Текст книги "Ожоги сердца (сборник)"
Автор книги: Иван Падерин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 45 страниц)
Возле подъезда Василий Ярцев спохватился: не зашел на почту, уже второй месяц мать ждет перевода. «Надо поскорее умыться и сбегать, до закрытия успею», – решил он.
Дома умылся, переоделся и только тогда обнаружил на тумбочке открытку от матери.
«Дорогой сынок! Получила от тебя сразу два телеграфных перевода по 25 рублей. Зачем так тратишься на почтовые расходы? Если оставлял себе, а потом передумал, то зря. Я и так перебьюсь. Не смущай меня на тревожные думы.
Мама».
Прочитав открытку, Василий нахмурился: значит, ребята заметили, как он обнаружил пропажу, и решили складчину устроить. Переводы делали в два приема. Кто с кем? Рустам и Витя – один перевод, Володя – второй. Телеграф принимает деньги без предъявления документов. Можно написать любой адрес, оплатить перевод – и до свидания.
– Где Огородников? – спросил Василий.
– Зачем он тебе?
– Нужен, может, теперь сознается. Вот вам пятьдесят рублей, которые перевели в два приема по четвертной. Матерей обманывать нельзя. Зачем вы это сделали?
3
После субботника Афоня Яманов будто сразу стал выше ростом в глазах жильцов девятой и уже не вызывал недоумения, что осмелился пойти в бетонщики. Не такой уж он хилый и беспомощный очкарик. Как измывался над ним Огородников, а он выдержал. И хоть к утру следующего дня правое плечо у него припухло, над ключицей появился синяк вроде погона с розовым кантом из живой кожи, он будто забыл, чем это вызвано. Встал, накинул на больное плечо полотенце и ушел умываться, с улыбкой поглядев на ребят близорукими глазами, отчего всем стало стыдно: как же не пресекли такую злую шутку вчерашнего самозванца бригадира?
Кажется, больше всех переживал Рустам Абсолямов. Сдернув с Огородникова одеяло, он, еле сдерживая возмущение, которое надо было высказать вчера, потребовал:
– Встань, взгляни, что сотворил с парнем! – В хрипловатом голосе Рустама прозвучала такая внушительная угроза, что Огородников сразу понял, о чем речь, вскочил и, как ошпаренный, бросился за Афоней в кухню. Через некоторое время они вернулись вместе.
– Ведь вы тоже мне испуг устроили, в петлю ноги загнали, а с ним дрын получился, – оправдывался Огородников.
– Сам ты дрын, – прервал его Рустам и строго спросил: – Извинился?
– Извинился, – ответил за Огородникова Афоня и застенчиво упрекнул Рустама: – Зря ты начал разговор: кость уцелела, а синяк – пустяки, сойдет.
– Вот ты какой терпеливый, вроде исусика, – кольнул его Володя Волкорезов с явным намерением заставить разговориться: интересно все же, каким ветром забросило сюда, в эту многолюдную коловерть, такого хлипкого очкарика?
Тот понял язвительность Володи, ответил, не скрывая жестковатости в голосе:
– Прыткий ты, видать, на слово. Я прибыл сюда по комсомольской путевке. – И тут же, прикинувшись чудаком-простачком, поведал о себе какими-то непривычными, заковыристыми словами: – Из Сибири я, с Кулунды. Спервоначалу о себе, а вдругорядь вы мне про себя… Фамилия моя от чалдонского слова «яман» – козел значит. Вот получилось вроде Козлов-Яманов. Отец хлебороб. И я, значит, оттуда, с хлеборобных просторов Кулунды.
– А что же ты, браток, покинул свои хлеборобные просторы? – как бы подстраиваясь к незнакомому строю речи, спросил Володя.
Афоня тоскливо посмотрел на него через увеличительные стекла очков и ответил уклончиво:
– Враз понятию не взять. Как-нибудь потом.
Сели завтракать. Дежурный Витя Кубанец приготовил на пятерых по глазунье из двух яиц каждому, по чашке кофе и куску хлеба с маслом.
Афоня разделил свою порцию с Огородниковым, который тоже сел за стол рядом с ним.
