Текст книги "Ожоги сердца (сборник)"
Автор книги: Иван Падерин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 45 страниц)
(Продолжение первой главы)
– Можно ли верить, что искусственный хрусталик более прозрачен, чем естественный?
– Да… Конструируя человека, природа не имела таких совершенных материалов, какими располагает сегодня наша наука. Ведь прозрачность естественного хрусталика, состоящего из белка, не идеальна, со временем она уменьшается – для человека мир постоянно тускнеет. Еще великий Гельмгольц сказал, что если бы он создавал глаз, то сделал бы его совершеннее, чем господь бог… Хирург вводит больным искусственные хрусталики почти с абсолютной прозрачностью, такими они остаются до самой смерти…
Этот разговор я уловил, лежа на операционном столе. Мне уже нельзя было крутить головой и смотреть по сторонам, но по голосу я угадал, что это Святослав Николаевич отвечает на вопросы, вероятно, какого-то журналиста. Сию же минуту мне хотелось спросить профессора: «Можно ли навсегда избавиться от глаукомы?» Но губы уже отяжелели. Незнакомый голос помог мне:
– А что вы можете сказать о глаукоме?
– О глаукоме… Сейчас посмотрим, – ответил Святослав Николаевич, поднимаясь на свое кресло, спинка которого возвышалась над моим изголовьем.
Я затаил дыхание.
– Охотники просили передать привет, – сказал он, приближаясь ко мне.
– Мм, – промычал я.
– Дышать ровно… Смотреть только в одну точку…
И операция началась точно в назначенный час – в одиннадцать ноль-ноль. Она длилась не более тридцати минут. Без пятнадцати двенадцать я уже лежал в палате на своей койке, мучительно вспоминая, какая музыка звучала в операционной. Кажется, Чайковского. Да, Чайковский – «Времена года»… «Баркарола» или «Осенняя песня».
После полудня, в пятом часу вечера, Святослав Николаевич подошел к моей койке и, ничего не говоря, запросто, как мне показалось, даже бесцеремонно снял с моих глаз повязку.
– Ну как? – спросил он.
– Вижу потолок. Красный.
– Краснота пройдет к ужину. Можно встать. Надо топать, топать на своих ногах. Движение – жизнь.
Я встал, сделал шаг, второй… Не качает, не мутит, как было после первой операции.
– Так все просто?! – удивился молодой человек в очках. По голосу я узнал – тот самый, что донимал своими вопросами профессора в операционной, – журналист.
– Как видите, – ответил Святослав Николаевич. – Больных глаукомой мы будем лечить амбулаторно: пришел человек с повышенным внутриглазным давлением, побыл у врача два часа, сделали ему дренаж для оттока темной жидкости и… домой.
– Значит, мне тоже можно уже сейчас домой? – спросил я, еще не веря ни себе, ни профессору.
– Можно, только следует предупредить домашних. Телефон этажом выше, – подсказал он.
Звоню домой. Жена не верит, что я своими ногами добрался до телефона.
– Что, отложили операцию? – тревожно спросила она.
– Уже прошла.
– Как?
– Так. Все просто, – повторил я слова журналиста.
Через месяц, после снятия шва, проверил давление в левом глазу. Норма. Через месяц – еще раз. Норма. Поле зрения без изменений. И верю, надолго, навсегда!
И когда личные тревоги отваливаются на задний план, начинаешь, как водится, окидывать взглядом окружающих, оглядываться назад, вглядываться в даль.
Листопад1
Иду перелеском по тропе, что ведет к большаку на конечную станцию пригородной электрички. Справа и слева зябнут березки и топольки. Осенний заморозок уже раздел их почти донага, и ветки на них, потеряв былую нежность, теперь сердито хлещут меня по глазам: дескать, остановись, посмотри, каким ковром мы украсили избранную тобой тропу. И я остановился. Под ногами желтые, красные, синеватые, лиловые, бурые, черные, белые с хрупкими прожилками листья. Они лежат вниз лицом, как солдаты, упавшие на поле боя после суровой схватки с превосходящим противником. Беру на ладонь один листок, второй, третий, четвертый… Все они разные по раскраске, по рисункам на лицевой стороне, каждый рассказывает своей пожухлостью, своими морщинками, посиневшими прожилками о чем-то своем, о своей борьбе за жизнь, о покорности законам природы…
После теплого лета каждому из них предписано стать частицей покрывала корней тех деревьев, на которых они родились. У них короткий век – всего лишь одно лето. Земля приняла их, как нательную рубаху перед зимним сном, а затем они нужны будут ей для подпитки нового поколения листвы. Круговорот жизни, мудрость природы: отжил свой срок – уступи место другому, иначе не будет весенних радостей.
