Текст книги "Кровь зимы (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Глава 23

Глава 23

Тропа вывела к двери, не той, что преграждала вход в башню, а обыкновенной. И Кая, положив на неё руку, замерла.

А… может, просто уйти из дому? И за стену? И плевать, что дальше… хотя нет, не плевать. Поздно… не после сна. И Белогора предупредить надо.

И вообще…

Теперь её станут искать куда как тщательней. Так что в побеге нет смысла.

Кая надавила на ручку. Да, дальше она помнит, что нужно прямо. Всё время прямо. Тут невозможно заблудиться.

Коридор встретил пустотой и темнотой. Кая замерла, прислушиваясь.

Скрип. Шорох. Обычные звуки обычного дома, который, вдохнув днем солнечные тепло и свет, сейчас выдыхал их со скрипом расправляющихся половиц, шепотом остывающего воздуха, который пытался лечь на пол, заставляя пыль оживать, заворачиваться круговоротами. И движение это рождало тени, что бросились из-под ног. Зашумели, зашелестели невидимые листья.

И тихое ворчание гончей заставило тени замереть.

– Идем? – Кая придержала дверь, не позволив ей хлопнуть резко. И гончая, окончательно обретшая плоть, обернулась. Пасть ее раскрылась, вывалился язык. А Кая повторила уже уверенней. – Идем.

Слабо светятся рисунки на стенах. И пустота в центре башни кажется на диво гулкой, только струны-тросы протянулись. Зачем вообще они нужны?

Что подвешивали?

Спускали?

Поднимали?

Воротного механизма Кая наверху не увидела, а без него – какой смысл?

Шаги рождают эхо, которое рассыпается, дразнит, и в какой-то момент даже начинает казаться, что здесь, на лестнице, Кая не одна. Что кто-то невидимый, недобрый прячется за её спиной, того и гляди столкнет. Но…

Она не поддастся. Она умеет ладить с такими страхами. Ещё там, в Трущобах научилась, когда Крыс уходил, а её оставлял. Тогда нора его вдруг неуловимо менялась, наполняясь звуками и движением. И было их куда как побольше, разных. Да и ветра не упускали момент. Их шёпот был слышен даже сквозь камень стен.

А тут… тут тише.

Зверь спокоен. И значит, никого нет.

Только Кая.

Лестница.

И то, что внизу. И идти… как же долго. Почему этот путь? Почему не построить всё проще? Это ж сколько сил потрачено? И чего ради?

Кая не знает.

Кая переступает со ступеньки на ступеньку. И только воздух меняется, делаясь гуще, тяжелей. И запахи появляются. Она помнит, вот этот, совершенно особый.

Камень. Пыль.

И… след?

Рука сама потянулась к стене, чтобы скользнуть со знака на знак. И кончики пальцев защипало.

Знакомо…

Очень знакомо.

И…

– Не трогай, – голос сухой и строгий. И Кая сразу его узнает. Очередное воспоминание воскресает в этом прикосновении. – Держи руки при себе.

Кая, да, давняя, прячет.

– Ты должна понимать, что далеко не все следует трогать. Ты уже достаточно взрослая…

Это бормотание едва слышно. Голос отца вязнет в стенах.

– Ты – моя наследница. И пока это так, ты должна вести себя соответствующе.

Голос напряжен, как струна.

– Запомни, бояться совершенно нечего. Ты – моей крови, а значит, имеешь полное право…

На что?

Кая спускалась виток за витком. Ступеньки высокие и крутые, и неровные ещё. А тьма провала рядом. И ей страшно. Она держится позади отца, а тот спешит. И Кае приходится, потому что остаться здесь одной ещё страшнее, чем упасть. Поэтому она снова оперлась на стену, только кончиками пальцев, но хоть как-то.

Там, в прошлом, она тоже боялась остаться без опоры. И теперь, в настоящем шла, боясь оторвать руку от стены. Вдруг тогда тонкая нить ее той, другой памяти, тоже исчезнет.

– Время потеряно. Надо было раньше, а теперь… – отец останавливается. – Поспеши.

