Текст книги "Кровь зимы (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Глава 9

Глава 9

– Нет, господин волхв, – голос Корноуха был полон смирения. – Я здесь один. Что делаю? Да, живу. Как получается… здесь тихо. Никто не гонит. Никто не лезет. Боятся. Я? Нет, господин волхв. Я не боюсь. Тут живых нет, а мертвяки… ну, если вдруг, то судьба, стало быть, такая. А куда мне ещё идти-то? Я ж сирота… с ватажниками не поладил, а больше и некуда.

Слух обострился.

Откуда взялись волхвы? Как?

Почему?

Убежище ненадёжно? Но Корноух не потащил бы её в ненадёжное убежище. Да и ладно бы из его шайки кто появился. Но это ж волхвы. Они просто так, из интереса, по пустым домам шариться не станут. Значит… что? Гончие ушли по следу карачуновой твари. Потеряли след? Свернули не туда? Как они оказались здесь?

И волхв явно не один. Голос его глух, и Кая слышит лишь ответы Корноуха.

– Паспорт? Да, господин волхв. Если позволите… с собой… карта метрическая.

– Медленно. Давай, без глупостей, – а вот теперь прозвучало ясно, словно волхв убрал защиту.

Кая старалась дышать очень тихо, сама же прислушиваясь к каждому шороху там, за дверью. Шаги…

– Что здесь? – раздался другой голос, и в нём чувствовалась усталость.

– Да вот… беседуем. Взгляни.

– Встать, – второй отдал приказ. – Руки за голову. К стене. Голову опустить.

Корноух наверняка подчиниться, потому что только безумец рискнёт не подчиниться приказу боевого волхва.

– Не двигаться. Клим, протокол!

– Да ладно, командир, мальчишка чист.

– Уверен?

– Да обычная местная шваль. Сам глянь…

– А это что?

– Остаточные эманации. На затухании уже. Вот. Мой их вообще не улавливает. Это у тебя оборудование поновее, но еще через час-другой и оно…

Стены тонкие. Голоса громкие. И Кая вжалась в стену.

– Небось, за стену хаживает, – Клим говорил спокойно и уверенно. Но, кажется, второго не убедил.

– Это запрещено.

– Это Трущобы, командир. Здесь все так живут. Верно? Как там тебя?

– Герт, – голос Корноухого глух и тих. – Да, господин. Я виноват. Осознаю.

– Видишь, какой осознанный? И чего ты там искал, а, Герт? Или как тебя тут кличут?

– Корноухий.

– Почему не имя? – в голосе командира проскальзывает интерес.

– Потому что суеверные они тут… правда, Корноух?

– Да, господин.

– И что за суеверие?

– Ветер, господин волхв. Сюда пробираются ветра с той стороны. И они могут украсть сперва имя, а потом и душу. Они будут звать, тянуть на ту сторону. И если это случится, то человек уйдёт. А потом вернётся… не человеком.

Стало тихо-тихо. Так тихо, что было слышно, что где-то наверху капает вода.

– Так чего тебе надо было за стеной, а, Корноухий? – весело поинтересовался Клим. Правда, веселье показалось натужным.

– Того же, что и всем… там травки растут. А за них платят. Иногда камушки попадаются или вот тварь какая…

– А иногда и люди тварям, – Клим хохотнул. – Ладно, руки можешь опустить. Командир? Уходим?

– Нет, – голос тяжёлый, и Кая не отказалась бы взглянуть на человека, но вместо этого обняла ноги, притянув колени к груди. Она прижалась к влажной прохладной стене. – Где Рова?

– Надо ли…

– Клим!

– Да понял я, понял… но и вы поймите, командир. Здесь свои порядки. И не надо волновать местных, потом долго проблемы разгребать будем. А если в каждую нору с гончей соваться, это их взволнует.

– Я тебя услышал, – тон был таким, что Каю пробрало. А вот Клима, кажется, нет.

– Услышать услышали, да только пока не поняли… ладно, парень, вроде крепкий. Глядишь, и не обделается. Эй ты, Корноухий, собак любишь?

Гончие.

О них, как и о волхвах, если и говорили, то шёпотом, осторожно. Ветер ведь не только имя утащить способен, но и любое неосторожное слово. А слух у гончих хороший.

Так говорят.

