Текст книги "Кровь зимы (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

– Меня заберут. Тебе дадут награду. А завтра свои же зальют это золото тебе в глотку, – Кая вперилась взглядом.

Глаза у него красивые. Чёрные, блестящие.

Были.

Теперь в этой черноте мелькали алые искры безумия.

– Стукачей не любят, Корноух…

– У меня имя есть.

– Герт, – Кая кивнула. – Я знаю. Я…

– Куда тебя проводить? – пальцы разжались. И она могла бы выдернуть руку, но не стала.

– А проводишь?

– Наверное. Не знаю… дурь в голове эта… иногда мозги вообще отшибает.

Он вдруг рванул вперед, и вбок, и пальцы снова стиснули руку Каи, а потом она упала. И Корноух навалился сверху. Лицо его оказалось рядом. А в глазах почти не было красноты.

– Не шевелись, – прошептал он в лицо. – Они Сиринов выпускают. Уши заткни.

И словно опасаясь, что Кая не послушает, сам прижал её ладони руками. Навалился, вдавливая в крышу.

– Тихо лежи… тихо-тихо… ты была белой, когда я впервые тебя увидел. Такой белой, как… как сахар… мамка купила мне сахару. Представляешь? – его голос вполз в уши за мгновение до того, как над кварталом пронёсся низкий пробирающий до костей звук. – Или не купила. Может, клиент заплатил… она была изрядной мастерицей. Если б ещё не пила… мы когда-то жили там, в чистом городе. Я помню. Она говорила, что не могу помнить, что слишком маленьким был. Но я-то знаю, что помню. И дом наш. И сад… и всё прочее тоже.

Звук сменился другим, высоким, словно плачет кто-то и так надрывно, что нет сил слушать. Встать бы и добраться, убаюкать, уговорить замолчать.

– Тише… у нас были розы… большой-большой куст роз в горшке, тоже большом. Белые. Красивые настолько, что тебе и не рассказать. Я их во снах вижу. Видел. Теперь нет. Ничего больше нет…

Глава 7

Глава 7

Кая видела, как взмывает стальная фигура Сирина. И крылья его, выкрашенные в белый и алый, раскрываются, заслоняя солнце. И потом вспыхивают, вобрав яркий его свет. Сирин сам начинает светиться. В стальной утробе его бьется механическое сердце, выплескиваясь песней.

И в ней нет ничего, даже отдаленно похожего на хриплый вой автоматических шарманок.

Нет, этот голос живой. В нем шелест?

Шёпот.

Зов.

Ближе, ближе… он требовал подойти ближе, потому что только так можно услышать все. Насладиться. Коснуться чуда.

Этот голос обещал.

И сводил с ума, этот зов. Кая попыталась вывернуться, стряхивая ладони с ушей. Ей нужно было услышать! Нужно было понять! Сирин знал! Что-то очень важное! Что-то настоящее! Про неё, а…

– Тихо! – Корноух тряхнул, и голова Каи ударилась о крышу.

Резкая боль в затылке помогла стряхнуть наваждение, и Кая уже сама вцепилась в руки Корноухого, которые показались вдруг единственно настоящими. Мир размывало, границы разума размывало. Песня, пробиваясь захватывала, манила, требовала подчиниться, приблизиться…

– Лежи! Пока я тебе сам бошку не свернул! – он оскалился и задышал, тяжко и сипло. А глаза налились краснотой. Та расползалась по краюшку, расцветала узорами.

Интересно, что в песне Сирина слышал Корноух.

– Тише… пожалуйста. Я и так себя еле… еле держу.

А вот её отпускало.

– Это из-за дурман-корня, – Кая вцепилась зубами в губу и прокусила её. Боли не почувствовала, но вкус собственной крови придал сил. А ещё, если заговорить, то песня в голове стихает. И желание откликнуться гаснет, оставляя легкое удивление – как это она едва не попалась. – Зачем ты его жуёшь?

– Все жуют, – пусть не сразу, но ответил Корноух.

– А ты не жуй.

– Я… не хотел, но как-то вот тошно стало. А с ним как-то легче. С ним не страшно.

– А ты боишься?

– Конечно.

Дикий вой донёсся откуда-то снизу? Издали? Оттуда, где были люди и треклятый Сирин. И тут же вой сменился рёвом. Следом по воздуху прокатилась волна жара, и Корноухий закрыл рукой рот Каи.