– А где мама?

Голос жалкий и тихий, и губы сейчас, в настоящем, шевелятся, повторяя это слово.

Мама.

Необычное. Непривычное. И пустое, что ли. От этого злость берет. Её обокрали. Забрали память и не только память. А Кая жила, того не замечая.

– Мама? Маме придется уехать.

– Ты ее прогоняешь?

– Нет, что ты… просто ей тяжело здесь. Она другая. Не такая, как ты или я… и об этом узнали. А значит, ей просто-напросто опасно оставаться. Тебя защитит моя кровь.

– А ее?

Молчание.

– Ты ее не защитишь?

И снова молчание. Отец снова останавливается. И сейчас пыль замирает, складываясь в мерцающий силуэт человека.

Отец?

Нет, это просто тени… воздух.

Память.

Так долго спала, а теперь проснулась. Вот и играет в игры.

– Послушай, девочка моя, – теперь голос отца дрогнул и зазвучал совершенно иначе. – Я… допустил ошибку. Точнее я допустил много ошибок, но некоторые из них обойдутся дороже остальных. У меня вряд ли получится выжить. Твоя мама… тут не знаю. За стеной другой мир. Туда храму не дотянутся при всем желании. А вот ты… ты дело иное. Я должен сделать так, чтобы у тебя появилась защита, чтобы…

Пальцы коснулись лица.

– Или хотя бы шанс. У тебя и у всех нас.

И воспоминание исчезло.

А лестница закончилась.

И снова дверь. Почти такая же, как там, наверху. Только здесь отчетливо воняет застоявшейся водой, пусть камни и темны.

Дерево влажное.

Разбухло.

Но стоило коснуться его, и по поверхности побежали огоньки, складываясь в узор.

– Запоминай. Смотри и запоминай, – голос отца зазвучал снова. – Не отвлекайся, пожалуйста. Это важно. Рог. Корова…

Палец коснулся верхнего угла.

– Три меры луны…

Шифр?

Надо же… движение пальца прокладывает новый путь поверх старого. И Кая, уже взрослая, повторяет названия рун. Смешно, почти ничего не помнить и в то же время помнить именно то, что нужно в данный момент.

Дверь раскрывается сама.

И значит, шифр она запомнила правильно. И значит, память не врёт. Кая уже была здесь.

Там, во сне, тот, кто стоял за спиной, говорил, что к алтарю Каю не водили. Ошибся? Или… тот, кто за спиной – тоже часть памяти. А значит, сказанное касалось того времени, момента разговора? А потом, когда отец принял решение выдать её замуж, то и повёл?

Он явно делал это…

Когда?

Накануне?

Незадолго? Мать к тому времени уехала? Вряд ли. Об этом бы знали… и да, мать нашла бы Каю, там, за стеной. А она не нашла. Почему?

Что с ними стало? Чего отец испугался? И почему не рассказал маме?

Шаг.

Комната. Куда меньше площадки на вершине башни. Тесная. И каменные стены давят. Сами снова же расписаны рунами, которые опять же светятся, только зеленью. И пахнет… почему здесь так странно пахнет? Гончая, заворчав, растянулась поперек порога, всем видом показывая, что никого не впустит и не выпустит.

А это алтарь?

Странный обломок или осколок поднимался в центре комнатушки. Кривобокий, какой-то нелепый, неровный, словно свитый из канатов да нитей, которые взяли и обрезали, но небрежно, неровно. Нити слиплись да так и застыли на веки вечные.

Сперва Кая решила, что алтарь каменный, но стоило прикоснуться и поняла – ошиблась. И ей случалось касаться этой штуки. Пальцы помнят мягкую бархатистую поверхность. Пальцы скользят по ней, гладят, не способные разорвать прикосновение. Нет, не камень и не ткань. Дерево? Старое, очень старое… почти кость, но нет – это именно дерево.

И ещё – оно живое. Вот только спит и просыпаться не собирается.

– И дальше как?

Кая обернулась, но… нет, ни подсказки, ни совета. Ни нужного воспоминания. Пустота и тишина.

