Текст книги "Кровь зимы (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

– Ленты, – сказала Кая, разглядывая женщину.

На сей раз волосы у нее темные, а кожа смуглая.

– Что?

– Золотая лента. Как у твоей жены. На шее.

– Это… это просто лента, – произнёс Волков неуверенно.

– Спокойно, – Белогор перехватил руку. – Мы в любом случае проверять будем всех… да и…

Он огляделся.

– Когда эта дрянь полыхнет, ведьма не удержится, выдаст себя.

– Тогда, – Драгомир раскрыл ладонь. – Чего ждать? Выходи, я сейчас…

– Нет, – это было сказано жестко. – Во-первых, нужно оцепить. И не твои люди должны это делать. Если ведьма давно, то и их могла поморочить. И скорее всего поморочила. А сил у неё хватит, чтобы твоих же людей против тебя поднять. Во-вторых…

Женщина в яме открыла глаза.

– Поставить экраны, чтобы ответной волной не задело.

И улыбнулась.

– Я…

– Выдохни. Ленты – это только ленты. Ты сам знаешь, как и чему тут верить можно.

И Драгомир послушно выдохнул. Только пальцы сдавили рукоять меча.

– Она смотрит, – сказала Кая, отступив от ямы. – И мне кажется, что твое заклятье больше не работает…

Глава 31

Глава 31

Белогор обернулся.

И Волков следом. И это слаженное движение вдруг что-то нарушило. Кая услышала, как рвется тонкая серебряная струна. Кая даже знала, какая.

Та, которая пряталась в самом сердце машины.

Паутинка из звездного серебра, хрупкая, но прочная. Крыс говорил, что паутинка эта способна удержать вес человека. Но выходит, что и у неё есть предел прочности.

И предел был преодолен.

Следом раздался хлопок.

И прокатилась незримая волна.

Пух, лежавший тихо, вдруг взвился в воздух, будто кто-то огромный, прятавшийся под землей, взял и дунул. И дыханием своим поднял тонкие белые волоски, заставил их кружиться в воздухе.

Это было красиво.

Настолько, что Кая застыла, завороженная зрелищем. Пушинки выхватывали солнечный свет, вспыхивали и загорались, создавая снежные узоры. Как молодой лёд на черной коре тенедрев.

– Назад! – крик Белогора отвлекал.

Мешал смотреть.

А Кая почти поняла, что прячется в этих узорах. Слово. Тайное слово. Если разгадать, то она получит ключи от мира…

– Бегом! – кто-то вцепился в руку и дернул, да так, что Кая зашипела от боли.

А потом зашипела от злости на себя.

– Бегом, бегом… – её тащили сперва за эту вот руку, а она как-то тяжело, неловко переставляла ноги, не падая разве что чудом. А потом Каю, перехватив поперек туловища, закинули на плечо. И плечо впилось в живот, жесткое такое, выдавив воздух и слюну. Кая поспешно сглотнула.

Волков!

Он несся огромными скачками, а пух кружился, превращаясь в метель.

И сколько там того здания было? Не развернуться. Но пух кружился! И расталкивал стены, стирал их, превращая мир в серые пустоши снаружи. И вот уже от него потянуло холодом. И ветер взвыл, швырнул в лицо ледяное крошево, от которого Волков отмахнулся огнем.

И встал.

– Тварь! – вопль его заставил пушинки-льдинки плясать. – Чтоб тебя… я…

Он скинул Каю и дернул за спину.

– Не высовывайся. Постарайся… чтоб вас… сразу надо было спалить эту погань!

Смех.

Он раздался слева.

И справа.

И круговерть не улеглась, но поредела, отступила, позволяя разглядеть смутные фигуры где-то там, как показалось, неимоверно далеко.

– Я вечор в лужках гуляла,

Грусть хотела разогнать…

Нежный женский голос вплетался в вой стужи. И вот уже сама метель поскуливает, точно пытаясь подпевать…

– И цветочков там искала,

Чтобы к милому послать.