– Лежи. Молчи. Они сейчас получат своё.

Кто? Но так ли это важно.

Загрохотало. Часто и дробно. Значит, заработали стрелки. Дохнуло льдом. Эта сила показалась родной, близкой, но она в миг была стёрта другой.

– Просто лежи. Они уйдут и тогда я тебя отведу. Куда захочешь, туда отведу… Крыс прав. Тебе нельзя со мной. Нельзя… мне уже недолго осталось… я знаю. Знаю правду.

Глаза, разукрашенные алыми прожилками безумия, были близко. И рука зажимала рот. Аккуратно, оставляя возможность дышать. Но кожа касалась кожи… и взгляд этот.

Он ведь неплохой, Корноухий.

Он приходил к Крысу, потом уже, сам приходил, без матери. Приносил разную ерунду из той, что порой получается найти у Стены. И он первым вывел Каю к этой стене. И шёл горделиво, показывая, что он тут хозяин. А потом, заслышав голоса, утянул куда-то в трещину, одну из многих, которые разодрали каменную плоть Стены. И велел:

– Сиди. Не дыши. Ватажники. Может, нормальные, а может, дурноватые… не угадаешь. Мамка говорит, что к тем, кто с той стороны приходит, лучше не лезть.

И Кая сидела. Дышать дышала, но через раз, опасаясь выдать себя. А он, встав между ней и голосами, выглядывал наружу. И потом отвёл домой.

– Я… – она знала, что Корноухий не обрадуется, но и удержаться не смогла. – Я помогу…

Губы под его ладонью шевельнулись, и он понял. Он научился понимать её лучше, чем кто бы то ни было. Вот только не успел.

Ей понадобилась всего капля силы, которая просочилась под кожу.

И краснота погасла.

Он всё-таки почуял что-то, дёрнулся, пытаясь отстраниться, но поздно.

– Я помогу, – сказала Кая на ухо, пусть он уже и не слышал. – Я просто помогу…

Хоть кому-то.

Выбравшись из-под тяжёлого тела, Кая всё-таки не удержалась, подползла к краю крыши. Она знала, что другие тоже смотрят. И те, внизу, это знали.

Чёрный дым расползался по улице, укрывая развороченную тушу пожарного голема. И рукава гидрантов казались кишками, которые вывалили прямо на брусчатку. Запутавшись в них, мёртвый и безопасный, распластав крылья, лежал Сирин. А чуть дальше, уродливая и в то же время притягательная, – тварь. Кем она была?

Знала ли её Кая?

Видела ли раньше?

Твари умеют притворяться людьми, так говорят. Или правда в том, что все твари – это изначально люди? Как жена Крыса? И как узнать тогда?

В этой вот не было ничего человеческого. Длинное вытянутое тело. Длинные вытянутые конечности, с длинными же когтями, что пробили чей-то щит. Он так и лежал, притягивая тварь к земле. А волхв, наклонившись, дергал щит, пытаясь освободить его. Кажется, ругался.

Второй поднял башку твари, которая крутилась на седых космах, как на веревке.

Старший из пятёрки волхвов махнул рукой, указывая куда-то вперёд. Ему ответили, но не слышно что. Возражали? Тот, с башкой, сунул её в короб. Старший же развернулся. Снова взмах, уже в другую сторону. Стоит далеко и не понять, что и кому он… а нет, хриплый лай заставляет пригнуться, скрыться за парапетом.

Гончие.

Пара на сворке. И молодые волхвы с трудом удерживают тварей. Они даже издалека кажутся огромными и опасными. Гладкие тела переливаются, под тонкой шкурой ходят мышцы, требуя одного – чтобы их отпустили.

Карачунову тварь они чуют сразу.

Поворачиваются. Замолкают ненадолго. Розовые носы вбирают запах крови и силы, а потом следует команда, очередной взмах руки и гончие получают свободу. Правда, теперь гончие не бегут. Они крутятся на месте, массивные головы их опускаются, повислые уши почти касаются земли, хвосты нервно крутятся и видно, что твари озадачены. Но вот та, что чёрной масти, поворачивается влево. Ненадолго отрывает голову, чтобы повести ею из стороны в сторону и снова опускает, приклеиваясь к земле. А потом идет вперёд, рысью.

