Текст книги "Ожоги сердца (сборник)"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 45 страниц)

Глава двенадцатая
ЧЕГО НЕ ПОНЯЛ ШАТУНОВ?

1

Неуютно стало на душе Жемчугова после вызова в горком партии по поводу Ярцева. Неуютность эта вселилась в него не на день, не на два. А тут еще тихий старикашка из парткомиссии горкома допытывается: что, да как, да почему приобщился член парткома завода к разбирательству дела Ярцева на парткоме строительного управления?

Нет, нет, Жемчугов не научился критиковать себя, осуждать свои поступки. А многие ли умеют это делать хотя бы про себя? Ему просто хотелось скорее освободиться от этой неуютности в душе и даже от дружбы с Шатуновым. Однако дело поворачивалось все круче и круче. Возвратился с курсов секретарь парткома, которого замещал Шатунов, и уже проведено заседание по пересмотру решения по делу Ярцева. Затевается какая-то говорильня вокруг этого вопроса…

И в какое время! Ведь все знают: рано или поздно нагрянет государственная комиссия. Нагрянет принимать вторую очередь завода.

Теперь стало известно, что основу государственного акта будут составлять заключения рабочих комиссий по всем пусковым объектам, что в первых пунктах акта обязательно найдет отражение характеристика условий труда и внутризаводского быта. А это значит, все так называемые «бытовки» – гардеробы, душевые, сушилки, буфеты, кухни, столовые, медпункты, не говоря уже о работе кондиционеров и вентиляционных устройств, – должны быть в полном порядке, в полном «ажуре», без единой задоринки. Чтобы заглянул в цех, будто заглянул в завтрашний день.

Государственную комиссию возглавит не начальник главка Министерства автомобильной промышленности, как предполагалось раньше, а кто-то повыше. Назван и срок прибытия комиссии. Срок не очень жесткий, но подумать только, пустили такую махину, и вдруг из-за какой-нибудь «бытовки» в акте появятся минусовые оценки. Пустяковый недогляд, а стыда не оберешься!

Однако весть из Москвы и разговор о том, каким будет государственный акт по второй очереди завода, не смутили председателя партийной комиссии горкома. Он неторопливо листал персональное дело Ярцева и все уточнял и уточнял смысл каждого листка. Словно где-то среди них запрятались мины замедленного действия, которые во что бы то ни стало надо обезвредить, а не то все графы государственного акта почернеют от минусовых оценок…

Тягостно и грустно было возвращаться с такими упреками из горкома партии.

Перед своим кабинетом Жемчугов встретил секретаря главного инженера. Она передала ему две папки с графиками на очередную неделю и убежала в другой конец коридора, где топтались парни из отдела главного энергетика. Беззаботные люди, у них не жизнь, а масленица: рядом гигантская гидростанция да еще внутри завода своя ТЭЦ на триста тысяч киловатт. Включай, подключай – Волга не пересохнет…

Графики по второй линии конвейера составлены без учета подготовки к приезду государственной комиссии. Необходимо внести коррективы и завтра же с утра обратить внимание инженеров, механиков на… На что, на какие объекты? Мелкие, а их столько, что в глазах рябит.

Теперь стало модным возлагать трудоемкие работы на молодых специалистов. Справился – молчат, приглядываются: дескать, мы тоже в молодости стариков выручали; споткнулся – упреков не оберешься, того и гляди счет предъявят: во что обошлось государству твое образование? За примером далеко ходить не надо. Чего стоит наладка по штамповке крыльев кузова! От одного воспоминания холодный пот на спине выступает. Могли от работы отстранить, конечно, не без помощи этих самых крикунов из группы «производственной самодеятельности» председателя завкома. Дал бог, нашлись люди помудрее, пронесло. Лишь на парткоме дали встряску…

Как же сейчас поступить? Ведь наверняка взвалят на тебя, молодой специалист, подготовку материалов для доклада государственной комиссии как раз по тем самым объектам, где с «бытовками» плохо. С чего начать, с каких пунктов? Разумеется, в первую очередь надо хоть бегло окинуть взглядом все эти «бытовки» и «подсобки». Легко сказать – все. А сколько их! По основным цехам и линиям – за неделю не обойдешь. Впрочем, есть проверенный и, кажется, самый совершенный в таких условиях метод управления столь сложным хозяйством – оперативные совещания по графикам.