Но нюх ещё лучше.

Цок-цок.

Железные когти касались пола. И звук этот, тихий, пугал сильнее голосов.

Цок-цок-цок… скрип. И ощущение чужой силы. Чужого сердца, что спрятано в груди.

У гончих тяжёлые головы и широкая грудь. Их лапы сильны, и потому гончая способна бежать без отдыха день или даже два. Их блеклая покрытая пятнами кожа прочнее стали, клыки же пробивают и шкуру иглистого волка. Но главное не это. Главное – нос.

Гончая чует ту, иную силу, даже каплю.

Даже полкапли.

– Ищи, девочка, – голос командира ласков. – Давай… вот так. А ты не дёргайся, ничего она не сделает.

Говорят, они чуют всё.

И страх.

И ненависть.

И то, что душа начала меняться. Если страх с ненавистью ещё простят, то при малейшем подозрении на перемены, синеватые стальные клыки просто вцепятся в глотку.

Гончая чихнула и заворчала.

– Тише, девочка… мне тут тоже не нравится. Что скажешь?

А ещё говорят, что погонщика связывают с тварью особым словом. И это слово позволяет ему понимать… всё понимать… а те, в чьих жилах течет Велесова кровь, и вовсе способны видеть глазами тварей, слышать ушами их и даже, при нужде, самим оборачиваться.

В последнее Кая не слишком верила.

– Вот так, умница… не он?

– Я…

– Кто здесь ещё?

– Никого!

– Кто…

– Никого, – голос Корноухого сиплый. – Нет здесь никого… это моя нора! Моя!

Цок-цок…

– Может, я и приводил сюда… баб приводил! Но давно! Раньше!

– Врать нехорошо. Клим, выведи его. Передай Рудому. Но чтоб аккуратно. Узнаю, что вы за старое взялись, разговор иным будет.

– Да, командир…

– Я сказал. Серьезно, Клим. Чтоб ни царапины, ни синяка. Ясно?

– А…

– Пакуйте. В храме побеседуем.

Странный он.

Не то, чтобы Кае случалось встречаться с волхвами. Скорее наоборот, вся её предыдущая жизнь была построена так, чтобы не встречаться с волхвами. Но ведь всё равно странный.

Цок-цок…

– Что, девочка? Тоже чуешь? – а вот когда Клим ушёл, что-то снова изменилось. – Согласен. Это не остатки запаха из-за стены… это другое…

Тихое ворчание стало ответом.

– Спокойно. Давай вдвоём поработаем… ты да я… не спеши. Вот, умница…

Кая задержала дыхание.

Поможет?

Или…

Цок…

Кая теперь слышала не только это цоконье, когтей о камень, но и дыхание тех двоих. И стук их сердец. Такой ровный и… одновременный? Нет, у гончей сердце стучит быстрее человеческого, чаще. Однако при этом оба ритма сплетаются в один рисунок.

Даже красиво.

– Аккуратно… и что у нас здесь?

Найдут?

Найдут… и что тогда? Бежать? Некуда. Сейчас… нет. Дышать. Ровно. Спокойно… думать… что придумать? Она… документов нет. Странно, что у Корноухого есть.

Или не странно?

Если он родился там? Выше. Дальше. Где горят газовые фонари, а полицейские автоматоны следят за порядком. Где у людей есть дом, сад и розы в кадке…

Цок-цок. И ближе. Ближе. Тварь кружит по норе. А человек стоит. Смотрит? Наверняка. Глаз не спускает. Кая бы точно не спускала.

– И тут… надо же… неплохо. Вот знаешь, что меня удивляет? – голос тихий, ласковый даже. – Откуда тебе знать? Ты ж тварь бессловесная, но тем и лучше. Никому не расскажешь, что крамолу несу. Так вот…

Дверь хлопнула. Уходят? В коридор? Дальше? Но голос все одно слышен.

– Если отрешиться от нищеты, которая здесь повсюду, то…

Цок-цок.

– Мы увидим вполне добротные здания. Обрати внимание, насколько толстые здесь стены. Надёжные. Сквозь них дыхание зимы не ощущается. А внутри? Сколько здесь комнат? Две? Три? Пять? Даже сказать сложно.

Кая и сама не могла бы ответить на этот вопрос.