Короткий рык.

И лай. Такой, звонкий, мерный, который означает, что след взят. Чей? Кая не знала. Главное, что этот след уводил дальше, в другую сторону от стены.

Вторая зверюга, описав широкий круг, поглядела вслед первой, будто сомневаясь, потом снова прилипла к земле и да, двинулась за ней.

Вот и хорошо.

И ладно.

Кая отползла от крыши.

А тварь была сильной, если умудрилась достать Сирина. Но теперь волхвы не успокоятся, пока не найдут её логово. Нору Крыса, точнее то, что осталось, они тоже разворотят, как и все ближайшие дома.

В общем, им будет явно не до Каи.

И ей бы уйти, пользуясь передышкой. Она может уйти. Корноухий… очнётся. И будет зол, конечно, но Кая ему ничего не должна. Так почему же медлит?

– Больно не будет, – сказала она, усаживаясь рядом. И тело перевернула на спину, уложив голову на бок, чтобы слюной не подавился. Приподняла веко, покачала головой. Вот говорили ему, не связывайся. А теперь… растопырив пальцы, Кая легонько надавила на веки.

Вдохнула.

И выдохнула.

Из живого человека силу тянуть – это не совсем то же, что из машинного концентрата. Сколько же намешано всего… ярость живая, сильная.

Её Кая заберет.

Второй рукой она вытащила коробку и пузырёк с нулёвкой. Вот так, теперь ниточку… хорошая у него ярость. Ослепляющая. Такая с лёгкостью лишит разума, достаточно будет пары капель. Пригодится.

А вот то, тёмное, это корень.

Это отдельно.

Отсечь поток получилось на диво легко, и Кая, подумав, что жизнь – вещь сложная, достала ещё один пузырёк. Конечно, раньше она не пробовала запечатать не эмоцию, а отраву, но почему бы и нет?

Тёмная какая.

Чёрная. С глянцевым отливом. И эта чернота ещё не успела разрастись, хотя и вытягивалась неохотно. Ничего. Кая справится.

Кая упёртая.

– Бестолочь, – Корноух накинул на плечи Каи толстую шкуру. Старую. От неё пахло пылью и ветошью, и всё одно самую малость – цветами. – Надо было уходить. А если б они поднялись?

– Не поднялись же, – шкура принадлежала неведомому зверю, но очень давно.

Мех свалялся, местами и вовсе облез, но всё одно под шкурой было тепло.

– Сейчас огонь разведу… вот в кого ты такая безголовая, а? – Корноух покачал головой. – Но… спасибо.

Он выдавил эти слова и спешно отвернулся.

– Я в первый раз, как попробовал, думал, что просто вот… как все… все жевали, а я чем хуже? Не хуже. И это ж не всерьёз. Так, посмотрю, что вообще такое. А потом, если не понравится, то и не буду. Я ж не дурак, становится, ну, как те, кто… ну, ты поняла, да?

– Поняла, – Кая завернулась в шкуру.

Темно.

Ночь в Трущобах – особое время. Опасное для одних. Дающее возможности другим. Кто-то прячется, кто-то выходит на охоту. И не всегда это люди. Стена высока, но… никто из живущих здесь давно уже не верил в её надёжность.

Там, на крыше, Корноух лежал долго. И она, подумав, что спешить особо некуда, вытянулась рядом. Вдвоём всегда безопаснее. Кажется, она и придремала. И видела во сне что-то такое, полное серого льда, но при этом совершенно не страшное. А очнулась от прикосновения.

– Что ты со мной сделала? – Корноух взял её за горло и сдавил. – Я же говорил, чтоб ты не лезла в мои мозги!

Ей даже на мгновенье показалось, что он решится.

Убьёт.

Убить человека легко, и Корноуху случалось. Она это знает наверняка. И её он мог бы. Но не стал. Разжал руку, сгорбился и заскулил, как-то совсем по-собачьи. А Кая села и потрогала горло.

– Я забрала ярость, – сказала она.

– Зачем⁈

– Она тебя убивала. Я забрала не всю. Нельзя забирать всё. Пустота будет, а она серая. Когда пусто, то нехорошо… – сложно рассказывать о том, что ты знаешь, что видишь, а другие не понимают. Кая никогда не умела объяснять нормально.

Да и кому объяснять было?

