза оживляются.
– И вот однажды мы затеяли ритуал посерьёзнее, слишком могущественный для таких мальчишек, как мы, и его мать застала нас за ним. Ужасная женщина. Нас обоих отправили в тюрьму. Я вышел на свободу, потому что отец – из тех, кто может вызволить сына почти из любой переделки. А Эш не вышел, потому что у его семьи не было того, что было у моей. Эша отдали сёстрам, и… что ж, теперь он мёртв – так, как сёстры делают людей мёртвыми. Если не телом, то хотя бы духом.
– Возможно, он ещё жив.
– Не знаю. Отчасти надеюсь, что да, потому что не хочу отвечать за ещё одну смерть. А отчасти надеюсь, что умер. Потому что тогда он свободен. Помню, что чувствовал, когда я… впрочем, неважно. Я с этим более-менее примирился. Больше его не ищу. Я бы не пережил, если бы искал и не нашёл. И не пережил бы, если бы искал и нашёл. Поэтому не ищу.
– Мне так жаль.
– Знаю.
– Расскажешь когда-нибудь о нём ещё? И о Роэне?
– Когда-нибудь. Ты бы понравилась Эшу. При знакомстве он сказал бы тебе что-нибудь колкое, а ты бы его осадила, и мы были бы очень счастливы вместе, втроём. В другой жизни. – Он смотрит в угол комнаты, где нет тени, и я замечаю, что смотрит не прямо туда, а чуть в сторону. – А Роэн? Роэн сразу бы тебя полюбил. И ты бы его полюбила. Он в чём-то напоминает мне Эмброуза Холлуорда. Слишком мягкий для этого мира… – Он умолкает. Потому что Роэн не в этом мире, а тот, где он находится, мягкостью не отличается.
– Тебе нужно лечь, – говорю я немного погодя. – Если мы ещё тут задержимся, ты упадёшь. Пожалуйста, дай мне уложить тебя в постель.
– Кровать возьми себе.
Я закатываю глаза, потому что знала, что он это скажет.
– Я возьму кровать, если ты займёшь диван, но ты его не займёшь, потому что он тебе слишком короток. Ляг со мной.
– Сатурна, – говорит он, и взгляд, устремлённый на меня, становится жёстким, напряжённым. – Если сегодня ночью я лягу с тобой в эту постель, то сделаю или скажу что-то, чего утром уже не смогу взять назад. Мне очень хочется лечь с тобой. И очень не хочется, чтобы эта и без того тяжёлая неделя стала ещё и сложной.
– Хорошо, – отвечаю я, отводя взгляд и снова чувствуя, как горят щёки.
Впервые за несколько дней мы расходимся каждый к себе.
Я сплю хорошо.
Но с ним спала бы лучше.
Глава
двадцать шестая
БАЗ
Кабинет ректора Карантиса находится на самом верхнем этаже административной башни, дальше комнаты с документами преподавателей, за дверью без таблички. Я всегда полагал, что ему нравится быть наверху и в прямом, и в переносном смысле: большинство старается туда не подниматься без крайней нужды. Подъём тяжёлый, хотя уверен, именно он и держит Карантиса в форме.
Мне доводилось бывать там достаточно часто, а совсем недавно следовало явиться, чтобы сообщить о болезни и о том, что на время отойду от занятий. Вместо этого я попросил Хетча всё передать, сославшись на то, что слишком болен, чтобы одолеть лестницу. Решил: чем дольше удастся прожить, не дав снова себя убить, тем лучше.
Раз в неделю преподаватели собираются для обсуждения дел. Уэллспринг затягивает, Хетч вечно спорит (чаще всего им движет злоба. Ну и самогон). Коридор перед кабинетом Карантиса будет пустовать не меньше часа.
Поэтому именно в тот день после полудня мы с Сатурной пытаемся проникнуть к нему в кабинет.
Поднимаемся по лестнице на четвёртый этаж, и Сатурна уже вся напряжена, челюсть сжата, в глазах решимость. План простой: она входит, я жду в нише напротив, через коридор, на страже. Услышу, что кто-то пыхтит и отдувается на лестнице, – постучу в дверь. Если через десять минут она не выйдет, войду сам.
На площадке она цепляется за неровный край верхней ступени и летит вперёд. Я ловлю её за руку, тяну назад, и она оказывается прижатой к моему боку, ладонь плашмя лежит на моей груди, на которую она опёрлась. После подъёма она тёплая и чуть запыхавшаяся, а в такой близости пахнет сливой и ванильным мускусом, и от этого с моим членом происходит нечто совершенно неуместное в такой момент.
– Я в порядке, – говорит она мне в ключицу.
– Вижу, – отвечаю я.
Она поднимает на меня глаза. У виска выбилась прядь, лицо слегка раскраснелось, а во взгляде – что-то среднее между досадой и весельем. И тут приходит воспоминание.
На этот раз не обрывок – всё разом.
Её откинутая назад голова.