И отклик… должен быть какой-то отклик? А тут…

– Кровь, – сказала она гончей, которая единственная могла слышать. – Кровь – золото богов.

Кая провела пальцами по коре и замерла. Край был острым. И кожу он вспорол с легкостью, и кровь… кровь потекла вязкими темными струями.

И… ничего?

Кровь впитывалась сквозь бархат коры, но и только. Ни всплеска силы, ни… глухой удар из-под земли Кая ощутила телом. Первый, самый тяжелый, как будто где-то там, в камне, вдруг ожило сердце.

За ним последовал второй.

Третий.

А потом из обломка потянулась нить силы, тонкая-тонкая, что паутинка. Она выросла продолжением обрывка веревки, жалким и тонким, но живым. Нить отливала золотом и дрожала, не находя опоры в темном пропитанном сыростью воздухе подвала. И тут же проклюнулась другая.

Третья… и вот уже по коре поползли всполохи, вслед за которыми пробивались новые нити.

Больше и больше. Они свивались, повторяя движение, которое однажды было оборвано чьею-то рукой. Вот только тянулись уже не вверх, но к Кае.

– Это… это я, – сказала она, когда первая из нитей обвила руку. – Я… Кая… и Ладимира… Ладимира Скопина…

Вторая робко тронула голую кожу.

Третья.

Нити прикасались нежно, и тепло, от них исходившее, согревало. Вдруг ушла тревога, и там, внутри, разжалась пружина, мешавшая дышать. Бывает ведь такое не только с големами, но и с людьми.

Но нитей становилось больше.

И больше.

И тепла.

И они оплели не только пальцы, но и запястья, плечи… и шею. И гладили лицо, пробуждая смутные воспоминания о других прикосновениях. Таких успокаивающих, таких… родных?

Нити пробрались в короткие волосы.

Нити опутали всю её. А Кая слишком поздно поняла, что не сможет разорвать этот кокон. Да и не хотелось. И когда нити распрямились, поднимая такое вдруг легкое тело, Кая рассмеялась от восторга.

Она летает?

Почти.

Парит. В облаке живой золотой силы, что сочится из-под земли, подгоняемая ударами древнего сердца. И ощущение счастья, радости переполнило её. Даже когда полет остановился и Кая повисла над этим алтарем, который то ли камень, то ли остаток древнего древа.

Да, теперь она видела его.

Крона отмерла, но бывает и такое. Зато корни живы. И они уходят к самому сердцу земли.

Теперь Кая в этом не сомневалась ни на секунду. Как и в том, что слышит биение этого сердца. Оно, ускоряясь, прогоняло силу по нитям-каналам, наполняя ею человеческое тело. Вот только тело у Каи слишком хрупкое, слишком маленькое, чтобы удержать всё. Поэтому оно растворяется.

А Кая… Кая не имеет ничего против.

Её кровь уходит в корни, питая их? Пусть будет так. Ей… всё равно?

Пожалуй.

И ворчание зверя, и влажный нос, который растерянно тычется в руки, только отвлекают… в конце концов, почему бы и нет?

Эта сила, она ведь не злая.

Наоборот.

Кая… дома?

Почти… где-то там, где нет ни подвала, ни стен, ни алтаря. Нет ничего, кроме великой безбрежной пустоты, заполненной золотом нитей. И эти нити живые. Они разбегаются в разные стороны, порой касаясь друг друга, чтобы завязаться узлом или же сплестись в нечто новое. Или разделяясь, и снова перепутываясь.

Вот, значит, каково это…

И Кая тоже была узлом, к которой сходились многие нити. Или наоборот, расходились? И любопытство разрушило ту безмятежность, в которой Кая пребывала. Не удержавшись, она потянулась к ближайшей…

Драгомир?

Старший Волков лежит в кровати, раскинув руки, глаза его широко раскрыты, а на груди, белой, такой уродливой, исчерченной шрамами груди, свернулась золотая змея. Зубы её воткнуты в шею, но Драгомир жив. Грудь вздымается. А глаза двигаются.

На губах его улыбка.