Крысу?

– И дурман тоже. Я не трогала тебя.

– Ты видела?

– Что?

– Видела⁈ Ты видела, какой я?

– Я не вижу. Чувствую. Ярость внутри, – она протянула руку, но Корноух не позволил прикоснуться, отшатнулся. – И ещё ненависть. Черноту. Другое. Разное. Плохое. Успокойся. Больше не буду. Дальше сам.

– Сам, – он вздохнул и, почесав оттопыренное ухо, спросил вдруг. – Есть хочешь?

– Хочу.

– Тогда пойдем. У меня тут нора поблизости. Отсидишься. А утром отведу, куда скажешь.

Надо было бы отказаться, но Кая кивнула.

Ночь – не самое лучшее время, чтобы соваться в верхний город. Да и храм закрыт. Скорее всего. И она устала.

А с той стороны снова ветер колобродит. Кая слышала его, пусть не так ясно, как Сирина, но всё же. Ветер скребся о стену, шептал, стонал и плакал. Он пробирался в щели, которых много.

Он приносил мертвый лед, растертый в крошку.

И часовые, которым выпало стоять, кутались в плащи да молились. Крыс рассказывал, что в такие ночи на стене молитвы особенно искренни. И от них, а ещё от веры, ярче разгорается пламя в глазах сторожевых Идолов.

Пришлось спускаться.

На улице все ещё пахло дымом. Он, черный и едкий, стлался по земле, добавляя в здешние запахи вонь сгоревшего голема. Кровь? Нет, побитых людей Кая не видела. И значит, тварь просто-напросто не успела. А Волхвы умели охотится.

Где они?

– Тихо, – Корноух удержал за руку, когда она сунулась было в переулок. – Не надо и близко. Они теперь дня два тут торчать будут.

– Откуда ты…

– У меня дед из волхвов. Был.

– Ты не говорил.

– А толку… он погиб, потом уже, после отца. А мама вот… не справилась. Тут же волхвов не любят. Дед говорил, что меня в храм пристроит, что там и без дара люди нужны, но…

Но не те, кто вырос в Трущобах.

– Протокол там подробный. И чем выше уровень твари, тем большую площадь будут проверять. А если она, как ты говоришь, Сирина сбила, то… не лезь.

И Кая послушалась.

А Корноух попросту потянул её дальше.

– Нора у стены, но… о ней и мои не знают, – он подтянул Каю ближе к себе, и она сама не поняла, как и когда взяла его за руку.

Как раньше.

До того, как он начал сходить с ума.

– У стены много пустых… – сказала она, потому что, стоило замолчать, и в ушах снова звенела песня Сирина.

– Много. С каждым годом все больше. Я когда искал, на логово хмыжников наткнулся. Чуть не порвали, – он почесал шею, на которой, если присмотреться, виднелись шрамы. – Но это ничего. Там, главное, вниз не лезть. Внизу, по подвалам, ледяные корни ползут, так что…

Стена виднелась вдали серой громадиной. То тут, то там над нею вздымались языки пламени, впрочем, ненадолго. Ветер ныне набирал мощь, и потому пламя, выплеснувшись на волю, склонялось, а потом и вовсе гасло.

– Старший думал там склад поставить, а… – но Корноухий, окончательно оправившись, шел бодро. И Кая рядом с ним.

Почему-то было даже спокойно.

И дошли они без приключений. Разве что у самой стены, скатившись с неё, ледяной ветер ударил в лицо, закружил, лизнул щеки жестким языком, да и одарил напоследок снегом.

– Тьфу ты, – Корноух отряхнул снежинки с волос. – Ничего… сейчас вон согреемся. Там и печка есть, и шкура…

Не соврал.

И печка имелась, маленькая, алхимическая. И шкура, в которую Кая теперь куталась.

Глава 8

Глава 8

– Сядь куда и не маячь, – проворчал Корноух, нервно оглядываясь.

Кая и не собиралась.

Она поплотнее завернулась в шкуру, пытаясь согреться. Холод отступал, но не сменялся теплом. И ощущения были не из приятных. Внутри в крови ещё жила чужая чернота, не опасная, скорее раздражающая. На языке она проступала горечью. И с каждой минутой эта горечь становилась всё более яркой.

– На, – Корноух сунул кружку. – Пей пока. На тебя глядеть страшно.