И все же грустные думы навевает листопад. Ведь мое поколение, испытанное огнем войны на фронте, невзгодами военных лет в тылу, вступило в полосу ожидания неизбежного. Проще говоря, восьмидесятые годы двадцатого века для нас, ветеранов войны, – листопадная осень. И болевые раны памяти о погибших на войне тоже не смахнешь облегченным вздохом – все закономерно. Против течения времени нет преград.
Но вот на мою ладонь ложится зеленый листок. Похоже, он упал с березы позже других. На нем нет явных признаков отмирания. Лицевая сторона еще светится нежностью зелени, лишь вершинка и зубчатые края прихвачены желтизной, но черешок гибкий и основание не потеряло сочность. Жить бы ему еще до жгучих заморозков, однако он упал. Почему?
Перевертываю листок, вглядываюсь в ребристый рисунок тыльной стороны. Вроде здоров листок. Ан нет. На средней, осевой, жилке синеют мелкие узелки. Их четыре. Они напоминают пулевые раны давней поры. Уже зарубцевались. Как видно, с начала лета эти узелки лишили листок нормального дыхания, но он стойко боролся за жизнь: в обход узелков вьются тонкими нитками прожилки. Тощий, но живучий, сохранил первородную окраску до осени, наверное, за счет того, что его прикрывали здоровые собратья. Ведь и в растительном мире слабые попадают под защиту сильных.
Листок рассказал о себе все, что мог: четыре укуса злого жучка листоеда, как четыре пули короткой очереди автомата, повредили ему становой хребет жизни. Да, в жизни как и в природе, а в природе как в жизни.
…Владимир Иванович Волохов…
Помню, заглянул я как-то в диспетчерскую Тушинского районного управления канала имени Москвы. Заглянул в горячий час. На щите тревожно заискрились сигнальные лампочки, зазвенели телефоны, загудели динамики селекторной связи. Где-то что-то случилось. Вбежал начальник района, взволнованный, бледный.
– Где Волохов? Ищите Волохова! – приказал он диспетчеру.
Диспетчер приник к микрофону:
– Внимание… Внимание… Нужен Волохов, нужен Волохов!.. Начальник района приказал ему быть на перемычке отводного канала. Отвечайте. Первый шлюз?..
В динамике послышался скрипучий голос:
– Понятно. Нужен Волохов. Ищем.
– Второй шлюз?
– Понятно. Ищем.
– База?
– Понятно. Посылаю к пирсу связного…
– Зачем связного! – вмешался начальник района. – У тебя есть радио. Объяви по радио: нужен Волохов. Срочно!..
Диспетчер щелкнул тумблером, виновато оглянулся на начальника. Тот, не находя себе места, заметался из угла в угол:
– Безобразие… Куда мог деваться Волохов? Включай селектор…
Диспетчер снова щелкнул тумблером. Начальник взял в руки микрофон и повторил слово в слово объявление диспетчера.
Первым отозвался тихий женский голос:
– А зачем вам нужен Волохов?
– Как зачем!.. – возмутился начальник. На его щеках обозначились бордовые пятна.
– Так… Дергаете его туда-сюда ежечасно.
– Кто это говорит?!
– Я говорю… Посыльная Даша. Да вы не горячитесь. Волохов на месте. Он уже организовал сварку аварийного узла.
– Как?
– Вот так. Ехал от газовой заправочной с баллонами, заметил неладину на перемычке и без вашей команды стал ее устранять…
– Фу, – гулко выдохнул начальник.
– Что вы там фукаете? Волохов за всех умеет болеть тихо и без крика.