Задыхающийся звук, который она издала, когда я коснулся внутренней стороны её бедра.
Ощущение её груди, которую я мял в ладони.
Запах её возбуждения, смешанный с морским воздухом и палой листвой.
Её вкус, когда я слизывал её соки с пальцев.
Острое жжение, когда я шлёпнул её по заду.
Бархатная перчатка её пизды, сжимавшая меня, пока я кончал.
То, как она смотрела на меня после.
Чувство, что сделал нечто, чего уже никогда не сможешь отменить, и неуверенность в том, хочется ли это отменять.
У воспоминания есть фактура, температура, подробностей на целый вечер: я, оказывается, носил всё это в себе и не знал об этом. Оно входит мне в грудь, как ключ, поворачивающийся в замке.
Она всё ещё смотрит на меня.
– Что? – спрашивает она.
Я с трудом сглатываю; у корней волос выступает пот.
– Ничего, – хрипло отвечаю я. – Иди.
Она ещё мгновение смотрит мне в глаза, потом разглаживает юбку, поворачивается и проходит через дверь в коридор четвёртого этажа. Я ненадолго остаюсь на площадке и дышу.
Что это, чёрт возьми, было?
Я занимался сексом с Сатурной?
На кладбище, после занятия?
Это… это меняет всё.
Я, блядь, кончил в неё, а она всё это время делала вид, будто ничего не случилось.
А почему, по-твоему? – спрашивает голос в глубине сознания. Наверное, ей не хочется самой рассказывать, если ты не помнишь.
И всё же. Блядь.
Слышу скрип открывающейся двери, и он выводит меня из оцепенения.
Коридор пуст, освещён двумя настенными светильниками по концам; посередине пол стёрт до бледности за годы хождения. Занимаю место в нише напротив двери, а Сатурна проскальзывает в кабинет и принимается искать что-нибудь, что могло попасть сюда из моей квартиры. Это стало бы нужным нам доказательством.
Я слежу за коридором и думаю о том, что только что произошло на площадке; образы крутятся в голове по кругу, по кругу, по кругу. От одних мыслей у меня почти встаёт: я вспоминаю, какая она на ощупь, как звучала, какова на вкус, как она —
Из-за двери доносится голос Карантиса – приятный, невозмутимый, в котором чувствуется многовековая власть учреждения и которому никогда не нужно звучать громче.
– Госпожа Грейторн. Какой неожиданный визит.
О нет.
Я уже иду.
Тихо толкаю дверь, вхожу и останавливаюсь сразу за порогом, пытаясь оценить обстановку. Карантис стоит у окна в глубине кабинета, сложив руки перед собой, в мантии: рано вернулся с собрания, а может, и не ходил. Он смотрит на меня в дверях и слегка улыбается.
Сатурна возле его стола, в руках книга, которую она, должно быть, только что взяла. На лице достаточно смущения, чтобы всё выглядело правдоподобно: студентка, застигнутая там, где ей быть не положено. Так оно и есть.
– Господин ректор, – говорит она. – Простите. Я нашла эту книгу не на месте в коридоре с документами и решила вернуть, но ваша дверь была открыта, и я не знала, здесь ли вы.
Карантис смотрит на книгу, потом на неё. Коротко улыбается и произносит:
– Как добросовестно.
Тон не позволяет понять, верит он ей или нет.
Он идёт забрать книгу, и я выступаю из-за двери.
Он останавливается и теперь оглядывает меня с ещё большим интересом. Тревоги в нём нет. Он похож на человека, только что нашедшего ответ на вопрос, над которым долго размышлял.
– Профессор Вейл, – говорит он. – Я не знал, что вы сопровождаете госпожу Грейторн.
– Куда она, туда и я, – выпаливаю я. На этот раз это правда, хотя не уверен, что сказать было разумно. Снова спишем на импульсивность, на того боксёра, того бойца, который всё ещё живёт во мне.
– Вот как, – произносит он и опускает глаза на воздух между нами, примерно на уровне груди, на целое мгновение задержав на нём странно сосредоточенный взгляд. Потом поднимает глаза на меня и скалится. Это оскал шакала.
– Хорошо выглядите, – говорит он. – Учитывая тяжесть гриппа, из-за которого вы провели в постели большую часть месяца. Я ожидал худшего.
– Быстро поправляюсь, – отвечаю я.
– Да, это так. Это так. – Он не спеша подходит к столу, отодвигает кресло и устраивается в нём с видом человека, который наконец сел заняться давно предвкушаемым делом. – Садитесь, прошу. – Указывает на два стула напротив.
Ни один из нас не садится.
– Что ж. – Он складывает руки на столе. – Скажите мне, госпожа Грейторн. В этом семестре вы приехали к нам из Фернхоллоу, с Брэкенских островов.
– Да… – настороженно отвечает Сатурна, ведь он и так всё это знает.