И Олег Михайлович приступил к составлению графика заключительного цикла работ на подсобных участках второй очереди. Пока генеральный директор и главный инженер вместе с парткомом и завкомом принимают решения по этим вопросам, он успеет положить перед ними конкретную программу действия – оперативный график.

В самый разгар работы над схемой графика, когда часовая стрелка поползла по циферблату к вечерней черте, в кабинете появился Шатунов. Как некстати! Однако отказать ему в праве знать, что делается по подготовке к приезду государственной комиссии, невозможно: ведь он заместитель секретаря парткома строительного управления.

– Чем занята твоя голова?

– Тем же, чем твоя.

– Вот молодец, угадал. Поведай, в чем загвоздка?

– В чем?.. Вот, посмотри, график по «бытовкам» готовлю.

– Да-а, – протянул Шатунов, вглядываясь в схему графика. И тут же польстил: – Не зря же говорят: «Жемчуг растет на дне океана мысли».

– К сожалению, в ракушках, и я готов изменить свою фамилию, скажем, на Шатунов…

– Знаешь что, – посоветовал Шатунов, – перекинь часть сил с основного графика на этот, на подсобный.

Жемчугов понял, что ему предложено единственно верное в этих условиях решение, но соглашаться с ним нельзя:

– Начальство не утвердит.

– Почему?

– Основной график по всем каналам сцеплен, запрограммирован с планом по возрастающему ритму.

– Понимаю, но одну-две недели можно без возрастания, а потом наверстается.

– Нет. Скачки, спады, наверстывания для нашего завода совершенно противопоказаны. Кипятить кровь или охлаждать ее в сосудах до замерзания – неминуем паралич.

– Значит, – произнес Шатунов так, как обычно произносят следователи на допросе перед началом работы над обвинительным заключением, – эта самая электроника лишает рабочих права давать продукцию сверх плана? Ну и время пришло…

– Пришло, и от него никуда не денешься.

– Ты хочешь убедить меня, безбожника: «Пришел в храм – снимай шляпу»?

– В мир электроники приходят в ермолках, а ты привык к фуражке…

– Не груби и не задевай мою биографию! – вскинулся Шатунов.

Вот и настал момент разрыва дружбы. Однако Шатунов умел прятать личные обиды за щит общественных интересов, в данном случае за щит интересов огромной армии строителей и монтажников завода.

– Как же быть? Без привлечения дополнительных сил и средств на завершение работы в «бытовках» и «подсобках» государственная комиссия запишет в акт черную строчку. Стоп, стоп! Есть выход! – вдруг воспрянул духом Шатунов и, размашисто шагая по кабинету, заговорил так, словно перед ним открылись никому не известные пути решения трудной задачи. – Ты только слушай меня, Олег, внимательно слушай. Едет государственная комиссия. Мы скажем народу, не будем скрывать: есть опасность провала. И на этой основе всколыхнем сначала профсоюз, затем комсомол. Или сразу тех и других. Широко всколыхнем. Все на прорыв. Долой усталость, долой нытиков. Государству нужен подвиг…

Возражать ему не имело смысла. Он размахивал руками, вскидывал голову и уже не говорил, а будто митинговал перед массой людей, которых надо вести на штурм какой-то крепости.

– Если мы это провернем, – передохнув, заверил Шатунов, – то, считай, в акте государственной комиссии не будет черной строчки… Привыкай к масштабному мышлению. Подумаешь, из-за какого-то там одного парня, скажем Ярцева, стоит ли оставлять в тени истинных организаторов массового движения людей за честь завода?.. Бери свой график, и двинем сначала в завком. Я буду излагать свой план, а ты подкрепляй меня расчетами. Идем, идем, не упирайся…

2

В кабинете кроме Черноуса был главный энергетик санмонтажного управления Булан Буланович. Шатунов чертыхнулся про себя от досады: не любил он встречаться с этим язвительным, на его взгляд, человеком.

– Чем могу служить? – спросил Григорий Павлович.