– И не гляди.

Кружку Кая взяла.

Теплая. Мятая. И старая. Все здесь старое.

Вход в нору Крыса скрывался за старой рассохшейся дверью, к которой вела каменная лестница. Сама лестница покрылась трещинами. В некоторых проглядывали серые искры льда, предупреждая, что ветра сюда заглядывают часто. Что вовсе они обжились, освоились, и людям надо быть осторожней.

Дом оставили давно.

Узкий и длинный, в несколько этажей, он стоял слишком близко к стене, почти вплотную. В узкой щели, что все-таки оставалась между стеной и домом, замерзли старые лозы.

Пустые окна были заколочены.

Кажется, поверх досок и печати имелись, стало быть, когда-то в этот дом пришла сперва беда, а потом и волхвы. Они и вычистили тварей, а потом закрыли, заперли осиротевшее жилище. И знак поставили, для прочих.

Прочих почти не было.

Но вот в самом доме оказалось вполне себе и неплохо. Лестница вывела в узкий коридор, а уже тот – в другой коридор.

И на очередную лестницу.

А там снова дверь, но добротная, явно Корноухом сделанная.

И комнатушка, заваленная хламом. С виду нора казалась заброшенной и старой, но это если не принюхиваться. Запах… запах был другим. Не только пыли, но и еды, пота.

Живого человека.

Теперь этот человек возился с печью и ворчал:

– И не буду. Больно нужна. Тощая. Страшная. Одни глазища…

Говорил Корноух тихо, незло и привычно даже, почти как раньше. Давно. Как же это давно… он тогда был тощим и, как сейчас, лопоухим.

Они ходил к стене, а после и за стену выглядывали. Далеко не забирались, но находили всякое. И уже Герт тащил добычу к вольным охотникам, а Кая, укрывшись в очередной щели, ждала, когда он вернётся. И он возвращался.

Всегда возвращался.

Высыпал монеты, а потом разбирал на две кучи. Всегда одинаковые. Тогда это казалось единственно правильным. Это теперь Кая знает, что многие урезали бы её долю вдвое или втрое, или вовсе сказали бы, что этой доли нет.

Зачем она Кае?

Она ж ничего не делала. Просто стояла там. Просто была рядом. Просто… просто она слабее.

Когда всё изменилось?

В то лето, когда Герт впервые ушёл с ватажниками? А потом вернулся, злой такой, со шрамом на щеке, с половиной уха и дикими глазами. И посмотрел на неё совсем иначе.

Кае не понравился его взгляд.

И Крысу.

Тогда он впервые запретил Кае уходить с Гертом. И тот не стал уговаривать, оскалился, сплюнул и бросил:

– Подрасти пока, мелюзга…

Три года.

Много это? Мало?

Вечность?

И что будет дальше? Ярость Кая забрала, но не мысли. Мысли из его головы никуда не делись. Как и желания. И если он захочет, Кая не справится. Корноух сильнее.

– Ты знала, что за стеной тоже люди живут? – спросил он, повернувшись спиной.

– Дикие, – кивнула Кая.

– Да нормальные они, если так-то… ну, обычные. В смысле, люди как люди. Две руки, две ноги. Никаких рогов и перьев. Рога и перья они на плащи нашивают. Это даже не украшения, но вот от стужи, от зверя… всякие-разные есть узоры.

Маленький кубик походной печи нагрелся, и тепло, исходящее от него манило. Но там, у печи, устроился Корноух.

– Деревни, кстати, большие… порядки – да, странные. Чужаков не любят. Но где их любят-то?

– А ты в них бывал?

– Заглядывал. Ватажники с ними давно дела ведут. Тут, возле стены, всё повыбито. Так-то долго можно ходить, собирать всякую ерунду, вроде как мы с тобой делали. Но это несерьёзно, это похода не окупит. А вот Дикие и тропы знают, и зверя. И проводить могут, и просто добыть, чего надобно. Вот и торгуем. Мы им муку, зерно и прочее, чего там нет. А они нам – шкуры, кость и всякое другое. Конечно, если узнает кто, беды не оберешься. Храмовники, чую, и знают, как и князья, но делают вид, что не знают. Потому как иначе-то?

Кая не ответила. Она села, сгорбившись, натянув на плечи шкуру, и смотрела. Не на Корноухого – на печь.