– Спасибо, Даша…
Начальник передал микрофон диспетчеру. Его лицо стало обретать нормальную окраску, и он не спеша вышел.
Через полчаса диспетчер, поговорив с кем-то по телефону, снова приник к микрофону:
– Шлюзовая… Не задерживайте Волохова. Его ждут в гараже… Говорю, не задерживайте, рихтовка рессор срывается…
Вечером мне довелось послушать перекличку по итогам дня. И снова несколько раз повторялось – Волохов, Волохов. Начальники разных служб жаловались – где-то затормозился ремонт лебедки, в котельной до сих пор не поставлен насос, на четвертом этаже первого дома прохудилась колонка…
– Волохов, слышишь? – спросил руководитель переклички.
– Слышу, – отозвался усталый, басовитый голос. – Стараюсь брать на карандаш.
По голосу я представил себе его грузным, с застарелой одышкой человеком.
– Кто он – технолог, механик или бригадир ремонтников? – спросил я сидящего рядом со мной инженера шлюзовых сооружений. Тот удивленно посмотрел на меня – дескать, стыдно не знать, кто такой Волохов, – и ответил, не скрывая иронии в голосе:
– Начальник «кто куда пошлет».
– И все же?
– Все же… Рядовой слесарь, универсал, постоянный дежурный управления главного механика.
– Где его можно повидать?
– Сейчас трудно сказать. Проще всего дома поздним вечером или в дни отдыха. Живет он на улице Свободы, дом восемь, квартира двести тридцать пять. Повторить?
– Спасибо, запомнил, – ответил я, чувствуя, как воспламенились мои уши. Волохов мой сосед по дому, живем в одном подъезде, лишь на разных этажах. Будь она неладна, эта городская жизнь в больших жилых блоках; встречаемся в подъездах, на лестничных площадках почти ежедневно, по-соседски приветствуем друг друга, и все нет времени поговорить, обменяться мнениями о жизни, о своих заботах и делах, все куда-то спешим. Так проходят годы. Стены и потолки общие, но работаем на разных участках, с разными материалами, потому вроде нет повода к сближению. Знакомы по скользящим взглядам, мимоходным встречам, и ладно. Ладно до поры до времени, пока что-нибудь не случится…
У меня случилась беда – моя машина попала в аварию, и я не знал и не мог предположить, что меня может выручить мой сосед. И назвали мне его имя не где-нибудь, а на станции технического обслуживания автомобилей, куда я приволок свою аварийную машину. Там опытный инженер осмотрел ее со всех сторон и сказал:
– Помятые дверки и крыло можно заменить, но удар пришелся в бок, стойка прогнулась, а значит, и днище деформировано. Такие машины мы не ремонтируем.
– Как же быть? – спросил я.
– Не знаю, – ответил инженер и, посмотрев на мою унылую позу, посоветовал: – Найдите хорошего рихтовщика и сварщика.
– Где его можно найти? И есть ли теперь в Москве такие мастера?
– В Москве все есть. И такие мастера, правда, немного, но есть.
– Назовите хоть одного.
– Назову… В Тушине, в управлении канала. Спросите там у начальства. Его фамилия, кажется, Волохов, слесарь и автогенщик.
И вот я уже в его квартире. Он сидел за столом в майке-безрукавке, с наслаждением пил чай. По усталому лицу и по полуоткрытой впалой груди катились крупные капли пота. Приветливо, по-соседски улыбнувшись мне, Владимир Иванович пригласил меня к столу. Когда он нагнулся к чайнику, чтоб заполнить предназначенную для меня чашку, я заметил на его спине, чуть ниже правой лопатки, зияющую черноту обширного и глубокого шрама. Чернота просвечивала сквозь ткань майки, и мне стало не по себе. К кому я пришел с просьбой рихтовать и растягивать днище «Волги»? Работа сложная и тяжелая, а в нем в чем душа держится, похоже, живет без одного легкого. Решил – посижу, поговорю по-соседски, но о ремонте машины ни слова.
Разговорились о домашних делах, о работе. Он ни на что не жаловался, больше высказывал свои заботы о всяких неполадках на автобазе, в котельной, что в отдельные дни ему приходится работать без передышки, иногда и ночь коротать на аварийных узлах. Но когда зашел разговор о его здоровье, он как бы выстрелил в меня заранее заготовленной фразой:
– Здоровье неважное, но нужен, потому и живу.