Пахло сыростью и льдом, тем самым, знакомым, которому место за стеной, но не в кольце Бастиона. И Кая слышала теперь не только ветер и голос.

Голоса, потому что слова песни подхватили другие. Но куда громче их были удары сердца Волкова.

– Не нашедши я цветочка,

Я домой было пошла

Я с душой унылой.

– Волков! – крик-эхо докатился издалека. Но Драгомир вытянул руку и столп огня взметнулся. Зашипел лёд, запахло отчего-то не водой, но паленым волосом. Вот только пение не стихло. Голоса вились, сплетаясь воедино, вытягивая странную, заунывную мелодию, которую хотелось слушать, но Кая затрясла головой, избавляясь от желания.

– Недалеко от ручья

Вижу там цветочек,

Милый друг, его я сорвала… – первая фигура застыла на границе, за тонким пологом метели. И теперь Кая видела женщину. Высокую. Стройную. Волосы её лежали драгоценным покрывалом…

– Можешь уйти? – Волков не обернулся. – Тропой? Переплут тебя признал. У него дороги… уходи.

– А вы?

– А мы… похороните с почестями. Забирай всех. Бегите в храм… не дома… в храм! Пока не зачистят!

Его пламя не погасло, оно стало ниже, а потом, обернувшись жаром, раскинулось в стороны, отталкивая стену льда. И тех, кто был за ним. И по метели побежали проталины.

Они затягивались стремительно и уже сами давили на пламя, заставляя его отступать к границе.

– Незабудочку срываю,

Чтобы к милому послать… – фраза оборвалась и раздался нежный смех, такой, с переливами.

Жар пульсировал.

– Давай! Иди! Я долго не удержу. Не дури…

Кая поглядела на стену.

На Волкова.

И… и потянулась к перстню, вот только… если она может пройти сама? То, возможно, получится и провести? Если недалеко? Это ведь тоже дорога? И вдвоём они сильнее…

Коснуться.

Представить Белогора. И нить к нему вспыхивает, тянется. Какая короткая. Он рядом. Совсем рядом. Руку протяни… нить прочная, как и сама тропа. И Кая тянет. Шипит, потому что сквозь метель пробиваться тяжело.

Но её нет.

Понимание приходит внезапно. Ни льда, ни метели. Ничего нет. Это просто морок, а морок разбить… стоит так подумать, как раздается сухой треск и метель замирает отпечатком на стекле. Стекло же хрустит и рассыпается с шелестом змеиным…

И у неё получается дотянуться до Белогора. Он горячий, пылает ярко. И это пламя питает её же силы.

Рывок.

Шаг.

И она уже рядом, за спиной.

– Мира⁈ – Белогор оборачивается. – Мира!

И Кая вновь не сразу понимает, что это он к ней обращается.

– Руку, – она хватает его сама, за железную, которая почему-то холодна, пусть ей и надо бы раскалиться. Думать над причинами некогда, и Кая просто дергает, вытаскивая волхва на тропу. – Идём!

Нить держит.

Даже двоих держит, что хорошо. А теперь просто. Снова рывок.

И ещё один шаг.

И спина Волкова вырастает из метели.

– Уходи! – князь оборачивается и выпускает огненную плеть, которая, скользнув над головой Каи, пытается задеть того, кто стоит там, у границы. – Давай… тварь… какая же тварь…

Метель не улеглась. Исчезла, сменившись рыхлым сизоватым туманом. И снова он прятал границы и стены, будто не было ничего – ни развалин, ни сада. И весь мир сузился до этой бесконечной поляны.

Она стояла у своей могилы, женщина с золотыми волосами, с мертвыми глазами. Губы её шевелились, только голоса слышно не было…

– Спина к спине, – рявкнул Волкво. – Девка, раз не ушла, то стой смирно, не вылазь…

И её запихивают между двумя спинами. И те сдавливают да так, что дышать сложно.

– Я… я могу, – Кая не пытается освободиться. – Что я могу?

Вот это правильный вопрос.

– Потяни силу. Позови источник. Если откликнется, то… – Волков даже не обернулся. – А лучше уходи, пока можно…

Земля под ногами вздрагивает и проседает. Камень вдруг становится мягким, и Кая чувствует, как в него погружаются ноги. Медленно, как в болото.