На стол председателя завкома легла схема графика. После непродолжительной паузы Шатунов объяснил, что эта схема приобретет мускулатуру, если ее идеи обсудить на расширенном заседании завкома с участием, так сказать, сознательной части профсоюзного актива цехов и передовиков производства.

– И затем? – спросил председатель завкома.

– Затем… у нас разработан план летучек инженерно-технических работников по цехам, вслед за этим проведем, тоже по цехам, оперативки руководителей объектов с председателями цеховых комитетов и рабочих коллективов. Ведь в каждом корпусе, в каждом крыле есть «бытовки» и «подсобки». Так сказать, на месте увидим, покажем и подскажем, какие недоделки следует подогнать. Вероятно, в отдельных цехах придется провести совещания рабочего актива или совместные заседания партбюро, профкомов и комсомольских комитетов…

– Одну минутку, – прервал Шатунова Григорий Павлович. – Вот письмо ведущего инженера одного крупного цеха. Послушайте, что он пишет: «Прошу помочь мне заняться исполнением своих служебных обязанностей – обязанностей инженера по автоматике. Нет ни одного дня в неделе, чтобы я мог с начала и до конца рабочего дня проследить за ходом работы механиков. Не удается даже посмотреть техническую документацию – чертежи и схемы монтажа агрегатов. Ежедневно отрывают на всякого рода заседания, летучки, оперативки, совещания. Чтобы не быть голословным, привожу календарь «моей деятельности» за минувшую неделю:

Понедельник. С десяти утра оперативка в управлении производством. Затем хождение по отделам – уточнение графиков. Вечером собрание инженерно-технических работников цеха.

Вторник. С утра планерка. С двух часов заседание партийно-комсомольского актива смежных цехов главного корпуса.

Среда. С десяти часов утра и до конца дня объединенное заседание партийного и профсоюзного актива совместно с хозяйственниками трех управлений – завода, гидростроя и минмонтажстроя.

Четверг. С утра перекличка начальников цехов и инженеров по итогам выводов рабочих комиссий. В нашем корпусе по этому поводу был создан технический совет. Обсуждали до вечера, не успев побывать на тех объектах, что отмечены в выводах.

Пятница. Лишь до обеда удалось поработать с наладчиками на главном агрегате. После обеда – встреча с делегатами смежников и экскурсия по корпусу.

Суббота. Короткий день: подведение итогов недели; совещание у начальника управления по планированию работы на следующую неделю…»

– А почему он пишет об этом в завком? – спросил Олег Михайлович.

– Вы хотите сказать, в завкоме ничего не понимают в организации труда инженера? – усмехнувшись, заметил Булан Буланович. – Под таким письмом я готов поставить свою подпись.

– Лихо, но не похвально, – возразил ему Шатунов. – Вовлекать завком в организацию производства – значит ставить специалистов в ложное положение.

Недавно секретарь горкома партии остановил Шатунова, когда тот стал утверждать свое право давать установки специалистам по технологии. Теперь Шатунов нашел возможность показать, что умеет исправлять свои ошибки и уличать других в том, в чем сам был уличен лишь неделю назад.

Между ним и Буланом Булановичем назревала перебранка, но их прервал председатель завкома:

– Автор письма критикует нас сурово и беспощадно за плохую организацию инженерного труда, просит помощи. Он задыхается от заседаний и совещаний. У него отнимают право вкладывать свои знания в производство и заставляют заседать или, как он пишет далее, «вовлекают в сидячие забастовки; я же хочу работать, а не сидеть неделями на совещаниях…».

– Ну и ну, – вырвалось у Шатунова, – демагогия с перебором.

– Да, тут, вероятно, есть перебор, – согласился с ним Черноус. – Однако не будем приписывать ему то, что вы сказали. Между прочим, могу повеселить вас вот такими записями моих бесед по этому вопросу с инженерами других цехов. Планерку в корпусе вспомогательных цехов называют «лото», – один кричит, остальные молчат; оперативное совещание и переклички в механосборочном цехе именуют «КВН» – «клуб всегда находчивых»: «Заверяю, отмеченные недостатки будут устранены» или: «Коллектив сколочен, приложим все силы, задача будет выполнена»… Итак, «лото», «КВН»… А вы, товарищ Шатунов, что предлагаете?