И эта улыбка безумна.

– Спи, мой хороший, – Анастасия сидит рядом, разбирая прядки. – Спи, мой славный муж… баю-баюшки-баю…

Нить выскользнула.

А пальцы потянулись к следующей.

– Дрянь! – кубок летит в стену и отскакивает, падает, выплескивая вино. – Старая стерва! И эта… нашла себе игрушку…

Драгомир-младший поворачивается.

– Что уставилась? Убирай давай, пока я…

Эту нить Кая сама выпустила.

И… осознала себя.

– Я не ухожу, – она выдохнула и поняла, что способна говорить. Снова способна. Язык гончей гладил пальцы, и тепло это отличалось от тепла силы. – Я… передумала. Не хочу. Не буду его частью. Я человек и поживу пока. Значит, вот ты какое…

Сердце.

Сердце под землей теперь стучало глухо и ровно. А вот пустота сворачивалась и нити таяли. Сперва самые дальние, до которых Кая не могла дотянуться при всем желании. Потом те, что ближе, тонкие, хрупкие. Кая поняла, что скоро очередь дойдет и до других, тех, которые рядом, и спешно ухватила самую толстую.

Глава 24

Глава 24

Нить обожгла пальцы, дернулась, натягиваясь до предела, норовя выскользнуть:

– Значит, вы давно знакомы? – голос Белогора Кая узнала сразу.

– Да, господин дознаватель.

И этот голос тоже. Корноух! Значит, жив.

– И ты понятия не имел, кто она?

– Нет, господин дознаватель.

Нить налилась теплом, потяжелела, но Кая вцепилась в неё обеими руками. Она должна увидеть, что там происходит.

И она увидела.

Корноух стоял.

Ровно. Прямо. Руки прижал к бокам, глядит в сторону, поверх головы волхва. И эта поза даётся ему нелегко. Никогда он не умел проявлять смирение. Но терпит.

И потому кажется чужим.

Или это из-за одежды?

Одежда другая. Полотняная прямая рубашка и темные штаны. Пояса нет. Обуви тоже нет. Босые ступни выделяются на камне белым пятном. А пальцы на ногах шевелятся, выдавая желание сбежать.

– А что у вас о ней говорили?

– У нас не принято обсуждать соседей.

– Сколько тебе было, когда ты встретил её?

– Одиннадцать.

– Это…

– Это много. Там, у Стены, рано взрослеют.

Белогор сидел за столом. И без доспеха он казался совсем обыкновенным. Разве что черная латная рукавица бросается в глаза. Тяжелая. Большая. Такие не носят дома.

– Тебе уже приходилось бывать там?

– Нет. Тогда – нет. Близко подходил. В старых домах тоже случалось отсиживаться, но за Стену – нет. Потом вышел.

– Присаживайся, – Белогор указал на место напротив. – Ты знаешь, что в тебе есть дар?

– Нет, господин…

– Можешь и без этого. Слова ничего не значат, когда тот, кто их произносит, не вкладывает смысл.

– Слишком сложно, – Корноух бросил быстрый взгляд исподлобья. А глаза у него снова черные, яркие. И с отливом. Значит, у Каи получилось?

Вытянула погань?

– В твоем логове нашли книги.

– Это не запрещено, – Корноух опустился на край стула.

А комната небольшая. И пустая какая-то. Стол этот вот. Пара стульев. Обычных, а не как у неё. Лавка вдоль стены, на лавке груда чего-то… и зверь дремлет поперек порога. Тот ли, что сопровождал Белогора? Окно тоже есть. За ним темнота. И кругляш светящегося камня на столе кажется ещё более ярким. Там, в тенях, скрывается шкаф или что-то вроде, но что в нём – не разглядеть.

Да и не содержимое шкафа Кае интересно.

– Нет. Скорее странно. Зачем книги такому, как ты?

– Ну да, такому как я надо валять шлюх и…

– Без этого, – перебил Белогор, но куда более спокойным тоном. – Я просто пытаюсь понять, кто ты…

– Ещё один потерянный наследник?