Вообще в Трущобах не принято было задавать вопросы. Но кажется, не только в Трущобах, если этот разговаривает с гончей.

– Остальные завалены хламом, будто и не нужны… но дальше по коридору другие двери, за ними другие квартиры. Много квартир и много комнат. А человек вот один. И ведь не единичный случай. И знаешь, о чём это заставляет думать?

Тихое рычание было ответом.

– Правильно. О том, что когда-то, возможно, совсем недавно, здесь было куда больше людей.

Кая замерла.

– Чем ближе к стене, тем больше этой вот пустоты… что-то занимают вольники, что-то стража. Но в остальном… эти крысиные норы просто существуют. Стоят себе. Памятью. Предупреждением.

Рычание изменилось.

– Туда? – уточнил волхв. А потом Кая вдруг поняла, что они рядом. Вот совсем рядом. Что, пока она слушала этот голос, мягкий, вкрадчивый, волхв со своей тварью сумели подобраться к её убежищу. – Тут…

И сверху заскрежетало.

И звук этот резанул по нервам. Первым порывом было – бежать. Но куда? Стены и вправду плотные. Не прорвёшься.

Сквозь волхва?

Нет. Он сильнее. И явно обучен. А ещё гончая. Кая видела, что гончие могут сделать с тварью. И почему-то подумалось, что и с людьми они не станут церемониться.

Так.

Спокойно.

Паника – дурной советчик. Кровь унять и…

– Вот так… спокойно. Без глупостей… ты не шевелишься, она не трогает…

У твари стекала слюна.

Две нити. Слева и справа, тонкие, прозрачные, с пузырьком воздуха на конце.

У твари была крупная квадратная голова с брылами и розовым носом. И нос этот шевелился. У твари была короткая шерсть, тоже с пятнами, мелкими и крупными. А ещё красные глаза в складках кожи и висячие уши. И пахло от неё…

Не так, как от твари.

– И кто у нас тут?

Человек казался огромным, даже больше, чем гончая.

– Да уж… ты кто? – Кае протянули руку. – Давай, не бойся.

Гончая заворчала.

– Тише. Знаю. Надеюсь, в твоей голове нет места глупостям?

– К-каким?

– Без понятия. Например, напасть на меня?

– Я не дура.

– Отрадно слышать. Тогда Ровы бояться не след. Она хорошая девочка. Сидеть.

Гончая, пусть неохотно, но подчинилась.

– Цепляйся за руку. Давно лежишь? Ладно, не отвечай. Я уже понял, что вы тут не особо разговорчивые.

– Это смотря с кем, – Кая возразила из чистого упрямства.

– Согласен.

Прикасаться к волхву не хотелось. Но Кая вдруг поняла, что от долгого лежания тело оцепенело. И что без его помощи она, конечно, выберется, только выглядеть будет жалко.

Нелепо.

Почему-то не хотелось.

– Кая, – сказала она и, потянувшись, ухватилась за пальцы. Точнее за толстую шкуру боевой перчатки. Волхв легонько дёрнул, вытаскивая из норы, и она на долю мгновенья повисла на этой руке.

– Извини, – он поставил её. – Кая… сразу имя? Не прозвище?

Он был…

Он был. Это факт. Крыс говорил, что в жизни нужно оперировать фактами. Факт – её поймали, но… задержали ли?

– Я не верю в эти сказки.

– Что само по себе удивляет. Хорошо. Раз уж так, то можешь называть меня господин Белогор.

Господин? Кая хмыкнула и велела себе заткнуться. Пускай. Язык не отвалится.

– Что ты здесь делаешь, Кая?

Он был довольно крупным. И массивным. Правда, она тотчас сообразила, что это из-за доспеха. А вот доспех хорош. Такого даже в каталогах видеть не случалось.

– Прячусь, – Кая заставила себя отвести взгляд от черненого нагрудника с выбитым по краю узором. Ещё неправильно расценят.

– От кого же?

Его, кажется, забавляла ситуация.

– От вас.

– А есть причина прятаться от волхвов?

– Всегда есть причина прятаться.

Лица вот не разглядеть. Он не собирался откидывать мерцающую плёнку забрала. Да и голос из-за шлема выходил глуховатым.