И уже нет камня. Он растекается темной жижей, а под ним, размокая, жижей становится и земля.

Пламя Волкова тотчас устремляется вниз. Жижа вскипает. И снова пахнет сперва волосом, потом и мясом, но ничего не меняется.

Только женщина подходит ближе. Настолько, что виден пушок, укрывающий её лицо.

– Не дари-ка ты мне злато,

Подари мне сам себя[1]…

Она обрывает песню и протягивает руки.

– Иди ко мне, любый мой… позволь обнять тебя… дай поцеловать уста твои сахарные…

При этом её рот раскрылся, и между губами протянулись те же белесые нити. Как будто кто-то пытался зашить этот рот, обрекая женщину на немоту. Но…

– Прижму тебя к груди, к самому сердцу…

За этой женщиной стояла вторая.

И третья.

И четвертая… и там, дальше, земля шевелилась, выдувая пузыри, выпуская…

– Твою же ж мать, Волков!

– Матушку не трогай!

– Да что у тебя тут творится⁈

– Сам охреневаю, не поверишь! – князь и Белогор медленно ступали по кругу, при этом умудряясь не выпускать Каю, и заставляя её тоже поворачиваться. – Не было ничего такого! Не было, я бы заметил!

Крик прозвучал почти отчаянно.

И тварь рассмеялась…

– Хоровод! – она хлопнула в ладоши. – Сестрицы, становитесь в хоровод! Давайте же, покружим добрых молодцев…

– Нельзя дать им собраться, – Белогор остановился.

А золотоволосая, ухватив двух других, потянула их, заставив идти за собой, будто и вправду собирала хоровод.

– Ты куда, голубь, ходил,

Куда, сизый, улетал…[2]

Девичьи голоса ударили по ушам, визгом, воплем. И Волков вздрогнул, пригнулся и зашипел…

– Бей!

Он и сам ударил, огненным хлыстом, вот только девицы отпрянули, и подхватили ещё двоих… в руках Белогора загудело пламя, чтобы выплеснуться хороводу под ноги.

И снова крутанулись твари, взметнулись белые юбки, хлопнув по ногам, а пламя зашипело и увязло в белизне. К хороводу присоединились ещё две.

И ещё…

– Что они делают? – тихо спросила Кая.

– Круг собирают.

– Это… ведьмы?

– Не совсем… тварь подчинила их души, вытянула жизнь, заменив… так, потом! Если выживем, – Волков крутанул рукой, и плеть взвилась, чтобы полоснуть круглолицую пухлую девушку по лицу.

И пламя зашипело.

И девица тоже.

Оскалившись, она рванула к Волкову, но другие не позволили разорвать кольцо из рук.

– Как соберут, то и всю силу объединят. И тогда нам конец… уходи, если сможешь.

Сможет?

Кая не знала.

И перстень молчал. И зверь прижался к ноге. Его рычание отдавалось в мышцы. Кая чувствовала напряженное тело, но… зверь не спасет.

А что спасёт?

То, что под землей. И она присела.

– Ты…

– Не мешай, – Волков оборвал Белогора. – Следи… давай, на счет… считать они не умеют, три семь девять…

– Ко девице ходил,

Я ко красной улетал

По ельничкам, по березничкам…

Кая погрузила руки не в землю – в труху. От камня остались редкие осколки. Белая дрянь обратилась в пепел, но этот пепел норовил прилипнуть к пальцам. И ещё лишал Каю возможности слышать. Отклика не было… а ей нужна земля. Та, жирная и живая.

Та, которая принадлежит Кае.

И Кая ей.

Надо…

Надо докопаться до земли.

Слева щелкнуло и запахло паленым. И справа. И потом одновременно… и снова попеременно. Руки вязли в дерьме, что прорастало на земле Каи. И под слоем пепла обнаружились нити вполне живые. Они были холодными и тонкими, и не рвались…

– Дядя, мне вниз… огня…

Волков не стал отвлекаться. Руку опустел и лицо опалило жаром. Кажется, волосы закрутились, и запахло… мерзко.