Я собрался уходить, но он остановил меня.
– Погоди, я ведь знаю, зачем пришел. Сейчас пойдем, посмотрим твою машину.
– Лучше завтра утром, – сконфуженно пролепетал я.
– Не откладывай дело на завтра, которое можно начать сегодня. Завтра утром придет мой сын Саша, и мы начнем растягивать днище твоей машины. Прогреем автогеном и растянем…
Он уже знал, что случилось с моей машиной, и ему осталось только лично убедиться, как она покорежена.
Пришли в гараж, домкратом подняли передок машины. Владимир Иванович залез под нее с фонариком и рулеткой. Щуплый, гибкий, он, казалось, готов был проникнуть под кардан, дабы прощупать и промерить все изгибы деформированного днища. Наконец вылез оттуда, постоял, подумал и сказал:
– Днище выправим, но придется менять стойку и подваривать короба. В четыре руки работы на два дня.
– Можно не торопиться, – заметил я.
– Можно растянуть и на два месяца, но к чему такая тягучка. Хватит двух выходных. В другие дни у меня не будет продыху.
Он замолчал, а мне послышалось продолжение фразы: «…нужен, потому и живу».
Утром Саша, сын Владимира Ивановича, красивый, чернобровый, почти двухметрового роста парень, прикатил к моему гаражу тележку с двумя баллонами газосварочного агрегата и оснасткой рихтовщика. Отец и сын сравнительно быстро отцепили помятые дверки, разобрали переднее сиденье, сняли коврики, и перед моими глазами четко обнажились искривления и перекосы днища. «Ремонту не подлежит», – вспомнились слова инженера станции техобслуживания, однако Владимир Иванович не собирался отступать от своего решения. Более того, он, как хирург перед операцией, сосредоточенно и сноровисто разложил инструменты вдоль борта, принялся помечать мелком разные точки днища, подсказывая сыну:
– Здесь прогрев, тут ставим растяжки, а здесь сначала разрежем, потом сварим…
Понимая знаки и жесты отца без особых пояснений, Саша прогрел огнем автогена одну искривленную полоску днища, затем вторую. Вслед за ним Владимир Иванович пустил в дело свои инструменты. В их действиях не было напряженности. Потрескивал синеватый штычок горящего газа, постукивали разнокалиберные молоточки, поскрипывали винты растяжки, и час за часом морщины на поверхности днища стали исчезать. Металл послушно выполнял их волю так, словно он был лишен упругости, податливо обретал первозданную форму.
– Вот так, – приговаривал Владимир Иванович после каждой перестановки растяжек. – А теперь, сынок, давай подлечим стойку, потом срастим – сварим вот эти косточки. – Он постучал молотком по изогнутой и надтреснутой подножке.
Работали они красиво, сноровисто – любо смотреть. Потоптавшись возле них до полудня, я пригласил их на обед.
– Что?! – возмутился Владимир Иванович. – Разве можно прерывать атаку на нейтральной полосе?
– Нельзя, – согласился я, не подозревая, что он ловит меня на этом слове.
– Нельзя… А вот был такой эпизод. Был в октябре сорок третьего при ночном штурме Запорожья. Рванулись мы вперед. Я с ручным пулеметом. На ходу строчу короткими очередями. Ручной пулемет не автомат, бьет резко. Как врежешь по замеченной цели, так, считай, ей конец. И вот бегу, строчу уже на нейтральной. Вдруг голос командира: «Стой, ложись!» Какой-то световой ориентир исчез из поля его зрения. Побоялся под огонь своих угодить. Ведь ночь. Слева пулеметы застрочили. И стоп. Нейтральная была пристреляна. Гитлеровцы засекли искры моего пулемета. Куда мне деваться? Припал в воронку от снаряда и смекаю: «Раз наша атака захлебнулась, значит, жди активных действий противника». Так и есть. Впереди замелькали черные точки. Искрятся автоматными очередями. Надо прикрыть отход своих. Расходую один диск, закладываю второй. От ствола жаром пышет. И тут, на нейтралке, где была прервана атака, меня и накрыло взрывом не то снаряда, не то мины. Сначала выбросило из воронки, а потом вроде на взлете поймал спиной осколок… Очнулся уже после взятия Запорожья в госпитале, откуда списали по чистой, без одного легкого… Вот так, перерыв на обед отменяется.