– Извините, господин Белогор, но здесь, в Трущобах люди так привыкли. Сюда редко заглядывают с добром…

И на забрало не надо пялится. Лучше вовсе не смотреть на волхва. Тогда… на гончую? Тоже здоровая. Когда сидит, то голова вровень с лицом Каи получается. У гончей лапы толще, чем у Каи руки. И нос этот, розовато-белый, пятнистый, шевелится. И сама зверюга тянется к Кае, а потом, словно решившись, тычется в ладонь. И широкий язык скользит по пальцам.

Чтоб.

Кая руки ободрала, правда, так и не поняла, когда и где.

И этот язык, одновременно тёплый и влажный, собирает с рук грязь. Странное чувство. Смешное.

– Надо же… ты ей нравишься, – волхв коснулся шлема. – Кая, стало быть… имя красивое.

Собака выдохнула в руку и поддела мордой, будто хотела, чтобы Кая… что? Что ей надо? Пальцы сами скользнули по шкуре. И вовсе не железная. Теплая. Мягкая.

– И сама ты интересная… очень… так, а давай-ка кое-что проверим, а?

– Я не хочу…

Кая дёрнулась, но пальцы волхва крепко обхватили запястье.

– Это совсем не больно. Просто у моей девочки характер не самый добрый. А чтоб она к кому-то сама ластилась? Нет… это… это более чем интересно. И заслуживает внимания.

Он заставил поднять руку, а в его собственной появился портативный анализатор, игла которого пробила кожу на пальце.

– Больно, – проворчала Кая, понимая, что больше ничего не может сделать.

– Немного. Сам это никогда не любил, но… а руки у тебя здешние.

– Это как?

– Грязные. В трещинах и с занозами… видишь ли, некоторым отпрыскам благородных семей жить стало скучно. Вот и придумали забаву. Сбегают из дому, прячутся в трущобах. Играют в нищих. Выживают на спор. Кто день продержится, кто два. А кто неделю.

Что за ерунда?

Кому такое может в голову прийти.

– И я, признаться, сперва подумал, что ты у нас из таких, если гончая приняла… но нет. Руки не врут. И кожа… обветреная. Волосы… – он зажал прядку в стальных пальцах. – Сама стрижёшь?

Какое его собачье дело?

Нет, собака так-то вот рядом. И странно, но собака больше не пугает.

– Не спеши. Анализ занимает некоторое время… а база большая. Сейчас выявим… – он замолчал, и Кая затаила дыхание.

Волхв – это не жрец, но…

– Интересно, – волосы отпустили. А потом раздался тихий скрип, выдававший, что далеко не все сочленения доспеха смазывали одинаково хорошо. Но плёнка защиты мигнула и погасла. А лицо волхва оказалось перед лицом Каи.

Глаза…

Рыжие.

Разве бывают рыжими глаза? А они не карие, а именно рыжие. Яркие, как огонь в камине. И живые. И смотрят с любопытством.

Искренним.

А ведь он молод.

Старше Корноухого, пожалуй… и старше самой Каи. Наверное. Но всё равно молод. Лицо чистое. Ни пятнышка, ни шрама… хотя нет. Шрам есть. У виска. Тонкий-тонкий, если не приглядываться, то и не заметишь.

А кожа белая.

Волосы тоже рыжие, огненные. Мокрая прядка упала и прилипла ко лбу.

– Очень интересно, девочка Кая, которая прячется в Трущобах, – Белогор чуть наклонил голову. – Или Ладимира Ладимировна Скопина?

Сердце ёкнуло.

Крыс… выходит, Крыс не ошибся?

– И что мне теперь с тобой делать, а?

Глава 10

Глава 10

Пусто.

И гулко.

Каждый звук рождает эхо. И Каю это пугает. Она не привыкла, чтобы пространство было настолько пугающим. И свободным. В нём, в этом зале, не спрятаться.

А вот волхв ступал ровно. И кажется, его ничуть не смущал грохот шагов, им производимый. Рядом цокала когтями гончая, причём держалась она рядом с Каей, время от времени поднимая крутолобую башку свою. И тогда на Каю смотрели нечеловеческие умные глаза.

– Спокойно, – Белогор остановился. – А то у тебя сердце сейчас выпрыгнет.

– Здесь всё… большое.

– Это да, – он задрал голову. – Главный храм, как-никак.