– Вы поступили без практических экзаменов. Редкость. – Он слегка склоняет голову. – По моему приглашению, на основании переписки, которую я нашёл… поучительной. – Слово звучит весомо. Он выдерживает паузу. – На первом Полуночном занятии вы зашли дальше студентов, которые уже год работают с завесой. В первый же вечер здесь прочли кость, с которой и у более опытного студента возникли бы трудности.
Сатурна не шевелится. Я тоже.
– Полагаю, я одарена от природы, – отвечает она, вскинув подбородок.
– О, несомненно, дитя моё. Понимаете, я говорю об этом не потому, что обеспокоен, – продолжает Карантис тоном человека, которого именно это и беспокоит. – Я говорю об этом потому, что в Мортис порой учились студенты, чьи дарования далеко выходили за рамки официальной программы. Им шло на пользу то, что мы, пожалуй, назовём более продуманной формой внимания. – Он смотрит на меня, потом снова на неё. – Я хотел бы предложить вам обдумать дополнительный курс обучения. Частные уроки вне стандартной программы.
– Весьма щедро с вашей стороны, – скованно говорю я.
– Предпочитаю считать это благоразумием. – Он не смотрит на меня. Наблюдает за Сатурной с особым терпением того, у кого есть время и кто это знает.
– Вы уже имеете в виду определённого преподавателя? – спрашиваю я, думая, что надеяться на выбор в мою пользу было бы уж слишком.
– Да. Меня самого. И для меня это было бы честью. – Он ухмыляется ей. – Вы не первая студентка, которой я это предложил. И не последняя. Предложение остаётся в силе, торопиться некуда. – Пауза. – Думаю, вы нашли бы в этом немалую пользу. И, думаю, вы уже знаете, что официальная программа сообщает вам далеко не всё, что могла бы.
Последняя фраза остаётся в комнате с нами, как туман. Мне хватает знаний, чтобы читать между строк.
– Госпожа Грейторн как следует обдумает ваше предложение, – говорю я.
– Уверен, так и будет. – Он берёт возвращённую Сатурной книгу, изучает корешок, не глядя ни на кого из нас. – «Костяная доктрина и древние школы». Такого названия в главной библиотеке у нас нет. – Ставит книгу на другую полку, не на ту, с которой она её взяла. – Легко поставить не туда.
Он не поднимает глаз.
– Надеюсь, вы легко разобрались в коридоре с документами, – говорит он. – В первый раз там можно заблудиться.
Нас отпустили.

Коридор длинный и пустой, и, пока идём к лестнице, в нём слышны только наши шаги. Сатурна на полшага впереди; она молчит, я тоже: оба пытаемся осмыслить то, что только что дал нам Карантис.
Доходим до площадки, где на подъёме она зацепилась за ступеньку; она замедляет шаг и поворачивается ко мне. Губы сжимаются, словно ей хочется что-то сказать, но не получается.
И я нарушаю молчание.
– Он видел нить, – говорю я.
– Он смотрел прямо на неё, – отвечает она. – Точно знал, на что смотрит.
А значит, он воспринимает магическое поле на ведьмовском уровне – в Мортис этому не учат. Нет, с этим рождаются, это передаётся по определённой кровной линии. А значит, Лэр Карантис, ректор самого престижного учебного заведения некромантов во всём мире, – не тот, кем кажется по своей должности.
Лэр Карантис – ведьмак.
Думаю о предложении. О частных уроках. О том, как осторожно он всё обставил, как сказал о дарованиях, выходящих за рамки программы, о более продуманной форме внимания. Думаю о человеке, который мог тут же велеть выставить нас из здания за вторжение в кабинет, а вместо этого предложил ей учиться у него.
Потом думаю о том, что Сатурна рассказала мне о морской дамбе. О голосе Карантиса, произносящем: «Я ею займусь».
Вот только как именно займётся – не знаю. То ли уведёт от опасности.
То ли прямо в неё.
– Карантис этого не делал, – говорит она.
– Наверняка мы этого не знаем.
– Нет, – соглашается она. – Но подумай о вопросах. О том, как он их задавал. Он пытался понять, что с вами случилось, а не выяснить, знаем ли мы, кто это сделал. – Она умолкает. – Если бы это сделал он, если бы он тебя убил, то спрашивал бы совсем о другом.
Она права.
Ещё немного стоим на площадке. На лестнице под нами тихо.
– Мы всё ещё не знаем, чего ему от тебя нужно, – говорю я.
– Нет, – отвечает она. – Не знаем. Но он знает, что я ведьма, потому что сам ведьмак, а в таком случае мой секрет с ним в безопасности.
Она смотрит на лестницу, потом выпрямляется; на лице появляется та сосредоточенная решимость двигаться вперёд, которая означает, что она перестала раздумывать и готова действовать. Начинает спускаться, я следом, а мой мозг переключается с Карантиса обратно на воспоминание о кладбище. Рано или поздно придётся сказать ей, что я помню всё о той ночи.




