– По частому, по белому

По осинничкам…

Кая вскинула голову. Хоровод почти собрался… сколько их? Женщины двигались с нечеловеческой быстротой, и фигуры их превратились в смазанные тени.

Кая воткнула пальцы в раскаленную землю и прикусила губу, чтобы не взвыть от боли.

Горячо!

Не важно. Боль можно перетерпеть. Она умеет. Она справится… надо дотянуться. И рядом ткнулась в ямину костистая лапа гончей.

– Копай! – прошептала Кая. – Давай, быстрее…

Щелчок.

И рев живого огня, которому отвечает рев из глотки нелюдя. Но Кая даже не повернулась. Она разгребала землю, и остатки несгоревших нитей. Те резали пальцы, а сама земля, мелкие камни, осколки чего-то, забивались под ноги, и тоже причиняли боль.

И кожа слезала.

Кровь текла…

Она у неё получилось. Пальцы коснулись другой земли – жирной, той, запах которой она запомнила. И Кая уловила теплый и сонный отклик. И свет ощутила, который потянулся навстречу, чтобы обнять, успокоить. Но он столкнулся с зимой и тем, другим… и загудел, возмущённо да зло.

А потом…

Потом она позволила свету войти в своё тело, хотя это тоже оказалось неприятно. Кровь внутри стала горячей. И кожа. И кости. И… сила наполнила её до краёв.

Почти.

Там, внутри, было место, которое сила тронула и отступила. И снова тронула, и вновь отступила, откатилась, оставив пустым. А пустота эта, разбуженная прикосновением света, потянулась вовне, впитывая, втягивая холод зимы.

Замутило.

Кая сглотнула слюну. И… и холод никуда не делся. Он был в Кае, как был и свет. Разве возможно подобное? Или… пускай.

Сейчас не важно.

Сейчас важно другое… и холода, и света в ней слишком много. И Кая не удержит.

– Теперь я, – Кая распрямилась и Волков с Белогором расступились, дав ей дорогу. – Уходите…

Это она сказала хороводу, который кружил да вьюжил, да менял пространство, готовясь открыть дорогу кому-то или чему-то…

Не важно.

Движение замедлилось. А потом в сторону Каи понеслась волна силы, свирепой, зимней, которая смяла выросшую на её пути огненную стену. Пускай. Кая вытянула руку и волна впиталась в раскрытую ладонь, ушла внутрь и давление стало почти невыносимым.

Свет вскипел, требуя свободы.

– Уходите, – повторила Кая. – Это моя земля! И мой дом!

И свет, напоенный силой льда, всё же вырвался, выплеснулся, покатился волной, накрывая тварей.

Кая услышала крик.

И вой. Гортанный низкий голос. Он раздавался сразу и отовсюду, и свет тоже его слышал.

Свет чуял.

Свет… стремился. И летел. Его было много и в то же время мало, потому что в какой-то момент свет стал гаснуть, но тогда Кая потянула к себе лёд. Она плохо понимала, что делает, просто чувствовала, что так будет правильно. И сила, послушная её воле, словно её собственная, устремилась к ней.

Разве возможно такое?

Чтобы лёд и огонь… огонь и лед… чтобы вместе? Чтобы одно питало другое? И… кожа Каи вспыхнула белым пламенем. И руки. И волосы. И сама она, а следом и земля под ногами. И эта новая, злая сила покатилась во все стороны, стирая чужое.

И Кая успела услышать, как гаснет голос… а вот что он пел – не разобрала. Хотела, честно, но не вышло. Белое пламя было громким.

А потом Кая и вовсе упала.

[1] «Я вечор в лужках гуляла…» известна как народная песня, однако текст восходит к стихотворению «Незабудочки» русского поэта и переводчика Г. А. Хованского

[2] Народная песня, Самарская обл. Запись О. Любавиной

Глава 32

Глава 32

– Закрой глаза, – мамин голос донесся издалека, и Кая закрыла. – Слушай… слышишь?