Одевались не спеша.
– Ты считаешь, что в земледелии мы тумаки? – натягивая робу, спросил Афоню Володя Волкорезов.
– Не считаю. Захворала там земля, надолго захворала, – вздохнул Афоня.
– Как это понять?
Афоня подумал и на вопрос ответил вопросом:
– А ты про черные бури в Кулунде слыхал? – Он задумчиво посмотрел прямо в глаза Володе Волкорезову. – Черные бури… Зимой и летом они стали приходить. Ветровая эрозия, значит, пашни истощает донельзя. Вот уже который год подряд ветер губит посевы, выдирает из почвы и зерно, и гумус. И там, где пашни остались без гумуса, теперь голыши из окаменелой глины лежат. Земля вроде кулаки показывает тем, кто вспахал степь сплошными гонами от горизонта до горизонта. От этих гонов и вспыхнула болезнь. Ее называют ветровой эрозией. Эрозия – это рак земли, сеять хлеб на ней – пустое дело… Лечить ее надо, долго лечить.
– Как?
– Не знаю. Отец говорит: травяной пластырь нужно накладывать. Сейчас сорняк будут сеять, потом разнотравье…
К вешалке подошла кошка по кличке Тигрица. Она потерлась возле ног Афони и тут же принялась точить ногти об пол. Афоня зло отшвырнул ее:
– Уйди, пакость!
– Это Тигрица, будь осторожен: глаза выдерет.
– Выдерет, задушу.
– Кошкодавом прозовут, – предупредил Володя.
– Ну и пусть, – без смущения ответил Афоня.
– Посади ее на больное плечо вместо компресса, прогреет.
– Вибратором разогрею… А на эту кошку я зипунок накину…
В самом деле, не прошло и недели, как Тигрица куда-то исчезла. Ребята возмутились:
– Здесь без Афони не обошлось, мялку бы ему за это устроить.
Афоня отмалчивался, будто разговор не его касался. От роду ему двадцать один год, но большие роговые очки старят лицо. Он похож на мальчишку комплекцией. Таких обычно в школе называют головастиками в очках. Служить бы ему сейчас в армии, да не прошел по зрению. Какой смысл трясти его за грудки из-за какой-то кошки, еще без очков останется. А руганью не проймешь – найдет ответ, на то и головастик. Решили наказать его заговором молчания: не разговаривать с кошкодавом.
Афоню, кажется, не угнетала такая обстановка. Он все время был чем-то занят, что-то мастерил. Через неделю вместо гвоздей над каждой койкой появились рейки с крючками и кнопками для крепления открыток и картин, в прихожей – самодельная вешалка, перед порогом – половичок, сплетенный из обрывков проводов в капроновой изоляции. И вообще вся квартира, занятая холостяками, стала обретать домашний уют.
Первым отказался от своей меры наказания Витя Кубанец.
– Где Тигрица? Ты, конечно, знаешь?
– Знаю, – спокойно сказал Афоня и снял очки. – Видишь швы над бровями?.. Когда мальчишкой был, лихоманка меня трепала. Молоко от бруцеллезной коровы такую болезнь приносит. Жена дяди не знала, что ее корова больна, и поила меня таким молоком. Ломало, трясло даже в солнечные дни. Положили меня раз на голбец под шубу. Лежу, дергаюсь, а кошка с печки наблюдает. Чуть только я пришел в себя, высунул голову, а она, ошалелая, – и моргнуть не успел – вонзила свои когти прямо в глаза… Мать рассказывала, вытекли бы, да спасибо врачам, спасли…
В комнате повисла тяжелая тишина.
4
Наступила слякотная осень.
Вслед за корпусом вспомогательных цехов входили в строй литейный, прессовый, механосборочный. Начался монтаж первой линии главного конвейера. Жизнь в цехах преображалась, как в сказке: лег спать в завалах ветролома – проснулся в мире оживающих механизмов… Только здесь благоденствовали не духи добрых ночных волшебников, а сотни, тысячи монтажников, наладчиков, слесарей, техников, механиков, инженеров. Они работали днем и ночью, круглосуточно, находили общий язык и с молчаливыми громадинами чугунных станин, и с прихотливыми подвесками к ним из звонких металлов, распутывали паутину силовых и слаботочных схем электропроводки, подключали их к контактам, а затем легкое нажатие пальца на кнопку пульта управления – и все начинало дышать, двигаться, вращаться.