– Это была бы слишком уж большая удача, – Белогор провел перчаткой по столу. – Нет, твоей крови нет в базе пропавших. Но я, если ты не против, закажу расширенный анализ.

– А если против?

– Это была фигура речи. Кстати, твоя матушка ведь служила при доме Чернобуровых?

– Да. Но это ничего не значит. Она… – Корноух напрягся. – Просто служила. Шила. Вышивала. Отец был егерем. Хаживал на ту сторону. Потом он погиб. Нас выгнали.

– Ну да… выгнать отличную вышивальщицу – это именно то, что обычно делают. Особенно при наличии у неё одаренного ребенка. У тебя ведь и сестры есть?

– Они ничего не знают! Они с белобрысой не знакомы!

– Забывай это слово. Скопины могут и оскорбится, потребовать твою голову…

– Так отдайте, – Корноух потер шею и вздохнул. – Какая теперь разница, кому. И я правду говорю. Я не особо знаю, что там приключилось. Я помню, как мы жили. И то смутно. Дом. Хлеб нормальный. Розы. Сад какой-то. И всё было хорошо. Отца не стало и вот… переехали. Куда? Зачем? Кто ж передо мной отчитываться стал бы? Помню, что мне не нравилось. И били меня. Поначалу крепко так били. А потом уже Крыс подобрал. Он с прибабахом таким конкретным был, порой и вовсе не всебешный, но не злой. Вот… ну я при нём крутился. Сбегать куда, забрать, отнести и обратно. Помочь, коль надо. Мамка… ей это всё тяжко далось. Сперва что-то пыталась, делала… шила, вышивала, но… она слабая. А там ещё ветра. Поют-поют… тут вы, небось, и не слышите, как они поют. У них голоса ласковые, в голову пробираются.

– А когда проберутся, то и не вытряхнуть, – произнёс Белогор задумчиво. И сам встал, отошел куда-то, чтобы вернуться. – На вот. Да сиди уже. Поешь. Не кормили?

Корноух мотнул головой, правда, не понять, это он соглашался или наоборот.

– С голосом зимы не всякий справиться способен, – Белогор поставил доску с ломтями черного хлеба, ломтями мяса и сыром. Сам разломал ломоть хлеба и протянул половину. – Женщина, которая привыкла к другой жизни…

– Сломалась, – от хлеба Корноух не отказался. И правильно. Там, у Стены, быстро учишься понимать, что хорошей едой не бросаются. – А тут ещё младшая приболела… они ж тоже… дети совсем. Денег нет… были, но… украли. А мамашка тут как тут. И давай в веселый дом… как же, мамка, пусть и не девочка, но чистая, красивая, себя смотрела. На таких спрос всегда. А чтоб легче было, так и поднесла зелье. Вот и… пошло, значится.

Тихо.

И страшно. Там, раньше, он никогда не говорил о семье. А Кая не спрашивала.

– Мы к Крысу ходили. На машину. Когда мамка совсем дурела, когда… одного раза нож взяла, чтоб себя, и сестер тоже… и меня. Только силенок не хватило. Я её скрутил и к Крысу. А у него эта. Сидит, глазищи пялит. Она ничего не помнила. Вообще… я спрашивал, но…

– Пей, – на столе появились грубые чашки и глиняный кувшин. – Ясно. Вы познакомились. Подружились…

– Не то, чтобы… там не дружат. Там опасно друзей… просто вот… я за ней приглядывал. Она за мной. Сперва. Потом дорожки и разошлись. А тут увидел, что бежит… решил помочь. Спрятать. Ну и вы. Вот и всё.

Белогор кивнул и, взяв ломоть хлеба, положил сверху мясо и сыр, а потом протянул Корноуху. Гончая дернулась, посмотрела и, широко зевнув, отвернулась. Крыс же отказываться не стал.

Прикармливают?

Пускай. Он это понимает, но… хорошая еда – это хорошая еда.

– Что дальше делать собираешься?

– Дальше? – вопрос Корноуха удивил. – А что мне дальше делать? Я уже доделался, если так-то.