– Чехарду, – ответил за Шатунова колючий Булан Буланович. – Заседательскую чехарду по профсоюзной линии: прыгать на спины самых слабых, пока кто-то не свалится, затем сызнова таким же манером…

Жемчугов решил осадить Булана Булановича практическим вопросом, иначе он собьет с толку всех:

– Назовите, Булан Буланович, наиболее совершенную форму управления производственным процессом в наших условиях? Это первое. И второе. Какое количество людей потребуется вам дополнительно для успешного завершения санмонтажных работ к прибытию государственной комиссии?

– На первый вопрос, Олег Михайлович, ответ надо искать в письме, которое сейчас зачитал председатель завкома: меньше заседать, больше заниматься практическим делом. На второй отвечу еще короче: не беспокойтесь, справимся своими силами.

– Вы отказываетесь от помощи?

– Не просим – значит, отказываемся.

– Не понимаю…

– А чего тут не понять? Наши люди расставлены по своим точкам, делают свое дело, а вы пригоните «авралом» по десять помощников. Зачем? Конечно, мешать. Скажем, за один гаечный ключ схватятся десять рук, что получится?

– Премиальные фонды боитесь потерять! – возмутился Шатунов.

– Да, боюсь, – согласился Булан Буланович, – боюсь распыления фондов зарплаты, в том числе и премиальных.

– Завидная сознательность: главный стимул – держи карман шире, а интересы завода забыты.

– А вы, я вижу, товарищ Шатунов, купили моторную лодку за счет сознательности…

До горячего спора между Шатуновым и Буланом Булановичем осталось полшага, но тут снова включился в разговор председатель завкома:

– Из каких цехов вы планируете взять рабочую силу на «бытовки» и «подсобки»? Завком и генеральная дирекция не видят таких возможностей.

«Вот как! Этот недавний инженер-электрик, выдвинутый на пост председателя завкома, уже умеет отфутболивать разумные предложения. Футболист от имени треугольника. Силен, в высоту устремился», – заметил про себя Жемчугов и, подвинувшись ближе к столу председателя, еще раз напомнил:

– Мы предлагаем новый график.

– Как мне известно, каждый график – это не только красиво разграфленные листы ватмана с цифрами по вертикали и горизонтали. Требуются еще фонды.

– Мы рассчитывали на привлечение общественных сил профсоюза, комсомола, – сказал Шатунов.

– Каким образом?

– Часть за счет внутренних ресурсов, часть за счет коммунистических субботников.

И вновь вмешался Булан Буланович:

– Может, возьмемся построить еще один завод на таких началах? Вот чудаки экономисты, отсталый народ, планируют затраты, финансируют стройку, – сотни миллионов! – когда можно обойтись вот так, без денег…

– Прекратите ерничать! – вспылил Шатунов.

– Нет, я серьезно предлагаю обсудить этот вопрос, скажем, на второй неделе после того, как все станут ударниками коммунистического труда и откажутся получать зарплату… Вы передовой человек, Сергей Викторович, смотрите далеко вперед. Завидую, очень завидую вашей дальнозоркости…

Тем временем председатель завкома прошел к шкафу, достал томик Ленина, открыл одну страницу, затем другую…

– Коммунистический труд, по Ленину, – сказал он, – это «бесплатный труд на пользу общества, труд, производимый не для отбытия определенной повинности, не для получения права на известные продукты, не по заранее установленным и узаконенным нормам, а труд добровольный, труд вне нормы, труд, даваемый без расчета на вознаграждение, без условия о вознаграждении, труд по привычке трудиться на общую пользу и по сознательному (перешедшему в привычку) отношению к необходимости труда на общую пользу, труд, как потребность здорового организма». Ленин, том сороковой, страница триста пятнадцатая…

– Похоже, мы попали на урок политграмоты, – притворно изумился Шатунов и собрался было высказать свои суждения на сей счет, как в кабинете появились Рустам Абсолямов, Виктор Кубанец, Владимир Волкорезов, Афанасий Яманов и Мартын Огородников.

– Как там Ярцев? – спросил председатель завкома.