Крик.

И вой. Далёкий такой…

И страшный. Кая ныряет под толстое пуховое одеяло, она зарывается с головой, но всё равно продолжает прислушиваться к тому, что происходит вовне.

– Это ветер? – шепчет она.

– Ветер.

– Папа говорит, что ветра не могут проникнуть в Бастион.

– Могут. Ветер – это воздух, его не остановить каменной стеной, – у матушки мягкие руки. – Просто… здесь он тихий. И не все способны услышать.

– А я способна?

– Но ты же слышишь.

– Почему? Зачем он здесь?

– Ищет.

– Что?

– То, что потеряла Зима.

Кая вынырнула из-под одеяла.

– А что он потерял?

– Сердце, – сказала мама после недолгой паузы. – Зима потеряла сердце, и теперь ей плохо… очень плохо…

Ветер заплакал. И Кае стало жаль его, одинокого, отделенного от неё стеной. За стеной ведь плохо одному. А ветер явно был один.

– Тише, – мама приложила палец к губам, не позволив задать новый вопрос. – Потом… я расскажу тебе потом.

И где-то совсем рядом хлопнула дверь.

Отец вернулся? Нет, звук шагов другой. И он заставляет маму отступить.

– Ложись. Закрывай глаза. Спать пора, – сказала она.

Её губы коснулись лба. И потянуло в сон, но стоило маме выйти и Кая моргнула. Сон слетел, а она на цыпочках подобралась к двери.

– Зачем ты здесь? – мамин голос напряжён.

– Хотел тебя увидеть.

Шёпот. Но Кая слышит каждое слово.

– Ты утром видел.

– Мне мало. Сколько бы ни смотрел, мне всё равно мало. И мало будет… ты знаешь. Что ты со мной сделала?

– Это не я.

– Ты… почему тогда я схожу с ума? Стой. Не уходи. Я… я просто поговорить… я не сам. Меня твой муж послал, – это сказано было с немалым раздражением. – Точнее попросил, чтобы я… знал, что меня ты послушаешь.

– И что он хотел?

– Чтобы я сказал, чтоб его не ждала. Что он уезжает.

– Надолго? – а вот матушкин голос заледенел.

– На день или два. Или три… не смотри так! Душу выворачивает! Я ведь… я просто… он тебя не достоин! Он слаб! И тщеславен. И глуп, если не понимает, что творит.

– Ты не такой?

– Не буду врать. Такой, наверное.

– И жену имеешь, – это было сказано то ли с печалью, то ли с насмешкой. Та, прошлая Кая, не поняла, а вот нынешняя услышала.

– Имею, да…

– Уходи, – это мама произнесла тихо, но слово получилось тяжёлым.

– А если вдвоём?

– Вдвоём?

– Втроём. Я, ты и твоя Кая.

– Заберешь нас к себе?

– Не к себе. К тебе. Тише. Я знаю. Я сразу понял, откуда ты. Твои руки пахли зимой. Помнишь, как ты поднесла мне чашу? А я взял. И запах остался надолго… и твои волосы. Я касался их. Во сне. И это будто коснуться коры черного дерева, того, которое на старом холме… скажи, что я ошибаюсь.

Молчание.

– Врать ты тоже не умеешь. Здесь все умеют. Учатся с малых лет. А ты вот – нет. Ты другая. Он забрал тебя сюда. А я верну. Туда, где должны расти зимние деревья.

– Вот так возьмёшь и бросишь? Свой дом? Свою семью?

– Дом? Я долго думал, что мой дом здесь. А оказалось, что мы тут гости. Или родные, когда помощь нужна. Но всё-таки гости. А потому и тут, и там… К новому я так и не привык. Семья? Моя жена не позволяет мне приблизиться к колыбели. Я и сына своего вижу издали, а жену… жена она мне на словах да и только. Мать? Она правит моими руками. Пусть правит своими. У неё, честно говоря, получается лучше. А я… мне не так много и надо. Ты вот и…

– Уходи, – это матушка повторила с нежностью.