На улицах осень, а под крышами корпусов на пусковых объектах светло, со всех сторон веет теплом. Пожить бы тут, забыв про осень, поблаженствовать тем, кто создавал такие условия, да где там, не положено. Строителей и монтажников вытесняют литейщики, штамповщики, сборщики автомобилей. Как будут зарождаться автомобили, как они будут обрастать деталями, приобретая свою ажурную форму, наконец, сходить с конвейера и мчаться на обкаточный трек – многим строителям не суждено увидеть. Для них уже маячат зеленые светофоры на пути к новым строительным площадкам.
Такая перспектива не радовала ни Рустама Абсолямова, ни Витю Кубанца, ни Володю Волкорезова, не говоря уже о Василии Ярцеве, у которого после аварии в Переволоках осложнилось дело так, что он, оставшись без водительских прав, не мог и думать об уходе из автоколонны. Кто возьмет аварийщика? Надо ждать окончательных выводов автоинспекции. Когда это произойдет, никто сказать не мог. Экспертиза по каким-то причинам затянулась. Убытки за ремонт и двухсуточный простой самосвала возмещены, однако из управления строительства дана установка «с решением вопроса о Ярцеве не спешить»…
Не спешить… Но ведь кадровики автозавода уже начинают комплектовку экипажей. Друзья Ярцева приехали сюда не только строить завод. У них мечта – работать в одном из цехов. Ради этого инженеры и техники с дипломами по году и больше работали опалубщиками, такелажниками. Пойти втроем, без Ярцева, – предательство, и кадровики предпочитают брать сработанные четверки, шестерки, восьмерки – экипажи! О подключении к четверке вместо Ярцева вихлястого Мартына Огородникова не может быть и речи. Подведет экипаж очередным фокусом, которых у него неистощимый запас. Трудно понять, на что он способен: то совершенно наивный ребенок, то на редкость ловкий хитрец себе на уме.
Ярцев чувствовал, чем озабочены его друзья, посоветовал:
– Присмотритесь к Афоне Яманову… Хоть некомплектный в нашей комнате получился экипаж, но выход можно найти.
В тот вечер Афоня Яманов где-то задержался. Его ждали два парня из соседней квартиры, а также Рустам и Витя. Они учились в одиннадцатом классе вечерней школы, и для них Афоня был сущим кладом – в любой момент мог дать консультацию по истории и по литературе. Возьмет программу и начнет рассказывать – заслушаешься. Афоня тратил на это два вечера каждую неделю.
Но вот сегодня он будто бы забыл о своих обязанностях, не пришел к назначенному часу. Опаздывал и на коллективный ужин, чтобы отметить полугодие посвящения в рабочий класс.
Непривычное опоздание такого пунктуального человека встревожило всех. Сначала поглядывали в окна, затем, не сговариваясь, вышли на улицу: решили пройти по соседним подъездам – не забрел ли Афоня к кому? Звонили на строительную площадку – и там его не было. Оставалось заявить в милицию…
Ужин давно остыл, когда осторожно скрипнула дверь. На пороге стоял Афоня в рабочей куртке, на ногах – рваные галоши.
– Где сапоги?
– Сапоги? – Афоня поморщился. – С сапогами, братцы, беда стряслась, в бетоне остались.
– Ну и ну… – сказал Володя Волкорезов, окинув взглядом товарищей.
А Афоня продолжал:
– Пришло в одночасье три самосвала, вроде в супряжке, и бух мне на бахилы свой груз. Тычу вибратором в воздух: куда вы, варнаки, валите?! – и чую, как за голенищами бетон твердость набирает. Кумекаю, костыли мои, значится, в бетоне упокой обретают. Жалко сапоги, однако ноги нужнее. И давай выдергивать их. Дерг да дерг, дерг да дерг… Три часа дергал. Наконец приноровился, выдернул – и домой. По дороге чьи-то галоши догнал. Вот они и донесли меня к вам, хоть с опозданием, но, как видите, без ущерба и проколов…
– Загибаешь ты, Афоня, крепко загибаешь, – сказал, улыбаясь, Ярцев.