– Почему?
– Понимай как умеешь, если не заметил, что сейчас мы готовимся нанести решающий удар по самой упругой связке днища… А уж потом присядем. У нас бутерброды и термос с горячим чайком. Так, сын, или не так?
– Так, – согласился Саша, и мне осталось только одно – не мешать им.
Владимир Волохов, Владимир Волохов… Где-то на фронте, кажется, в дни боев после форсирования Северного Донца, я слышал это имя. Его упоминали на армейском совещании ротных агитаторов. И вспомнил. Ручной пулеметчик. При отходе на запасные позиции забыли про ручного пулеметчика, новобранца Владимира Волохова. Он остался в своей ячейке на опушке дубовой рощи. Молодой, верткий рязанский парень, сын рабочего. Его считали погибшим. Но он отлично владел ручным пулеметом и, оказавшись за спинами атакующих захватчиков, использовал всю мощь своего оружия. Губительным огнем с тыла дырявил спины захватчиков, принудил их прижаться к земле и затем, кочуя с пулеметом по опушке дубравы, не давал им подняться до тех пор, пока наши не собрались с духом и снова не взяли оставленные позиции. Отважный пулеметчик был ранен, но со своим пулеметом не расстался и с поля боя не ушел.
В дни боев в Донбассе и на подступах к Днепру, в частности перед Запорожьем, гитлеровские автоматчики часто переходили в контратаки под прикрытием мощных «тигров». Наши стрелковые роты порой демонстративно отходили назад, оставляя в перелесках и дубравах засады кочующих ручных пулеметчиков. Они пропускали танки и косили с тыла и флангов автоматчиков. Такая тактика наших стрелковых рот нанесла большой урон противнику.
На фронте мы с Волоховым не встречались, хотя до самого Запорожья шли почти рядом: он чуть левее, в соседней дивизии, я правее Барвенкова, с головным полком 28-го гвардейского корпуса. И вот!
На следующий день моя «Волга» обрела прежний вид: ни вмятины, ни искривлений, поблескивает чернота лака. Набежали члены нашего гаражного кооператива, у каждого в руках помятые крылья и подкрыльники, ржавые и обгорелые глушители. Все тянутся к Владимиру Ивановичу. Он внимательно осматривает каждую деталь.
– Хорошо. Сейчас подлатаем.
«Нужен, потому и живу…» Эту фразу я много раз повторял уже после его смерти. Умер он на пятьдесят седьмом году жизни. Тридцать семь лет человек жил без одного легкого, столько же лет носил под сердцем пулю. И вот на тридцать восьмом году война все же добралась до его сердца.
Провожали его в дни листопада со всеми почестями: с оркестром, в сопровождении воинского эскорта. Траурное шествие разлилось во всю ширь главной улицы Тушина. Город прощался с человеком, который нужен был всем.
Как жаль, что такие люди умирают раньше срока, – как этот еще зеленый листок, что лежит сейчас на моей ладони.
2
– Владимир Федорович, здравствуйте. Это я, Сергеев.
– Ну, слушаю… А кто вы такой?
Телефонная трубка, казалось, вонзила в мое ухо гвоздь с насечками, так просто не выдернешь.
Неужели он не узнал меня, мой давнишний друг? Всегда вежлив, приветлив, а тут вдруг «ну», «кто» – будто не узнал мой голос. И собеседник интересный, проницательный, с самобытной логикой мышления. Бывало, начнешь рассказывать о каких-то событиях, о личных впечатлениях от них, он тут же вклинит свои фразы с такими уточнениями, словно был рядом со мной или наблюдал за моим поведением, скажем, в Сибири, хотя сам в это время находился в Москве, на Петровке, 38. Часто поворачивал ход моих размышлений задом наперед, и я вынужден был отступать. Люблю проницательных людей, потому тянулся к нему душой и сердцем. И тут такой удар. Молчу от моральной боли, не отнимая трубку от уха. Слышу, и он дышит в трубку. Наконец:
– Ну, что ты замолчал?