– Ещё скажи, что не мил…

– Это не имеет значения.

– Почему?

– Слово было дано. Слово было услышано. И расплата… она коснётся всех. А я не хочу, чтобы тебя.

– Я не боюсь.

– Я не про страх. Я про то, что… кто-то должен остаться живым.

– Зачем мне жизнь без тебя?

– Чтобы однажды помочь…

– Кому?

– Моей дочери. Однажды она вернётся и ей очень нужна будет твоя помощь. И если ты действительно…

– Хочешь, клятву дам?

– Достаточно будет слова.

– Хорошо. Я… когда она вернётся, я помогу. Всем, что в моих силах… пусть даже в ней его кровь. А его я не прощу.

– За что?

– За то, что первым встретил тебя… и за то, что сделал с тобой.

Пахло дымом.

Дымила земля. Черная. Спекшаяся коркой, с трещинами, сквозь которые и просачивались сизые нити. И эти нити тянулись к самому небу. А то висело, такое нарядное и голубое.

Ненастоящее.

Кая теперь отчетливо видела эту ненастоящесть. И злилась. И молчала. И пялилась в это вот небо. А потом повернула голову и увидела поляну, покрытые копотью стены и людей…

Людей много.

Рядом, прижимаясь теплым плечом, лежала гончая, которая то и дело тыкала в Каю носом. А с другой стороны – другая гончая, призрачная, но вздыхавшая очень даже реально.

И между ними было тепло.

Хорошо.

– Очнулась? – человек, заслонивший небо и солнце, показался тенью, и голос у него был громкий.

Звонкий.

– Очнулась. Сесть сможешь? Давай, хватай меня за руку… вот так. Крепче. Хватка у тебя хорошая, молодец.

А у неё руки тонкие, и кажется, что если чуть сильнее сдавить, то сломаются. Кая позволила себе сесть.

Странно, но тело её не рассыпалось. Да и в целом, если так-то, всё неплохо. Звонка опустилась рядом.

– На вот, девочка, – в руки сунули флягу. – Давай, сделай глоток. Не бойся, просто травы… вот так, легче станет… пей, пей.

Травы были горькими и пахли застоявшейся водой, но Кая пила, потому что ей вдруг стало всё равно. Она ощущала себя настолько пустой, что эту пустоту можно было потрогать руками.

А отвар её заполнял.

Кая даже представила себя бутылкой, в которую переливают содержимое фляги. И хихикнула.

– Вот умница… – на макушку легла теплая рука. Да что там, она показалась обжигающе горячей. – Тихо, тихо… это сила. Я, конечно, так себе целитель, но тут пока дождёшься нормального…

Пустота схлопывалась.

А перед глазами прояснялось.

Звонка.

Она переместилась, присела на корточках и глаза её странные оказались на уровне глаз Каи.

– Дышишь?

– Да.

– И говорить можешь?

– Да. Наверное.

– Можешь. Помнишь, кто я?

– Звонка. Жрица…

– Посвященная.

– А есть разница?

– Конечно, есть. Жрицы… жрицы принимают силу и волю божества, и теряют немного себя. А посвященные – это те, кто может стать жрицей.

– Но может и не стать?

– Само собой. Если докажет, что готов приносить пользу храму другим способом.

– Ты доказала?

– Доказала.

Она больше не злилась. И не злила.

– Мы… они… где они? Дядя? И…

– Живы. Все. И дядюшка твой, чтоб его зимнолюды драли извращённым способом… развёл тут… и Бел тоже.

Бел – это Белогор? А когда она произнесла имя, голос дрогнул. И Кая заметила. А Звонка заметила, что она заметила и нервно дернула плечом. Плечи у неё узкие, и плащ с них стекает, что оперение с птицы.

– Не думай. Я место своё знаю… – рука потянулась к собаке и, перехватив за шею, дёрнула. – Мы обе с ней место своё знаем.

Гончая только хвостом по земле застучала и, вывернувшись, лизнула руку хозяйки.

– Как ты? Может, приляжешь? Я плащ дам.

– Нет. Я… пусто. Внутри, – получилось жалобно, пусть Кая и не думала жаловаться.