– Вот молодец, Василий Ярцев, разгадал мой ребус, но не полностью. А я приготовил его специально для тебя. Без прокола у тебя, Вася, дело обойдется!.. – Он достал из-за пазухи газеты. – Вот на, читай, на второй полосе. «Ротозейка на дороге». Ирина Николаева про твое мастерство пишет… Здорово пишет! В испытатели тебя прочит. Готовый, говорит, то бишь пишет, ас – испытатель за рулем самосвала.
Афоня вручил всем по экземпляру газеты. Запахло типографской краской. Кто-то заметил:
– Газета не сегодняшняя, а завтрашняя.
– Живу на день вперед, – ответил Афоня.
Стало ясно, что пришел он так поздно неспроста и придуманная им история с сапогами всего лишь неудачная маскировка какого-то доброго дела в пользу Василия Ярцева.
– «Ротозейка на дороге», – внятно, как по радио, прочитал заголовок Володя Волкорезов и, передохнув, пошел по тексту: – «Было это в Переволоках. Перегруженный самосвал спускался под уклон с повышенной скоростью – отказали тормоза. Водитель, шофер второго класса Василий Ярцев, принял все меры к тому, чтобы погасить скорость и не допустить аварии, а она стояла на дороге и любовалась собой. И быть бы ей под колесами самосвала, если бы в последнюю секунду…»
Далее рассказывалось все, как было на самом деле. Василий слушал и не верил своим ушам. Он поразился: как Ирина сумела разгадать, что мелькало у него в голове и перед глазами в ту напряженную секунду?.. Она оправдывает шофера и обвиняет «ротозейку». Читателю неизвестно, кого она называет так, но Василий-то знает – себя обвиняет. Обвинить себя, да еще публично, через печать! Эх, если бы все так поступали!..
– «На место аварии прибыли специалисты, – продолжал читать Володя, – в том числе начальник испытательного полигона будущих скоростных легковых автомобилей строящегося завода. Они установили…»
В этом абзаце Ярцев сделал для себя открытие: оказывается, маневр самосвала с асфальта через кювет и обратно в кювет обследовали специалисты, даже руководитель группы испытателей будущих автомобилей, который сказал, как пишет Ирина: «Шофер самосвала с большим риском для себя действовал расчетливо и точно, как опытный испытатель…»
– Во, слышишь, Вася, какую аттестацию тебе дают! – заметил Володя.
– Это уж слишком, – смутился Ярцев, а про себя подумал: «Ирина оправдывает меня, подкрепляя свои суждения высказываниями авторитетов. Зачем она это делает? Разве ее правда и самообвинение потеряли бы силу без авторитетов? Она действительно честная, но видно, еще робеет даже перед собой. Перед самосвалом стояла с безрассудной храбростью, а тут за спину авторитета нырнула…»
– «После аварии, – читал Волкорезов, – шофер Василий Ярцев, закончив ремонт самосвала, по собственной инициативе организовал внеурочный профилактический ремонт тормозных систем во всем парке. Эта работа продолжается. Василий Ярцев считает: машины должны выходить на трассы с надежными тормозами. Но и ротозеек на дорогах не должно быть».
«Это правильно», – заключил про себя Ярцев.
– Молодец, Вася! – похвалил Володя, откладывая газету. – Ну а теперь давайте ужинать.
– Не Вася молодец, а эта самая Ирина Николаева, – неожиданно поправил его Афоня. – Она умный и честный человек.
«Умный и честный», – про себя повторил Ярцев слова Афони. – Это, пожалуй, верно. До того честная и откровенная, что забыла сказать или не захотела трогать того самого главного, что возмущало меня тогда до темноты в глазах и возмущает сейчас: как избавиться от привычки выпускать детали с недозволенными допусками – «не заклинили, и ладно».