– Я тогда тоже всё удивлялся, – он почесал за обрезком уха. – Как так. Дикие – они ж дикие. Про них чего только не рассказывают… а они тоже люди. Вот…

Замолчал.

Сидит, покачивается.

– Невезучий я, Ледышка.

– Я не… – Кая осеклась. – Почему?

– Потому что вечно лезу, куда не надо. Первый поход всё-то нормально было. Донесли товар, обменялись. Старшие между собой чего-то переговорили. У них там свои интересы. Потом в общинной избе сидели. Вместе все… пили их мёд ледяной и нашу брагу. Смеялись. Говорили. А там и… нравы у них вольные. И девки сами решают, кого выбирать. Наших тоже выбирали. Чтоб, значит, кровь обновить. А наши и не против… девка – она девка и есть.

Кая видела следы. И не только звериные. Но всякий раз, встречая, просто уходила с тропы. Там, за Стеной, друзей нет.

– Мы с хорошей добычей ушли. А через недели две вернулись. И снова торговали. Я вот взял ножичков махоньких. Сам сделал. Из железа. Там железа нет, так что в цене. Ещё бус и другой ерунды. Сменялся отлично. На клыки ледозуба, шкурки тоже и прочее. Одной просто подарил. Она такая… другая. Кожа белая-белая, как у тебя. И волосы тоже белые. Только глаза не синие, а тёмные. Вот. Просто подумал, что почему бы и нет? Ей бусы глянулись, я и отдал.

Он сгорбился.

– А вечером снова в избе сидели. Только мне не сиделось… вышел… в общем, а там возится кто-то. Смотрю, один из наших эту девчонку заломал… она ж совсем тоненькая была. И маленькая ещё. А он вот… я и крикнул, чтоб прекращал.

Корноух провел руками по голове, по грязным прядям.

– Он ко мне повернулся. Глаза красные. Вижу, что ничего не соображает… ну и пока не соображает, то и приложил по башке. Девчонка вырвалась и убежала. Я этого поволок в дом. Кликнул старшего… ну понятно же, что одно дело, когда доброй волей, тут никто слова против не скажет. И другое – когда так. Нам с Дикими ссориться не с руки. Они ведь не только зверя бить умеют… человеков бьют не хуже. Старший выслушал. Вот… а наутро ведунья явилась.

Он замолк.

И Кая прикусила язык, чтобы не поторопить.

– Перед воротами встала. Страшная… девчонка красивая, а эта… кожа не белая – прозрачная почти, как лёд. И через него видно, что жилы вымерзшие, седые, что мышцы, что вообще… шея длинная и на ней ожерелье с бусинами резными, и каждая на свой лад светится. Голова обритая узорами размалёвана, и сила по ним течёт, другая, отличная, но я её все равно чуял. А глаза… белые глаза, нечеловеческие. Встала и сказала, что, мол, нарушили мы договор.

Выдох.

И сиплый вдох.

– И потому она в праве своем стребовать виру. Старший наш вышел, поклонился, признал, что человек его слишком много выпил. Просил взять за него добром. Зерном, железом, тканями или чем иным. Но она только головой покачала. А потом… потом он сам выступил. Тот, который девчонку едва не… и видно было, что не хочет он идти, а ноги всё одно к ведунье несут. И кричит, молит о пощаде, да не способен убежать. Она его к себе подвела, наклонилась, потому что сама длинная, выше любого человека. И сказала, что, раз уж ему так ласки женской охота, то она подарит. И поцеловала… синюшными этими губами присосалась. Да и выпила всю душу, до самого донышка. Я впервые увидел, как это… никакой машины не нужно, ничего. Просто вот… губами высосала. Глаза его стали серыми. Седыми. А потом…

Он издал тихий звук, похожий на всхлип.

– Он стал меняться. Я… я никогда до того не видел карачуновых тварей. А тут… прям вот рядом с тобой. И из человека. Мы вчера шли вместе. И он шутил. Пел песни. Он… он не был плохим. Чтоб совсем плохим. Наверное. Глупым. А ещё он собирался жениться. Рассказывал, что почти накопил на дом. Такой, который подальше от стены, чтоб не слышать по ночам, как ветер зовет. И про невесту… вольную, хорошей семьи. Я её никогда не видел, но он так говорил… и я ещё думал, что тоже вот так хочу. Долги раздам. Заработаю. Если с умом, то можно хорошо заработать… и на дом хватит. И вообще… хватит. А хорошего ватажника и в дружину примут, может, не Великого князя, но все равно. Его бы вот приняли. Приняли бы. Наверное. Но ведунья его в тварь превратила.