– А ты хотела. Такой поток силы пропустить и не сгореть? Пусто – это ерунда… это просто каналы потянуло. Силы.

– Каналы?

– Сила – как вода, – Звонка опустилась рядом и, разжав пальцы Каи, отобрала флягу. – А вода должна течь. Она и сама может русло проложить так-то, но лучше, когда есть каналы. Тогда разное и всякое построить можно. Впрочем, ты лучше учителей поспрашивай…

– А ты не учитель?

– Не особо толковый. Но знаю, что после такого напряжения будет плохо. Это как… канал узкий, силы много, она изнутри давит и растягивает. Пару дней слабость, вялость, сонливость обещаю. И это хорошо.

– Чем?

– Тем, что правильно. Тело само себя излечит, слушай его. Больше ешь, больше спи. Сказала бы, чтоб отдыхала, но… тебе это не грозит.

– Почему?

– Потому что теперь большого совета не миновать. Слишком много новостей. И слишком много желающих посмотреть на новоявленную хозяйку Бастиона.

– Я пока…

– Он тебя принял, девочка. Он отозвался. Он… вот, – Звонка указала на черное пятно. – И радуйся. Без этого полегли бы все. Ведьмин хоровод – это не шутка…

– Расскажи, – попросила Кая и добавила тихо. – Пожалуйста.

– О чём?

– Ведьма… хоровод. Эти женщины… откуда?

– Хороший вопрос. И заниматься им будут, потому как земля, может, и твоя, но проблема общая. Ещё и Великий князь, думаю, заглянет… и не один.

Кая пожала плечами. Спорить всё ещё не хотелось.

К чему спорить? Пусть заглядывает. Кае не жаль. Смотреть, правда, особо не на что. Земля вот. Дым. И не понятно, что с этим делать.

– Ведьмы… ты о них что-нибудь слышала?

– Так… сказки. Нет? Чтобы обрести силу, надо выйти за Стену, найти чар-древо, с корой красной, как кровь. И обойти его посолонь, и ждать, когда солнце к земле покатится. В сумерках кора потечет, меняясь, и древо оживёт. Ещё говорят, что не чар-древо, а просто жертву принести, но на перекрестье дорог. Только…

Кая запнулась.

Какие дороги могут быть там, за Стеной?

– С жертвой – это верно, а вот ходить никуда не надо. Не знаю, откуда эта погань берется на самом-то деле… появляется вот и всё, – Звонка спрятала флягу за пояс. – Одни говорят, ветер приносит шепот, но не все его слышат. Другие – что родятся женщины с даром, который потом наизнанку выворачивает. Знаю, что силу они обретают тёмную, но при этом платят за неё жизнью. И как понимаешь, не своей.

– Те женщины, которые в могилах? Ими платили?

– Молодая ведьма берет немного… вот поднесет подарок подруженьке заклятой. Хороший. Ценный. Чем ценнее, тем лучше… бусы, скажем. Или платочек. Или браслет узорчатый, серьги там. И покажутся те такими красивыми, что никак с ними не расстанешься. И станет девка серьги носить днём и ночью, наглаживать, любоваться, не понимая, что силу им отдаёт. А ведьма забирает. Если жадная, то быстро заметят, что подруженька лицом дурна сделалась или вот болеть начала, или волос поредел… на такое вот нас чаще всего и зовут. Хотя бывает и жила-жила девка, а потом слегла. И болячка-то такая, то отпустит, то снова… или вот в доме сны дурные снятся, тяжко людям, ночью будто падает кто на грудь да душит. А поищешь и найдёшь заклад из ведьмина волоса где-нибудь под половицей. Но если ведьма умная, терпеливая, то подарков будет много. Каждому по бусинке. И тянуть силу они будут потихоньку, так, что никто-то не сляжет… да, может, красоты поубавится. Кожа там хуже станет, зубы. Ну так и жизнь никого ещё красивей не сделала.

Звонка вытянула ноги.