– Она говорит, – продолжал Афоня, – аварий на дорогах в сто раз было бы меньше, если бы все умели так держать руль, как держит Василий Ярцев. Так и сказала при мне редактору газеты и начальнику автоинспекции города, который был приглашен в редакцию на обсуждение статьи…
– Постой, постой, – перебил его Витя Кубанец, – теперь нам ясно, кому ты одолжил свои сапоги.
– Ну и одолжил. А что тут выяснять? Доехали на автобусе до нашей остановки. Сошли. Я уже дома, а ей шагать по грязи вон куда… На ногах туфельки… Как бы ты поступил на моем месте?
– Пригласил бы на ужин, – ответил Виктор.
– Не догадался… – огорчился Афоня.
– Уж не влюбился ли?
Тут поднялся Ярцев:
– Ладно, садимся ужинать. Нашелся босой сын, теперь можно и о себе подумать.
Афоня понял, что друзья не без тревоги ждали его, поэтому легко вскочил с койки, сунул ноги в модельные туфли, что стояли под койкой Ярцева – своих у него еще не было, – и к столу.
– Какую тему дали для сочинения? – спросил он Кубанца.
– «Севастопольские рассказы» Льва Николаевича Толстого.
– Ясно…
Ярцев слушал Афоню, а перед глазами мелькали чьи-то торопливые руки, лица со слепыми взглядами, перед которыми сыпались, катились в ящики разные детали с дефектами и без дефектов в общем потоке…
Радоваться бы ему в такой-то час – тысячи людей будут читать о нем завтра в газете! А он будто испугался этого и с грустью думал о завтрашних встречах с товарищами в автопарке. Этот Афоня, как показалось ему, не без умысла затеял разговор о творчестве Толстого, о величии человека, о царстве доверия.
Ярцев еще не знал, что через день его пригласят в управление завода на беседу, а затем состоится встреча с начальником испытательного цеха, который предложит поехать с группой шоферов-испытателей в Италию, в Турин, чтобы познакомиться с практикой выборочных испытаний легковых автомашин фирмы «Фиат».
Глава четвертаяВИКТОР КУБАНЕЦ И ПОЛИНА
По выпискам из третьей тетради
1
Прошла еще одна зима. На Крутояре она была похожа на затяжную страду, когда дожди начинают чередоваться со снежной крупой, а люди в летних майках, будто забыв о холоде и усталости, дни и ночи бьются за хлеб: еще одно усилие, еще… и зерну не угрожает ни зимовка под снегом, ни прелость… К весне семидесятого года тронулась первая линия конвейера, и главный корпус, куда стекались заготовленные в разных цехах детали, напоминал полевой ток с зерном нового урожая. Только здесь люди не выкладывали последние силы, а с удивительной легкостью приращивали одну деталь к другой, которые тут же сами собой стыковались с узлами кузова зарождающегося автомобиля. Перед глазами вершилось то, во что трудно было поверить три года назад. С главного конвейера сходили один за другим автомобили.
Первая тысяча, вторая, третья – верь не верь: сразу начали отсчитывать тысячами, наступая на пятки убегающей от действительности сказке про чудеса в некотором царстве. Вот оно, это царство автоматики и новейшей техники! И для сомнений нет причин – все автомобили удобны в управлении и носятся вихрем, с ветром споря. А когда с главного конвейера сошла стотысячная машина, завод приступил к монтажу второй очереди автосборочных линий.
Именно в этот момент продолговатая площадь, лежащая между управлением строительства и генеральной дирекцией завода, стала ареной состязаний двух ведомств за кадры. Они объяснялись по этому поводу на разных языках: одни отстаивали интересы строительства, другие – своевременный пуск агрегатов. Между тем большие группы строителей перекатывались из одного конца площади в другой, недоумевая: «Мы строили завод, чтобы работать в его цехах, а нас не отпускают: дескать, нельзя оставлять стройку без шоферов. А ведь эта специальность ходовая, и заводу она нужна день ото дня все больше и больше».