Как подобное возможно? Но выходит, что возможно.

– И главное, отступила на шаг, стояла и смотрела, как его корежит. Наши все подобрались. Там тоже, ну, Дикие… но никто не посмел возразить. А когда глаза у твари загорелись ледяной синевой, вскочила она на четыре ноги, завыла дурным голосом, у меня душа в пятки-то и рухнула. Мало, что вовсе штаны не намочил. А ведунья махнула на ворота. Мол, иди, гуляй, волен ты теперь… а потом ко мне подошла. Знаешь, я никогда в жизни так не боялся, как тогда. Встала. Наклонилась. И смотрела, смотрела. А потом я услышал голос в голове. Внутри.

Корноух постучал по макушке.

– Знаешь, что она сказала? Что я поступил правильно. По закону. И что если бы тот, который… ну… если бы всё у него получилось, чего он хотел, то мы бы все стали, как он. Никто бы не ушёл живым. Вот… а он получил, что должно. Что живую душу одним поцелуем не заморозишь. Вот… и что гнилая это была душа, и что не первую он девку… и что не только насильничал, но и делал так, чтоб они потом никому и никогда… правда, сказала, что там, за Стеной. То есть тут.

Корноух замолчал и поднял голову.

– А ещё вот, – он сунул руку под рубашку и вытащил. – Это она дала. Передала. Сказала, что это не для меня, это для той, в жилах которой течёт кровь зимы. Чтобы я отдал.

– Но ты не отдал.

– Нет. Пойми! Они видели! Всё видели!

– Кто?

– Ватажники… никто ничего не сказал, но на привале старший отвёл в сторону. И объяснил, что это всё. Что мне повезёт, если живым до стены доберусь. Что для них я – предатель, что… из-за меня не стало человека. Я новичок, а он не первый год хаживал. Они с ним из одного котла ели, под одним одеялом спали… и вовсе…

– Их бы тоже убили.

– Да, но это было не важно.

– А то, что та ведунья сказала?

– Её никто не слышал, кроме меня. Да и то… ну, это ж ведунья. Тоже нелюдь, так-то. А он – человек. И кого бы ни убил, его люди должны были бы убить. Вот. Понимаешь?

Кая покачала головой. Какая разница, кто судил? Корноух только рукой махнул:

– Бестолочь ты, Ледышка. Для всех я предал нас. Людей. Ради девчонки из Диких. И тогда я держался рядом со старшим. А он прикрывал, потому что за нами шли ледяные волки. И смотрели. И все понимали, что не сами собой те появились. Она послала. Ведуньи, они… они на многое способны. Вот и послала провожать. Тоже, наверное, понимала, что иначе не дойду.

Он наклонился и стянул с шеи темный шнурок, на котором болтался камушек. Маленький, с ноготок. И плоски. И вправду на ноготь похож, только черный. Отливает перламутром, поблескивает, дразнит.

– Лови, – Корноух кинул этот камушек, и Кая поймала. – Я думал, что как-то оно наладится, только… как дошли, старший и сказал, чтоб я сгинул куда от греха подальше. Обидно было… а ещё с деньгами обманул. Я только заикнулся, про свою-то долю, а он…

Камушек был прохладным с одной стороны, а с другой – тёплым.

Мягким?

Живым? Что с ним делать-то? Кая покрутила в руках.

– Не смотри, – покачал головой Корноух. – Я понятия не имею, что это. Я тогда полез к старшему, чтоб деньги отдал. Вещи. Мои же, сменянные… а он так отходил, что я до своей норы едва дополз. А потом меня снова нашли. Ватажники. Первый раз удалось уйти, только пару ребер сломали. Второй… тоже свезло. Но я понял, что один не вытяну. Точно убьют. Ещё и слух пустили, что я с ведуньей сговорился, оболгал хорошего человека, продал, считай… в общем, тут было или в петлю, или искать кого-то, с кем не станут связываться.

– И полез к Белой длани?