Именно.

И меньше всего Кая ожидала, что приведут её именно сюда. Что вообще всё пойдёт так.

Там, в норе Корноухого, волхв задумался на мгновенье. Потом свистнул и, не выпуская руки Каи, сказал:

– Идём. Хочешь жить – помалкивай. Ясно?

Кая кивнула.

И гончая тоже кивнула.

Пошли втроем.

На лестницу.

На улицу.

– Командир… – тот, другой, голос которого Кая узнала, кинулся наперерез.

– Потом, – Белогор поднял руку. – Мальчишку в центр. В изолятор. Не пускать. Не трогать. Накормите и воды дайте. Поиски сворачивайте. Я буду позже.

– Но…

– Позже! – рявкнул Белогор так, что Кая застыла, впрочем, рывок заставил двигаться. В нутро самоходной машины её практически впихнули. – К храму! Центральному! И быстро! Давай… а ты садись.

Причём было не понятно, кому это сказано: Кае или гончей, которая как-то оказалась рядом. Впрочем, когда повозка вздрогнула, зашаталась и пришла в движение, Кая и сама с огромной радостью плюхнулась на узкую скамью. Белогор сел рядом. Руку он так и не выпустил.

Боится, что Кая сбежит? Куда ей деваться? Внутри машины тесно и вообще она не дура, понимает, что собаки бегают быстрее людей. А уж такие – и подавно.

– А теперь послушай, девочка, – он на что-то нажал, и над доспехом его возник лиловый купол. Он накрыл и Белогора, и Каю, и гончую тоже. Впрочем, та и ухом не пошевелила. Положила морду на лапы, прикрыла глаза и, кажется, вовсе уснула. – Времени у нас осталось мало. Я дурак. Надо было личным проверять, а не штатным…

Кая не очень поняла. И волхв вздохнул.

– Штатный связан с центральной базой храма. Ты же числишься в пропавших. И за обнаружение твоё назначена награда. А стало быть, сигнал система подаст. И как думаешь, сколько времени уйдёт на то, что твоей почтенной бабушке сообщат радостную весть?

Кажется, и у него не было иллюзий по поводу княгини Скопиной-Волковой или как её там.

– И уж что она предпримет, я не знаю. Зато знаю, что твое воскрешение многие планы нарушит. Поэтому на нашей базе, куда я должен тебя привезти до выяснения обстоятельств, ты долго не протянешь.

Он поморщился.

– Скорее всего тебя объявят «имеющей сходство» или «предположительно соответствующей профилю крови». И оставят при храме до особого рассмотрения. Может, передадут в другой.

– И сколько будут рассматривать? – уточнила Кая.

– Долго. Достаточно долго, чтобы ты не дожила до получения официальных результатов экспертизы. Жрецы знают, когда торопиться не стоит.

А сам он?

Он не жрец? Или волхвы – это другое? Раньше Кая об этом не задумывалась.

– А куда ты меня везёшь?

– Туда, где можно пройти экспертизу быстро и такую, что даже Великий князь не рискнёт её оспорить.

– В… храм?

– Именно. Скопины – дети Переплута. И не просто, но последние его дети в мире живых. А сколь знаю, твоих брата с сестрой он не принял. Дважды приходили. Как положено. С дарами, со жрецами, со службой во славу. Но отклика не было. Может, и на твой зов не откликнутся. Но ты постарайся. Если он всё же признает тебя, то…

– То меня не убьют?

– Во всяком случае, не сразу, – улыбка у Белогора весёлая, прям как у Корноухого, того, прошлого, который ещё умел улыбаться. – А дальше… князю нужен сильный род. То, что Скопины оставят бастион, ещё не значит, что Волковы сумеют его удержать. Они сильны, да, но… одной силы там недостаточно. Рисковать князь точно не пожелает. А это значит, что по крайней мере один союзник у тебя будет.

Род, возможно, Великому князю и нужен.

Но нужна ли сама Кая?

Об этом она думала, стоя перед огромной каменной статуей. И сердце её колотилось быстро-быстро.

– Давай, девочка, – Белогор подтолкнул её в спину. – Времени немного. Я отвлеку служителя. Порадую большой удачей нахождения тебя. А ты постарайся договориться.