– Ничего, хоть на костылях, но сам поднялся на второй этаж, – ответил за всех Рустам Абсолямов.

– Значит, вы его домой забрали?

– Конечно, домой, – подтвердил Афоня Яманов.

Черноус поставил томик Ленина на место и, пригласив вошедших к столу заседаний, объявил:

– Итак, продолжим разговор, начатый на вчерашнем производственном совещании.

– Одну минуточку, – вмешался Жемчугов, – вы, Григорий Павлович, еще не ответили по существу наших предложений.

– Сейчас как раз об этом и пойдет речь.

– Ничего не понимаю. – Шатунов недоуменно пожал плечами.

Черноус заговорил о том, что в ходе подготовки материалов к акту государственной комиссии возник конфликт между администрацией и некоторыми бригадами цеха опорных дисков и тормозных устройств. Суть его в следующем: администрация не начисляет надбавки за качество тех деталей, которые остаются на площадке цеха как сверхплановые. Кто тут прав?

– Права администрация, – неожиданно для себя ответил Жемчугов.

– Почему? – спросил его Черноус.

– Если цех ускорил выдачу деталей, значит, эти детали проходят мимо запрограммированной операции, скажем, без очистки кромок диска, то есть идут в брак или заклинивают конвейер.

– Спасибо за помощь, – поблагодарил Жемчугова председатель завкома.

– Однако, – сказал Володя Волкорезов, – мы хотели бы знать, когда же вы покажете нам эти технически обоснованные нормы? Их, кажется, вообще нет в природе.

– Пока нет, – согласился с ним Жемчугов. – Наш завод вообще поставил перед экономистами и технологами много проблем. Решаем, но не все сразу.

– Вот это и надо записать в проект акта государственной комиссии…

Поднялся Огородников.

– Я против такой записи, – сказал он категорически. – И вообще зря отменили сдельные расценки. То ли дело: изготовил деталь и знаешь, сколько тебе положено. А тут каждый раз получается как на воскреснике: вкалываешь или дурака валяешь, лишь бы время шло, и учет работы огулом…

– Все ли согласны с Огородниковым? – спросил председатель завкома. – Как я понял, он за сдельщину на нашем заводе.

– Конечно, – подтвердил Огородников.

– Нет, не то он предлагает, – сказал Афоня Яманов, нацелив свои очки на Огородникова. – Он зовет назад. Я толковал ему, как надо понимать техническую революцию, но он все перепутал.

– Ну, раз перепутал, давайте распутывать, – предложил Черноус.

Справа от него за соседним столом заскрипел стулом Шатунов, метнул недовольный взгляд на Жемчугова, однако тот включился в разговор с рабочими парнями с таким увлечением, что не заметил или не хотел замечать недовольства Шатунова.

Хорошие, умные, заботливые парни. Они разбирали по косточкам внедряемую на заводе систему оплаты труда, сами подошли к тому, что труд должен измеряться временем, что без строгой трудовой дисциплины немыслима борьба за качество, что автоматические линии и законченные циклы механизации трудоемкой работы не роняют человека до уровня придатка к тому или иному агрегату, а, наоборот, утверждают в нем веру в свои возможности и повышают его ответственность не только перед членами своей бригады или экипажа, но и перед всем коллективом цеха и даже завода.

«На заводе пятьдесят восемь тысяч автостроителей, и каждый из этих пятидесяти восьми тысяч может остановить завод в любой час». Так сказал однажды генеральный директор. Вспомнив эту фразу, Жемчугов готов был посмотреть в глаза любому своему собеседнику. Во взглядах этих людей читалось то, чего не успел понять Шатунов.