– А почему ты нукаешь на меня?
– Ага, заскребло… Подражаю одному начальнику, с которым ты как-то свел меня.
– О ком это ты?
– При встрече.
– Бросаю все, несусь к тебе аллюр три креста.
– Погоди «аллюрить». Сначала стряхни дорожную пыль, побрейся. А потом уж несись.
Вот опять будто сидел рядом со мной и увидел щетину на моем запыленном лице.
На пути до Петровки вспоминаю первую встречу с ним и своих друзей, с которыми знакомил его. Кто же из них мог так огорчить его?
Осенью пятьдесят девятого года летчик-испытатель, Герой Советского Союза Иван Евграфович Федоров, уезжая в долгосрочную командировку в соседнюю страну, передал мне по доверенности свой личный автомобиль. Широкой натуры человек, он сказал:
– Продавать машину не собирался и не собираюсь. Деньги мне не нужны. Уезжаю на два года. Катайся сколько угодно, только не забывай ухаживать за ней. Надеюсь, после возвращения она будет на ходу и в надлежащем виде.
Машина «Волга» сияла хромированными украшениями: облицовка перед радиатором, красивый олень на капоте, рамки дверок, заднего и переднего стекол, бамперы, колпаки колес. Покрашена она была под цвет морской волны, хотя в техническом паспорте этот цвет был обозначен не очень точным словом – бирюза. Ход у нее был мягкий, двигатель приемистый. В общем, все члены моей семьи влюбились в машину и дали ей имя «Бирюзовая антилопа». Тогда еще крохотный сын Максимка готов был ночевать в ней возле руля, сторожить ее даже в закрытом гараже.
Но всего лишь неделю полюбовались мы «Бирюзовой антилопой». Убежала она от нас бесследно.
А случилось это так. Шофер Михаил Сидоров, который взялся готовить машину к поездке до Орла и обратно, по лености или еще по какой-то причине позвонил лишь к полуночи:
– Машина готова. Чтобы не колесить по ночным переулкам, поставил ее у себя под окном. Утром с рассветом пригоню.
– Ладно, – согласился я.
Лег спать, а заснуть не мог. Машину могут угнать. И заволновался. Предчувствие не обмануло. Перед рассветом забренчал телефон.
– Машину угнали.
– Кто, как?
– Не знаю… Звонил в милицию, обещали – найдем…
Но прошла неделя, вторая… никаких результатов. Дома уныние.
Писатель Иван Лазутин, автор популярной книги «Сержант милиции», провел меня к начальнику Московского уголовного розыска Ивану Васильевичу Парфентьеву, которого на Петровке почему-то называли Иваном Грозным.
– Вернется твоя «антилопа», вернется, – успокоил меня Парфентьев. – В двенадцатой комнате у нас есть специалист. Его звать Владимир Федорович. Он специализируется по розыску угнанных автомобилей.
В двенадцатой комнате возле единственного стола прохаживался высокий, сутуловатый, еще сравнительно молодой, но хмурый по виду мужчина в гражданском костюме. Я принялся рассказывать, а он повернулся лицом к окну. Я замолчал.
– Какой цвет машины? – спросил он.
– По паспорту «бирюза». Точнее – с оттенком морской волны.
– Не понимаю. Что напоминает краска?
– Морскую волну.
– А если точнее?.. Что в этой комнате напоминает цвет машины?
Я окинул взглядом потолок, стены, шкаф, стол.
– По-моему, ничего…
– Так уж и ничего? – спросил он и улыбнулся. Затем показал мне ручку с пером, на котором лоснился слой засохших химических чернил.
– Точно, только чуть посветлее, – согласился я.
– Машина новая, хорошая. Конечно, соблазн для жуликов. По-моему, это не угон, – сказал он. – Не хочу огорчать, но это похоже на кражу. Будем искать. Позвоните мне через недельку.
Прошла неделя. Звоню. В трубке басовитый голос Владимира Федоровича:
– Пока ничего утешительного. Через недельку-две сам позвоню.