– Постой… постойте, господин Белогор, – Кая спохватилась. – Я не знаю, что мне делать.

– Делать? Дай руку.

И снова дернул, не дожидаясь, когда она сама протянет. А потом клинок перечеркнул ладонь, выпуская кровь.

– Иди. Коснись его… и позови.

– Я не знаю молитв!

– Я тоже, – улыбка его стала ещё шире.

Все-таки боевые волхвы должны быть серьезней.

Да и как возможно, чтоб молитв не знал? Они ж при храмах. Как можно жить при храме и без молитв?

– Просто позови. По имени. И дальше сама поймешь. Или нет.

Он её толкнул в спину, и так, что Кая не удержалась, пролетела и упала бы, если бы не выставила руки. И раскровавленная ладонь коснулась постамента.

Белого.

Гладкого.

Теплого… и даже горячего. Кая убрала руку, обернулась, но волхва уже не было. Куда подевался? И как ей звать? Как вообще зовут богов?

Там, в старом храме, который доживал век в Трущобах, идолы были вытесаны из дерева. Черные. Уродливые. И похожие друг на друга. А в сумраке, который редко тревожили свечи – дорого слишком – они и вовсе казались отражением одной и той же фигуры, размноженным в уродливых зеркалах.

Здесь же…

Кая задрала голову.

Солнечник. Она вдруг вспомнила, что Крыс рассказывал про этот камень. Из него сложены палаты Великого князь. И стены родовых Бастионов.

И храм вот.

И боги.

Камень этот вбирает силу источника Живы, а потому ни одна тварь не способна коснуться его без последствий. И Кая одернула руку, уставилась… нет, ничего.

Совсем ничего. Рана и та чудесным образом затянулась. Как такое возможно-то? Или… и её капли крови впитались в камень, слегка окрасив его розовым. А дальше-то что?

Звать?

И ждать, что отзовутся? И как она поймет, что отозвались?

– Ты… Переплут? – она задрала голову. Статуя была огромной. Она изображала человека, только очень странного. Он был бос и одет просто, пожалуй, как одевались многие там, в Трущобах. Но край драной рубахи – кто обряжает статуи в рванину? – был украшен шитьем. Причем так, будто по-настоящему, будто кто-то взял и вышил каменной нитью каменный же узор. А на плечах Переплута лежала широкая цепь, позолоченная, на груди виднелся круглый диск со странным узором, будто кто-то взял и навыводил кривых линий. И они вот, как диск, сияли позолотой.

Или даже золотом?

В золоте блестели камушки. Мелькнула мысль, что и одного такого хватит, чтобы купить дом да в хорошем месте, куда не дотягиваются проклятые ветра. Мелькнула и исчезла, потому что Кая зацепилась за взгляд статуи.

Живой.

Он смотрел на неё, этот каменный бог, с лицом, которое менялось на глазах. Вот легкое детское с пухлыми щеками и пышными ресницами.

И тут же – вытянутое, старческое… или юношеское, как у Корноуха до его похода… и снова новое, другое. Теперь Переплут примерил лицо волхва, но тоже ненадолго, стряхнул его, как показалось, с раздражением, нацепив ещё одно.

Крыса?

Откуда…

– Ты – не он, – сказала Кая, выдержав насмешливый взгляд. – Я не знаю, как нужно говорить с богами. Там, где я жила, о вас редко вспоминают… и наверное, это плохо. Наверное, я должна была приходить, молится, приносить подарки.

Смешок раздался за спиной.

Кая обернулась.

Никого.

– Хотя… я вообще только недавно узнала, что… если это правда, конечно… наверное, правда. Крыс мог бы ошибаться. А вот волхв… он притащил меня сюда. Просить благословения.

– Так проси, – голос был тихим.

И принадлежал человеку, который все-таки обнаружился за спиной Каи.

Жрец?

Нет. У жрецов красивые одеяния, расшитые рунами. А этот… этот в холщовой рубашке с пятнами, босой и штаны тоже грязные. Волосы светлые в хвост собрал, перехватив простой веревочкой.

Храмовый служка? В одной руке вот ведро держит, а в другой – палку, тряпкой обмотанную. И пахнет от самого пылью, грязью и едким дешевым мылом.

– Я не умею просить, – ответила Кая.

– Совсем?