Пожалуй, сильнее всех вымотал этот период Виктора Кубанца. Вместе с товарищами по общежитию он еще зимой уволился из автоколонны – перевода не дали – и поступил в заводской парк автослужбы, где исподволь сколачивались экипажи второй очереди пускового объекта. Казалось, так и должно быть: Виктор приехал сюда не на год, не на два…
Пришла очередь получать комнату-малометражку по списку молодоженов. Список составлялся и утверждался в постройкоме, когда Витя работал в автоколонне, а штукатурщица Полина, ставшая его женой, еще не уходила в декретный отпуск. Жили они в разных общежитиях, и по ходатайству друзей их включили в первоочередной список. Но вот Полина уже в родильном доме, а Кубанца из списка исключили. Кинулся в постройком. Там развели руками:
– Дом ведомственный, а вы уволились от нас, просите там, где работаете.
Метнулся в завком:
– Исключили из очереди, как быть?
– Не имели права исключать, потому что жена осталась на прежнем месте работы.
– Она в декретном сейчас. – Виктор умолчал, что Полина уже в родильном доме: говорят, нельзя оповещать об этом, примета плохая.
– Тем более никто не имел права вычеркивать ее из списка, – попытались успокоить его на новом месте работы. – У тебя есть все основания требовать…
Виктор снова прорвался в постройком, затем в партком стройуправления.
– Вот справка: жена – ударник бригады штукатуров жилстроя, находится в декретном.
– Ваша жена не просила комнату, ее нет в списке. Был ее муж, Виктор Кубанец. Но вы же уволились с работы, потому и вычеркнуты. Пусть она сама напишет заявление, тогда посмотрим.
– Она сейчас в роддоме, помогите! – взмолился Виктор.
– Сочувствуем, но помочь не можем… Решайте этот вопрос по месту работы.
И пока Полина находилась в родильном доме, Витя носился из одного конца площади в другой резвее любого футболиста, влетал в кабинеты взмыленный, но дело не двигалось с места: автозавод еще только планировал строить дом для молодоженов, а жилуправление строительства, руководствуясь Положением о ведомственных домах, вообще не имело права выдавать ордер на имя человека, который уволился из этого ведомства.
Полина с волнением ждала радостной вести, но Виктор прибегал к окну палаты и беспомощно разводил руками: снова неудача!
Когда у Полины родилась девочка, Виктор и его друзья подъехали к родильному дому в трех легковых автомобилях, и сразу празднично стало на площадке против окон палаты, где лежала Полина. Ребята устроили парад цветов, словно яркий ковер расстелили на асфальте. Так и должно быть – родилась девочка.
Прошла неделя, вторая. Полина выписалась из родильного дома и до конца декретного отпуска уехала с Галкой – так назвали девочку – к матери в деревню. А Виктор между тем продолжал обивать пороги ведомств и учреждений. Везде вежливо советовали подождать, потерпеть. Новые дома временно заселяли иностранными специалистами. Там же для них оборудовали столовые, комнаты отдыха, салоны. Стоило ли скупиться на мелочи, коль отгрохали такие корпуса для автогиганта? Молодоженам, видимо, предстояло ждать квартиру до окончания пускового периода всего завода.
Как-то вечером, возвратясь домой, Виктор увидел на своей койке кипу книг, инструкций, чертежей итальянской машины «Фиат-124». На базе этой модели выпускалась советская под литерным номером 2101. Учитывая особенности наших дорог, были внесены изменения: увеличена мощность двигателя, усилена ходовая часть, поднят дорожный просвет, поставлены автономные тормоза для задних и передних колес… Конструкторы учли предложения шоферов-испытателей, обкатавших более сотни «фиатов». Один «фиатик» из обкатанных, на спидометре которого отсчитывалась вторая сотня тысяч километров, был приписан к учебной автобазе завода и закреплен за Кубанцом. Вот уже три месяца ездил на нем Виктор по городу и заводу без ремонта. Поэтому удивился, когда друзья «угостили» его инструкциями и чертежами знакомой машины. Вероятно, чтобы отвлечь от грустных дум о квартире. А что еще они могли придумать? Спасибо и на этом.