Глава тринадцатая
НА ГРЕБНЕ КРУТОЯРА

1

На следующий день после выписки из больницы Василий Ярцев нашел себе дело. Вот уже неделю он занимается отцовским ремеслом: инкрустирует крышки для шкатулок, которые решил подарить друзьям. Однако руки плохо слушаются его. Только сейчас стальное жало стамески наткнулось на твердую витую ткань березовой плашки, и получился скол в самом конце верхнего луча звездочки. Досадно, теперь придется ставить заплатку на клей и снова прокладывать ложе для луча. Золотистая, из мореного орехового корня, звездочка должна лечь заподлицо с полированной поверхностью березовой плашки. Острота лучей будет придавать ей строгую красоту. Заделывать скол – кропотливая работа. Досадно…

К рулю его, как видно, допустят не скоро: ноги еще в гипсе, и неизвестно, все ли будет нормально, когда гипс снимут. «Если не суждено остаться испытателем автомобилей, – решил Василий, – пойду столяром или модельщиком по дереву в экспериментальный цех». Поэтому и торопился приноровиться к столярному инструменту и восстановить привитое еще отцом понимание древесины. Врачи не соглашались так скоро выписать его из больницы. Спасибо друзьям – убедили, что дома уход за ним будет отличным.

Вернулся в общежитие, и дышать стало легче. Под койкой сундук с инструментом. Тут же плашки древесины, заготовленной исподволь, еще в ту пору, когда был здоров. Уходят ребята на работу, стол превращается в верстак.

Как-то утром раздался стук в дверь.

– Принимай гостей, староста Ярцев, – сказал комендант, на секунду заглянув в комнату.

«Видимо, какая-то комиссия», – решил Василий. Последнее время, рассказывали ребята, все чаще стали навещать молодежные общежития комиссии из разных организаций: из завкома, жилу правления, из отдела культуры горсовета, горкома партии.

Вошли два человека.

– Добрый день, – поздоровался один из вошедших. Он среднего роста, плотный, брови седые.

– Небось не ждал таких пришельцев, – сказал второй.

Этого Василий узнал – секретарь горкома, встречался с ним еще на стройке. Плечистый, подтянутый, голос басистый.

– Не ждал, но, пожалуйста, проходите, – ответил Ярцев.

Пока он убирал инструменты, гости повесили свои плащи, подошли к столу.

– Будем знакомы, – сказал первый, подавая руку, и скороговоркой назвал свою фамилию, Василий не разобрал даже.

– Василий Ярцев, – ответил староста, еще не успевший подавить в себе недоумение: что привело сюда секретаря горкома?

– А как по отчеству? – спросил гость.

– Сын Веденея.

– Василий Веденеевич, значит.

– Можно не величать, Василий – проще и короче.

– Одну минуточку… Я не согласен с вами, Василий Веденеевич, – возразил гость и взял в руки плашку, которую Василий хотел было сунуть в стол. – Это ваша работа?

– Не работа, а так… баловство.

– На баловство это мало похоже, – продолжал гость, вынимая из футляра очки. – Инкрустация… И давно вы, Василий Веденеевич, занимаетесь такой работой?

– Да как вам сказать, вроде давно, но с долгими перерывами. Отец был у меня мастер-краснодеревщик. Эти инструменты достались мне от него в наследство.

– Похвально отцовскими инструментами звезду мастерить.

– Чего тут похвального? Работа по древесине теперь не в моде, другие материалы на первый план выходят.

– Я говорю о замысле, – уточнил гость.

Василий хотел было показать готовую крышку, но раздумал: разговор затянется, а по всему видать, люди пришли сюда с другой целью.

– Могу угостить только чаем.

– На большее мы и не рассчитываем, – шутливо сказал секретарь горкома.

Электрический чайник стоял на подоконнике. Василий дотянулся до розетки, включил его, затем стал расставлять посуду на столе. Между тем гости перекинулись между собой тихими фразами. Одна из них несла в себе раздумчивое предупреждение:

– …легче построить завод, чем предотвратить в иных обстоятельствах разрушение личности…

Василий поставил перед гостями красивые фаянсовые чашки с блюдцами – подарок Рустаму Абсолямову от родителей из Чистополя; плетеную вазу – изделие Афони Яманова – с печеньем.

– Смотрите, да тут все по-домашнему!

– Как положено, к семейной жизни готовимся.

– Молодцы.

Запел свою песню закипающий чайник, на боках которого выгравированы сюжеты из гоголевской повести «Тарас Бульба». Гость снова надел очки.

– Это тоже ваше искусство?

– Нет, это Володя Волкорезов любит по металлу резцом пройтись.

– Волкорезов Владимир Андреевич?

– Он самый.

– Я знаю его отца. А как сын?