– Совсем. Да и… к богам приходят с подарками. А я вот…

– Что, совсем ничего нет?

– Не знаю. А что дарят?

– Ты же сказала, что с подарками приходят. Значит, тебе и знать, чего дарят.

– Я… ну, у нас всякое. Кто-то украшения. Или цветы вот. Кости зимних зверей… шкуры опять же. Травы ценные… что у кого есть.

– А у тебя что есть?

– У меня… чужая ненависть. Пойдёт?

– А и давай. Попробуй.

– Как-то это… вдруг он обидится?

– Он не обидчивый.

– Откуда тебе знать? Ты тут давно служишь?

– С рождения, считай, – парень ловко размотал тряпку и бросил в ведро.

– Родители продали?

– Подарили.

Ещё лучше. Кая слышала, что наверху есть такой обычай, что, когда детишек много, то храмам дарят, чтоб те кормили. В Трущобах дети тоже имелись, но там редко кто до года доживал, а уж чтобы старше – и того реже.

– И как это делают обычно? Ну, дарят? Здесь вот?

– Обычно… – парень задумался, но ответил. – Обычно является там князь или княгиня, если Великая, то в сопровождении боярынь и дочерей их, и с прочей свитой. Если попроще, то обходится дворовыми девками, но все из себя нарядные, красивые. Песню поют приветственную, иногда хороводы крутят или ещё чего. К ним выходит жрец или жрица. И тогда вместе произносят молитву, воскуряют благовония, а потом оставляют у ног дары всякие и разные. Драгоценные. Золотые украшения там или серебро, кому что по чину. Каменья всякие. Иногда – цветы, но редкие. Чем реже, тем дороже. Великая княгиня особый сад держит, где такие цветы, которых больше нигде в мире и нет. Птиц ещё дарят, овец или коз, козлов тоже, особенно Перуну. Быка могут поднести, но это уже не женщины, это воинский дар. Как и клинки… а! Ткани можно. Рушники расшитые или рубахи, или поневы… в общем, кто во что горазд.

Сложно.

Кая вытащила крохотный флакон. Это… дар? Всякий и разный? Точно не драгоценный. Но кто во что горазд. Может, лучше монету? В ней золото, но это как-то неправильно, что ли? Это ж бог, а не шлюшка, которая за золотой удавится и подругу удавит.

Она зубами вытащила пробку.

А потом…

Пусть у неё нет такой красивый клинок, как у волхва, но тоже есть.

– Правильно! Кровь – лучший дар, но если своя. Сама порежешь? Сама давай, – служка не спешил уходить. – Дар – это не вещь, это когда сама, по своему почину и собственному желанию. Тогда услышат…

Кто?

Этот вот каменный, снова сменивший лицо? И очередное кажется смутно знакомым, пусть Кая и не способна понять, где и когда его видела. Но видела! Точно видела! И вглядывается в это лицо жадно, надеясь, что мертвое болото памяти вдруг да оживёт.

Только оно не оживает.

Не спешит.

И Кае остается сглатывать слюну.

– Здравствуй, Переплут, – голос звучит сипло, а рукоять ножа становится мокрой от пота. И сердце в груди забилось, заухало. – Я… я пришла к тебе. Я не умею приносить молитвы. И подарка тоже нет, чтобы достойного… точнее вот…

Она посмотрела на клинок.

На руку.

И полоснула по ладони. И на сей раз было больно. Настолько больно, что Кая прикусила губу, чтобы не заорать. А когда рука коснулась не подножия, но ноги статуи, боль стала вовсе неимоверной.

Будто кислотой плеснули.

И Кая зашипела.

– Я… отдаю эту кровь по доброй воле, – выдавила она из себя. – Если примешь… и вот…

Пальцы, стискивавшие флакон, побелели. Но Кая заставила себя вытянуть пробку зубами, а потом перевернуть и тряхнуть стекляшку так, что черное густое содержимое вывалилось прямо на босые Переплутовы ноги.

– Прими. И… если сочтешь дар достойным, отзовись. А если нет, то нет… но тогда меня, кажется, убьют. Так мне говорят все. Впрочем, думаю, что даже если ты отзовешься, меня все равно попытаются убить…

– Всенепременно, – ответили ей всё так же из-за спины. – Но ты же умная девочка и не позволишь?