Перекидывая книжки и чертежи на пустующую четвертый месяц койку Ярцева, Виктор обнаружил условия конкурса шоферов «Знай свою машину» и записку:
«Кубанцу. Ознакомься с этой литературой. Тебе надо включиться в конкурс».
Прошел день, и ребята один за другим стали приставать с предложением открыто. Надо, надо. Особенно много убедительных доводов выставлял Афоня Яманов.
– Мы тебе поможем стать победителем, – убеждал он.
– Мне сейчас не до конкурсов, – отмахивался Виктор.
– Именно сейчас это и надо делать, – подтвердил Володя Волкорезов.
– Обязательно надо, – строго, будто подвел черту, сказал Рустам Абсолямов. – Выполняй волю экипажа.
Даже Мартын Огородников, который до сих пор мотался где-то в подсобном хозяйстве завода на поденной работе, и тот включился в общий хор жильцов «девятки»:
– Сказано «надо» – значит, надо… Вот Ярцев скоро вернется из Италии, тогда дело веселее пойдет. И вообще надо авторитет зарабатывать, глядишь – квартиру дадут…
Виктор включился в конкурс без особого желания. Но, видя, с каким старанием помогают ему друзья, постепенно стал входить в азарт. Дважды проехал по предполагаемой трассе.
После первого тура его не отчислили. Во втором Виктор попал в десятку сильнейших. Уже приближался третий тур, заключительный и самый трудный – регулировка и самостоятельное устранение дефектов на трассе. В десятке больше половины асы – водители с многолетним опытом. Попробуй потягайся с ними!
И снова друзья насели на него:
– Понимаешь, Витя, ты должен обставить их всех, – убеждал Афоня.
– Должен! – потребовал Володя.
– Обязательно должен! – сказал Рустам так, что хоть реви, но не отступай.
– Сначала говорили – надо, теперь – должен.
– Конечно, должен.
– Не могу. Попал в десятку, и ладно. Это мой потолок.
– Почему так плохо говоришь? – вскипел Рустам Абсолямов. – Какой потолок, где в голове потолок?
– Нет в голове потолка, по себе знаю, – заверил Мартын Огородников, – поэтому нельзя против всех, понимаешь? Нельзя…
Что за человек Мартын? Хвастливый, вертлявый, он будто не замечал всего того, что происходило на Крутояре, по-прежнему верил в свои универсальные способности и сохранял за собой право поучать остальных, находить выгодные позиции для самоутверждения, думать, как ему удобно.
Виктор только улыбкой ответил на его заверения.
Помолчали, подумали и решили: каждому, кроме Афони Яманова, за оставшуюся неделю освоить практику регулировки клапанов, карбюраторов, зажигания, тормозов, найти верные способы устранения дефектов и тем вооружить Виктора для решающей схватки.
2
Вернулся из Турина Ярцев. Вернулся усталый, чем-то озабоченный, потому молчаливый. Но Афоня Яманов сказал ему о заключительном этапе конкурса, – взять хоть третий приз во что бы то ни стало!
– Нужна оснастка – инструменты для регулировки разных узлов! – зажегся «туринец».
Раскрыл свой сундук, с тоской посмотрел на столярные инструменты, затем начал перебирать слесарно-шоферские. Выбрал самые необходимые, преимущественно универсального назначения, включая походный вулканизатор с запасом сырой резины.
Прошло еще два дня, и стало известно, что заключительный этап конкурса и выявление победителя состоятся на той площади, при упоминании которой Кубанец бледнел и терял рассудок.
– Держись, Витя, та площадь обязана тебя выручить. Ты ее знаешь, как свою ладонь, запомнил небось каждую выбоину, – успокоил его Афоня. Он где-то раздобыл схему размещения препятствий на площади. – Машину придется вести через узкие коридоры между хрупкими тростинками, расставленными в замысловатом порядке.
На совете друзья распределили между собой обязанности: кому где находиться и какими сигналами предостерегать Виктора от ошибок.