Наступили метельные декабрьские морозы.
Наконец телеграмма из Сухуми: он вызывал меня для опознания машины. Вылетаю в Сухуми.
«Бирюзовая антилопа» с помятым багажником стояла во дворе дома директора мясного рынка. Свою «беглянку» я опознал сразу.
– Угонщики опытные, хитрые. Это тринадцатая на их счету, – сказал Владимир Федорович. – Продавали их по документам как свои. Поработать над ними пришлось долго и кропотливо. Они инженеры, свое дело знают тонко. Задержать их удалось в Одессе.
Как и по каким признакам напал на след этой машины, а затем сумел взять угонщиков, Владимир Федорович не сказал, хотя я всю дорогу от Сухуми до Москвы пытался выведать у него этот «секрет».
– Нет у меня никакого секрета, – отвечал он, – просто работал по логике поведения угонщиков.
Вот и все, что я услышал от него за двое суток утомительной дороги о розыске моей «Бирюзовой антилопы». Но я не жалею об этом. За эти двое суток мое богатство увеличилось на одного доброго и верного друга.
Прошло года полтора, и на даче знакомого мне начальника главка за одну неделю случилось две беды: сначала кто-то умертвил сторожевую овчарку по кличке Серый, затем зарезали сторожа-садовника дядю Ваню. Прямо на дачной усадьбе. По делу работали серьезно много сотрудников, поиск был трудным. Начальник главка был очень встревожен. Его жена, сын, да и он сам, зная, что у меня есть друг, опытный сотрудник МУРа, попросили меня привлечь его внимание к этому делу, иначе придется покинуть дачу…
– Ладно, – сказал Владимир Чванов. – Только ты скажи своему начальнику главка и его домочадцам – пусть не обращают на меня внимания, когда буду бродить по даче.
– Хорошо, обязательно скажу.
Через сутки в телефонной трубке послышался усталый голос Владимира Федоровича:
– Нашел преступников. Пусть твой начальник не волнуется.
– Не верю.
– Чего не веришь? Они уже в камере. Сознались.
– Ужас… Садисты, небось похожи на зверей?
– Нет, на людей, еще при галстучках, но садисты.
– Как удалось?
– По их поведению.
«По поведению» – любимая фраза Владимира Федоровича, но в чем ее суть, я и сегодня не уяснил. Лишь однажды мне довелось видеть, как он начинал розыск преступников, которые совершили ночную вылазку в мастерскую скульптора Евгения Викторовича Вучетича. В ту пору он, Вучетич, вынашивал замыслы скульптурных композиций памятника-ансамбля на Мамаевом кургане, и я часто по его просьбе рассказывал ему об отдельных эпизодах борьбы за господствующую над Сталинградом высоту. Беседовали, как правило, в утренние часы, на свежую голову. И тут вдруг звонок во втором часу ночи.
– Ты спишь? – спросил он почти шепотом.
– Проснулся.
– Молодец, выручай… Понимаешь, ко мне в мастерскую вломились три охламона. Боюсь, взломают сейф, там чертежи. Они для меня самое главное в жизни.
Я набрал ноль два:
– В мастерской скульптора Вучетича ночные воры. Примите меры…
– Понятно, – ответил дежурный.
Минут через пятнадцать снова звонок:
– Хорошо работают оперативники, но охламоны, завидев машину с синими огоньками, успели дать ходу.
– А сейф вскрыли?
– Не успели. Ложись, досыпай, а утром позвони Владимиру Чванову. Хорошо бы найти этих охламонов, я четко запомнил их физиономии.
Утром я позвонил Владимиру Федоровичу. Так и так, была попытка кражи у скульптора Вучетича. Похоже, пытались взломать сейф.
– Похоже или взломали?
– Кажется, не успели.
– Хорошо, сейчас буду… Я знаю, где его мастерская.
– А мне можно поприсутствовать?
– Можно, только не мешай. И Вучетичу скажи, пусть не горячится. Поменьше топчется по мастерской.