– Вариантов у тебя несколько. Первый – вернуться на улицу.

– А можно⁈

– Отчего нет? Ты ничего не нарушил. Селиться в старых домах никто не запрещает. Укрывать девиц – тоже, ты же опасался, что мы причиним ей вред?

Кивок. Осторожный такой. Недоверчивый. Еда едой, но куска хлеба маловато, чтобы Корноух доверием проникся.

– Так что претензий у Храма к тебе нет. У князя, сколь знаю, тоже. Поэтому хоть сегодня можем вернуть…

– Издеваешься, господин дознаватель, – Корноухий криво усмехнулся. – Скажи ещё, что лично под ручку проводишь…

– Могу и лично. Мне не тяжело.

– Чтоб все точно увидали, что Корноух скурвился… у нас такого не простят. Княжьи люди третьего дня склад наш разорили… хороший склад. Много ценного взяли, что люди кровью и жизнью добывали.

– Ты ведь не при делах?

– Да, но… меня скрутили, увезли и отпустили… и что подумают? – Корноух потер шею. И откусил кусок. – Так что, если отвезешь, то доживу я, может, до утра. И то не факт.

– Сочувствую… кстати, у Чернобуровых было два наследника. А остался один.

– Сочувствую, – произнес Корноух с издевкой, передразнив того, кто сидел напротив. – Но я-то тут…

– Ты тут… и раз уж ты тут, то предлагаю и остаться.

– Где?

– Тут.

– Издеваетесь…

– Дар, – это Белогор произнёс с нажимом. – У тебя есть дар. Сокрытый, запертый и неразвитый. Но всё равно есть. А ещё у тебя есть мозги. Сила. Живучесть. Это хорошие качества.

– Хороших качеств мало…

– Твоя мать ведь мертва, так? И сестры на тебе. Ты их спрятал, конечно. Куда?

– А какое вам…

– Никакого. Думаю, куда-то подальше от стены. Школа? Пансион? Доходный дом? Место, куда твои дружки не полезут. Дорого обходится?

– Недёшево, – мрачно заявил Корноух.

– Вот… ты из шкуры вон лезешь, чтоб они там оставались. Зарабатываешь, как и на чём получается. Но что станет с ними, когда ты погибнешь?

– А то сами не знаете.

– Деньги, если у них есть, закончатся быстро. А значит, рано или поздно, но их вышвырнут на улицу. Они вернутся туда, где жили прежде. И там уже… без тебя заступиться им будет не за кого. А там путь один. Веселый дом, травка и конец, – Белогор, похоже, многое успел понять. А вот Корноух есть перестал, хлеб отложил и наклонился, руками в стол упираясь. Но держится. Только вместо улыбки – оскал.

– Я просто обрисовываю ситуацию. Чтобы ты мог сделать правильный выбор.

– Это какой же?

– Пойдешь в волхвы и перевезешь их, может, не в Цитадель, но в приличное место. Платят нам неплохо. Отдельно и на содержание выделяют, и за боевые выезды… конечно, шанс помереть не нулевой…

– Шанс помереть везде не нулевой, – откликнулся Корноух и снова к хлебу потянулся.

А ведь с интересом смотрит.

И да, Кая видит его нить тоже. Интересно, а если обе взять?

Две нити одновременно держать тяжело. Тугие, дрожат, норовят выскользнуть из рук, но зато теперь видно яснее. Белогор наполняет кружки и протягивает одну Корноуху. А тот принимает.

Прямо как дружки-приятели.

Только держатся с опаской. Корноух Белогору не верит, хотя и слушает. А тот… тоже не верит. Но тут понятно. Кая вот денек пожила в этой их Цитадели и понимает, что верить никому нельзя. Он же целую жизнь во всём варится.

– Значит, смерти ты не боишься?

– Боятся – не боюсь, но искать не стану, – Корноух чаек пригубил. – Только… кому я там, среди волхвов, нужен-то? Бают, что вас с малых лет учат. И растят по-особому.

– Кормят всякой поганью. В основной тварями, которых за стеной добывают. И скажи, что ты этого не ел?