Утром, в воскресенье, перед зданием генеральной дирекции выстроилось десять машин. На каждой табличка с номером и фамилией водителя. По жеребьевке Кубанцу достался седьмой номер. Это, надо считать, счастливый жребий – можно ориентироваться на водителей первой шестерки. Правда, позади девятым номером пойдет известный в городе автолюбитель, участник многих автогонок, инспектор отдела технического контроля заводской автобазы Альберт Вазов. От него не уйдешь, скорее всего он всех обставит. Только бы не прозевать, не дать ему оторваться сразу, когда будет обгонять, а там посмотрим. Однако судейская коллегия решила поставить всех в равные условия: перед стартом каждый участник должен перебортовать запасное колесо, снять баллон, сменить камеру, накачать до двух атмосфер и только тогда выходить на круг – около тридцати километров по кроссовой трассе.
– Внимание! Даем отсчет секунд к началу соревнований, – пронеслось над площадью. – Три, два, один! Пуск!..
Участники кинулись к своим машинам. И ни одна не завелась: умышленно были перепутаны проводки зажигания. Виктор Кубанец по специальности автоэлектрик и, конечно, сразу обнаружил неисправность, восстановил нужный порядок проводков и снова включил стартер. Свечи сработали нормально, двигатель завелся. Глушить его не надо, пусть греется, разогретый резвее наберет скорость.
Точно так же поступил и Альберт Вазов. Только спущенный баллон запаски он осадил наездом переднего колеса, а Виктор с помощью монтировки и деревянных клинышков. Тут шефствовал над ним Рустам Абсолямов, который то и дело подавал условные сигналы – ладонь вниз и шевелил пальцами, будто посыпал песок на землю: не спеши и не забудь припорошить корд баллона изнутри тальком. Виктор не замечал его сигналов, весь был поглощен своим делом и все же о тальке не забыл.
Как и следовало ожидать, первой на трассу вырвалась «девятка», за ней «тройка», затем сразу две – первая и седьмая. На повороте к песчаной балке стоял контрольный пункт. Тут крутой спуск и еще более крутой подъем из балки по песчаному взвозу. Этот участок привлек много любителей, среди них были итальянские специалисты. Перед спуском стоял общественный автоинспектор с жезлом – Ирина Николаева. Она дала сигнал Виктору – притормози и смекай, как сподручнее выскочить из оврага, видишь, буксует лидер, зарывается в песок. И Виктор смекнул. К удивлению зрителей, он развернул машину, задним ходом спустился в овраг и сразу выскочил на другую сторону по более крутому травяному откосу.
Этот способ подсказал ему Ярцев: на крутых подъемах силовая ось должна быть впереди. Ее колеса не упираются, а цепляются за крутизну. Поэтому надо разворачивать машину…
– Патенто! Патенто! – закричали итальянцы, что означало для них открытие неизвестных возможностей «Фиата-124» или, по крайней мере, изобретение.
На той стороне стоял страховщик с буксирным тросом – Володя Волкорезов.
– Стой! – остановил он Виктора. – Не спеши, лучше лидеру помоги.
Альберт Вазов, кажется, даже не поверил, что соперник подает ему конец буксирного троса. Хотя его машина зарылась колесами в песок и села, как говорится, на брюхо, он не терял надежды вырваться из этой ловушки самостоятельно: в багажнике хранились связки резиновых шипов на брезентовых лентах – подложи под задние колеса, и они превратятся в гусеницы. Однако предлагают буксир. Отказываться нет смысла.
Когда машина Альберта, взятая на буксир, поползла вверх по взвозу, на той стороне оврага итальянцы уже скандировали Кубанцу:
– Эрколи! Эрколи! Эрколи!
То ли им вспомнилась партийная кличка Пальмиро Тольятти, именем которого назван здешний город, то ли вообще это слово обозначало что-то светлое, солнечное – трудно было понять, только всем участникам соревнования стало ясно, что они должны поступать так, как поступил водитель «семерки». И ни одна из следующих машин не осталась в овраге на песчаном взвозе.
Через несколько минут «девятка» на бешеной скорости проскочила второй контрольный пункт. Шофер «девятки» будто напоказ заложил такой вираж при выходе на автостраду, что какое-то мгновение машина шла на двух колесах левой стороны. Афоня Яманов даже очки снял, чтобы не видеть катастрофы, однако все обошлось благополучно.