Входя в калитку, Владимир Федорович осмотрел запор, затем нагнулся и подобрал с земли что-то, завернул поднятое в чистый листок бумаги и положил в нагрудный карман. Евгений Викторович и я наблюдали за ним из окна второго этажа. Высокий, плечи отлогие, шаги широкие, ступает мягко. Он обошел усадьбу, ни разу не подняв голову, заглянул в окно мастерской и только после этого поднялся на крыльцо, нажал кнопку звонка.
– Входите, открыто, – отозвался Евгений Викторович, спускаясь вниз. Я за ним.
Осмотрев все следы, оставленные неизвестными ночными посетителями мастерской, Владимир Федорович спросил:
– Сколько их было?
– Трое.
– Трое здесь, и двое топтались у калитки… Вы будете сегодня дома? – спросил он Вучетича. – Я позвоню вам или еще раз заеду.
Мы проводили его до калитки. Дальше он не пустил нас:
– Хорошо бы гостей вы сегодня не принимали.
До полудня Евгений Викторович сидел за столом и по памяти рисовал лица ночных пришельцев. У него была редкостная зрительная память. С трех листов альбомного ватмана на меня смотрели три пары глаз. Все разные, но во взглядах было что-то общее – пустота и трусливость. Косматики, один с бородкой, двое еще юнцы, но с бакенбардами.
Пунктуальный Владимир Федорович не позвонил в назначенный час, и мы уже собрались выйти из мастерской, подышать свежим воздухом.
Поднялись и вдруг слышим за нашими спинами шаги двух человек. Как они вошли, не звякнув запором дверей, не скрипнув половицами, ума не приложу, словно по воздуху невесомыми пушинками. Обернулись. Впереди бородатый парень. За ним Владимир Федорович.
– Узнаете? – спросил он, показывая глазами на парня с ключами.
– Вот его портрет, – ответил Евгений Викторович, подняв лист ватмана с изображением бородатого косматика.
– Похож, похож, – пробасил Владимир Федорович, – и вижу… оказали честь еще двум ночным посетителям. Удивительно точно подметили характерные черты.
– Старался, как мог. Если они признают себя в этих рисунках, могу подарить на память каждому из них. Можно?
– Можно… Потом, после отбытия срока.
– Хочу посмотреть на тех двоих для уточнения отдельных штрихов. Вдруг допустил неточности.
– Особых неточностей не вижу, – сказал Владимир Федорович и, помолчав, заключил: – Выход на место задержания состоялся. Но опознание придется провести у нас на Петровке.
– Владимир Федорович, на минуточку, – взмолился Евгений Викторович. – Ведь это же весьма интересно.
– Да, рисунки весьма интересные. Или здесь хорошо сработала скрытая фотокамера.
– Сработала… Я увидел их с лестницы в полосе света из окна кухни и успел шмыгнуть в спальню к телефону. Телефон в кабинете они успели оборвать, – ответил Евгений Викторович, протирая стекла очков.
– Сработала зрительная память художника, – уточнил я, смутив такой наивностью Владимира Федоровича, который не нуждался в уточнении.
– Как все-таки удалось так быстро выследить их?
– Они сами подсказали мне путь. Вы помните, нашел я трамвайные билеты и окурки. Для нас они многое значат. С такими вещественными доказательствами поговорить надо… Вот и поговорили.
Он явно тяготился разговорами на эту тему – она в его толковании выглядела скучной. И попросил отпустить его для продолжения работы.
Позже мне стало известно, как был разыскан опасный преступник под кличкой Мосгаз. Он грабил квартиры, убивал женщин, детей. Его искали по всей стране и задержали в Казани. В работе по раскрытию этих преступлений участвовал Владимир Федорович вместе со своими товарищами. За активный поиск он был награжден знаком «Заслуженный работник МВД СССР».
А шайка уголовников на Урале? Ночные грабежи и опять убийства. На последнем поджигали дом. На Урал вместе с муровской бригадой был командирован и Владимир Федорович. Преступников задержали быстро. Главаря Владимир Федорович застал на кухне возле плиты с кипящим чайником. Преступник решил кипятком ослепить московских «гостей». Уже поднял чайник и… Как рассказал мне очевидец той схватки, не успел. Владимир Федорович с непостижимой ловкостью и быстротой выхватил чайник у преступника и вывел его из кухни в наручниках.