– А что ещё оставалось? Я к Крысу сперва сунулся. Он с ватажниками на короткой ноге был. Его б послушали. Попросил помочь, поклялся, что помогать стану, служить, что… а он ответил, что не его проблема. Что старый он. Что прошли те времена, когда его слово вес имело. И что обоих положат, а тебя приберут. И велел убираться… вот и… я убрался. А больше-то некуда, – Корноух махнул рукой. – Чего уж теперь. Надевай давай, твоя штука…

Кая сунула голову в шнурок. Камушек скользнул под одежду, лёг, будто сам прижимаясь к коже.

– И теперь что делать станешь?

– То, что и делал. За порядком следить. Что? Не смейся. Тут тоже свой порядок… небось, волхвы к нам редко заглядывают. Да и прочим плевать, живы мы тут или нет. А так… мы за прошлый месяц полдюжины тварей пришибли, может, не таких, как та, а всё одно… за то, что от дурмана избавила, спасибо, конечно, только больше в голову без спросу не лезь, – он почесал обрубок уха. И хмыкнул. – Это вон тоже от ватажников подарочек, на долгую память. Не подумай, что жалуюсь. Так-то разницы особо никакой. Или там помирать, или тут. Там-то даже быстрее можно, если Зиму прогневить… они все сгинули уже. Те, кто со мной в тот раз ходил. А я ничего. Живой, как видишь. Целый даже. С большего.

Он осклабился.

Страшно вышло. Но Крыс умел улыбаться и пострашнее.

– А теперь, Ледышка, подумай хорошенько, – выражение глаз Корноухого переменилось, да и сам он подался вперёд, наклонился, оперся на кулаки и ноздри его раздулись. – Деваться тебе некуда. К шлюхам? Норов у тебя не тот. Не выдюжишь. К ватажникам – считай, то же самое. Там будут и тебя пользовать, и дар твой…

– К тебе идти?

– Ко мне, – он кивнул. – Не обижу. Хочешь, на крови поклянусь? Да, я, может, не самый сильный, но… на сильных своя управа имеется. От дурмановой хвори ты спасла. И других вытянешь, кто толковый. Но ты ведь не только это умеешь, верно? Ты… как машина, только лучше.

Кая сглотнула.

Бежать?

– Спокойно! – Корноухий поднял руку. – Я не буду принуждать. Не хочешь – ладно. Но с тобой и вместе мы многое могли бы. Сбить свою ватагу. Выходить. Дела вести на той стороне. Небось, Дикие меня не забыли. Пути я помню, да и ты поможешь…

Предложение было заманчивым. Настолько, что Кая всерьез задумалась.

– Ты не спеши. Вот, до утра покумекай. А утром скажешь, куда собралась, и я тебя отведу. Или не утром, а как сподобишься. Пока можешь остаться тут. Хорошее место. Тихое. Ветра шумят, но ими тебя не напугать. Да и я не боюсь больше, а лишние люди не сунутся…

Сверху что-то громыхнуло. Далеко, но резко, и звук этот, пробравшийся сквозь стены, заставил Корноухого замолчать.

А камень под рубашкой полыхнул холодом. И к коже прилип.

Или пророс?

Корноухий прижал палец к губам. Также, не издавая ни звука, махнул рукой, и Кая поднялась.

Шаг.

Старая дверь отворяется без скрипа. Кто-то позаботился, сменил петли. За ней закуток очередной комнатушки, на первый взгляд забитой хламом. Какие-то доски, тряпьё. Корноух молча сдвинул тюк, из которого посыпалась труха. Звуков больше не было, но что-то неуловимо изменилось.

И сердце в груди застучало быстро-быстро.

Корноух рывком сдвинул грязную доску, что, казалось, вплотную примыкала к стене. Лаз за ней был узким, но Кая, кивнув, скользнула в него. Кто бы ни шёл, он был куда опаснее Корноуха.

Доска встала на место.

Следом вернулся тюк.

И резко, едко завоняло алхимическим растворителем. Запах этот проник в укрытие, заставив Каю зажать нос пальцами. А потом снова загрохотало. И следом взвыла сирена, перекрывая голос:

– Всем оставаться на местах… предъявить документы к досмотру!

И откликаясь на этот голос, камень на груди вспыхнул искрой льда. Вспыхнул и торопливо, словно опасаясь быть замеченной, погас, впитавшись в кровь.