– А если кто и помрёт, так тоже бывает… или чаще не мрут, а, скажем, пустоцветными становятся. Или слабых родят, больных, которые и сами легко уходят.

– А тут?

– А тут не просто старая. Тут такая ведьма, что всем ведьмам ведьма. Так вот, если молодую не поймать, не остановить, то ведьма так и живёт, тянет чужую жизнь, себе годы и сил добавляя. Что может… многое. Проклясть. Заговорить. Разума лишить. Память отнять или подложить такую, которой не было. И то, подозреваю, что куда больше умеют, но тут уж сильно старые не попадались. А те, которые бывают… их лучше на месте бить, а не выспрашивать. Страшная это сила. Тёмная. Самое интересное, что, когда ведьма сил набирается, она не просто людей выпивает, она их души к себе привязывает, и даже после смерти держит и продолжает жрать.

– Как тут?

Звонка кивнула.

– А с душ, как понимаешь, можно получить больше, чем от живых. Правда, о таком, как тут, я только читала, – её передёрнуло. – В книгах про старые времена. Тут ведь не просто убить или силу выпить… даже душу примучить. Она ж их… она их держала между живыми и мертвыми, выедая…

Звонка потрясла головой.

– Когда же от души ничего не остается, то ведьма заполняет тело силой, как сосуд. И в нём хранит… и хоровод – это сосуды, которые один с другим соединяются. А соединились бы…

Каю передёрнула. И Звонка кивнула:

– Честно, не знаю, что бы вышло. Ничего хорошего – так точно. Так, что правильно ты их спалила, девочка.

– Я?

– А то кто ж ещё… но хорошо… очень… огонь – это… это то, что помогает. Особенно такой…

– Какой?

– Не знаю. Это ты мне скажи, какой у тебя огонь. И откуда он, такой особенный, взялся? Чтоб всё… обычно жжёшь, жжёшь… и вроде бы земля на локоть вглубь пропеклась, пепел кружит, а под ним погань уцелела. А тут вот ходят наши и удивляются, как ты сумела, девонька. Чтоб всё, до последней пылинки… и чтоб не всё вокруг, а только полянку, – Звонка потрогала рукой траву. – И ту не всю. Живое осталось живым. Мёртвое… мёртвое ушло.

– Это… это не я. Это Бастион.

– Правильно. Так всем и говори.

Кая посмотрела на черный круг спекшейся земли.

– А где… дядюшка? – странно так называть Волкова, но почему-то само с языка слетело. – И Белогор?

– Ушли, – Звонка кивнула.

– Куда?

– В дом.

– И давно?

Звонка задумалась и, чуть нахмурившись, сказала:

– А и пожалуй, что давно, – она поднялась и, оглянувшись, спросила: – Пойдёшь? К ним?

– А можно?

– Ты ж княгиня. Кто тебе запретит. Проводить?

– Хочешь?

– Интересно, – она не стала скрывать. – Меня в такие места дальше порога не пускают.

И нос почесала. Вот только нога её отбивала нервную дробь.

– Тогда… не соблаговолите ли вы, уважаемая Звонка, сопроводить меня? – Кая с кряхтением поднялась. Тело было мягким и слабым, и хотелось сесть, а лучше лечь. Вот как раз на травку.

– Соблаговолю… отчего бы и не соблаговолить-то? – Звонка подала руку. – Обопрись. Не бойся…

– А известно, кто…

– Нет. Мы вообще малость опоздали. Сигнал Бел подал, но там… свои игры. Везде одни лишь игры, – широкие ноздри шевелились, втягивая запахи. Пахло паленым. Даже не пахло – смердело, и так, что ничего подобного Кая и в Трущобах не нюхала. Она зажала нос рукавом и всё-таки чихнула.

– Смердит.

– Это погань…

– Зима пахнет иначе.

– Зима – это не всегда погань, девочка… – Звонка шла неспешно, и рука у неё оказалась крепкой. – Всё… не совсем так, как о том говорят. Поэтому…

– Что?

– Хорошо, что Бастион отозвался. Без него было бы сложнее объяснить всё это.

И смех у неё тихий, с безуминкой.