– Ел. Если с голодухи сдохнуть не хочешь, то и тварь сожрешь, – Корноух пожал плечами. – Гадость и вправду редкостная, но… зато брюхо надолго набивается.

– Вот… дар у тебя сильный. Без подкормки зачах бы, а так… вообще этот феномен изучить бы. Я не про тебя. Я вообще… княжья дружина ловцов держит, но не так много, как надо бы. Иных забот хватает. Вот и приходится скупать всякое-разное через охотников… дорого обходится. А вы там вон просто за стену ходите.

– Просто? – Корноух хохотнул и плечи его чуть опустились. Впрочем, он не расслабился. – Так, если просто, то и ты сходи. Тут же ж недалече…

– Ну да, это я неправильно выразился, – княжич потер живой рукой мёртвую. – Я о другом… ты не так слаб, как думаешь. А люди в Цитадели не так сильны, как они думают. Да и волхвы разные есть. И те, кто силой наделен, и те, у кого чутье… кто тропы видит. Сколько раз ты выходил?

– Так… если нормально, чтоб на день пути и дальше, то… – Корноух задумался. – С дюжину. Ещё малым ходил, с вольными, совсем далеко, там одного разу почти месяц гуляли. Но… не сложилось, в общем.

– Что так?

– Характерами не сошлись, – огрызнулся Корноух. – Я в твои дела не лезу. И ты вот… а теперь послушай, что я скажу. Я тебя слушал, ныне мой черед говорить. Думаешь из меня егеря сделать? Не выйдет. Чутья мне от отца не досталось. И там, за стеной, я чужак. Я хожу протоптанными тропами, по которым многие гуляют. Твоя правда, княже. Наши все так или иначе, а выходят. А что делать, когда другого и не остается… легко это или нет – тут уж сам думай, но уходят многие, а возвращаются – как кому повезет. Мне везло. Но чем дальше от стены, тем оно… иначе. Понимаешь?

– Думаю, что да.

– Вот… там не только тварей встретить можно. Люди, если так-то…

– Дикие?

Кивок.

– Встречал?

Молчание. И Корноух чуть отодвигается. А Белогор только улыбается, весело ему, значит.

– Да ладно. Невелика тайна. Вольные давно с ними якшаются. Ты бывал в их деревне?

– Не поведу, – Корноух отставил кружку с чаем. – Вот… хоть сажай, хоть выкидывай, но не поведу.

– Бывал…

Нити задрожали и стали нагреваться. Точнее грелись они и прежде, но…

– Это… нечего там здешним людям делать. Охотники – ещё ладно, договариваются как-то… но и то… бывает, – Корноух говорил медленно и осторожно. – Но ты – не охотник. Ты тот, в чьих жилах течет благословенная кровь. И знаешь, что будет?

– Что?

– Тебя подвесят. Выпустят кишки, вырвут из груди живое сердце и положат его на черный алтарь.

Молчание.

А жар становится почти невыносим. И кажется, пахнет жженой кожей. Но Кая стиснула зубы.

– Сказки.

– На том алтаре лежало сердце… и голова лежала… мне сказали, что отрезали её давно, много-много лет тому, да только выглядела она так, будто… и сердце билось. Билось и питало корни чарынь-древа. Так что… я волхвов, конечно, не люблю. Но ты мне зла не чинил. Не ищи туда дорогу.

Вздох.

И тихое.

– Надо…

– Кому надо? Зачем? Ты ж… ты ж княжий сын! Ты можешь просто вот… сытно есть, мягко спать! Жить хорошо…

– Но недолго, – Белогор поднялся. – Я услышал тебя, Герт Корноух. Меня ты не поведешь. А… её?

Нити полыхнули, опалив пальцы живым огнем. И Кая, вскрикнув, выпустила их. И распрямившись, они ударились друг о друга да и слиплись, сплелись вместе.

А потом исчезли.

И не только они. Всё исчезло. Кроме сердца там, под землей, и теплого бархатистого древа, которое окутывало Каю теплом. И это тепло, проникая внутрь, успокаивало боль в руках.