– Честный парень. Однажды даже хотел чужой грех на душу взять, но не вышло. – И Василий рассказал историю с потерей пяти червонцев.

– Значит, себя чуть не оболгал, – заключил гость. – Обязательно расскажу об этом академику Волкорезову.

– А может, не надо, – засомневался Василий, – сердце у него теперь того… с пробоиной.

– Вы правы, – согласился гость и, помолчав, попросил: – О себе что-нибудь расскажите, о своих мыслях, сомнениях, радостях.

– Радость ко мне скоро должна вернуться. С партийностью у меня закавыка получилась…

– Это мы знаем, – сказал секретарь горкома, – о заводе мыслями поделись.

Теперь стала ясной цель визита: перед подписанием акта члены государственной комиссии хотят знать, как и чем живут рабочие. Судя по всему, гость в очках – один из руководителей этой комиссии.

– Не знаю, с чего начать, – сознался Василий.

– С того и начинайте, что вас больше волнует, – посоветовал гость, сосредоточенный, весь – внимание. Ему нельзя отказать в проницательности: «Говори, о чем думаешь, не ищи шаблонных заготовок с чужих слов».

– Автомобиль нашего завода, если сравнивать его с другими такого же класса, имеет много преимуществ…

– Об этом все знают, – прервали его сразу оба собеседника.

– Теплая осень – к долгой зиме, – нашелся Василий и тем насторожил гостей.

– С какой же стороны ждать холодного ветра? – спросил гость.

– С той, в какую сторону ложатся спинами и лошади и коровы на выпасах.

– Вам, Василий Веденеевич, в наблюдательности отказать нельзя.

– О такой примете нам Афоня Яманов говорил, он родился и вырос в степи. Тихий и смекалистый парень.

– Тихий и смекалистый, – повторил гость, улыбаясь. – Можно назвать еще одну степную примету: стрепеты и куропатки – степные курочки – весной ничем не пахнут, чтоб лиса и хорек не нашли их и не помешали вывести цыплят… – Гость снова улыбнулся и уже другим тоном спросил, внимательно посмотрев в глаза: – Вы – испытатель автомобилей, что вас волнует?

На заботливых людей любого масштаба Василий привык смотреть глазами отца, внушавшего ему с детства: «От беззаботных держись подальше, от них весельем пышет, а земля под ногами огнем дышит». Разве можно замыкаться, если перед тобой человек с такими же думами, как у тебя? Разговорился Василий, слово за слово – и беседа стала непринужденной и доверительной.

– Смежники лихорадят наш завод…

– Об этом высказал свои суждения и просил записать в акт генеральный директор.

– Вот и мой голос присоедините, – неожиданно вырвалось у Василия, но парень тут же смутился «Экий владыка, на равных с генеральным директором подает свой голос». А гость одобрительно кивнул головой, записал что-то в своем блокноте.

Сию же минуту Василий вспомнил разговор с бухгалтером, который лежал с ним в больнице. Тот бухгалтер ведет начисления премий руководящим работникам завода. Он сказал, что вот уже третий год генеральный директор не получает премиальные. Наотрез отказался, и говорить с ним на эту тему невозможно. А почему – понять надо его заботу глубже. Получит премию, а тут рекламации повалятся…

Тот разговор с бухгалтером в больнице толкнул сейчас Василия думать вслух о качестве, не боясь оговорок.

– …Если каждый рабочий не будет дорожить своим рабочим местом, – продолжал он, – если более или менее квалифицированные токари, фрезеровщики, слесари, электрики, сборщики, наладчики, регулировщики – все, кто непосредственно причастен к выпуску автомобилей, в том числе и обкатчики, не закрепятся в своем цехе до полного освоения техники и технологии производства деталей, пока не достигнем мастерства в управлении сложными механизмами, – до тех пор завод не дождется доброй славы и сбытовики не избавятся от рекламаций. И когда начнешь так говорить, находятся строгие люди, палец к губам прикладывают, дескать, молчи, кто дал тебе право пропагандировать мрачные перспективы, дурья голова? Понимать надо: нехватка рабочих рук и текучка – болезни бурного роста. Наличие болезни они признают, а лечить не собираются, вроде пусть она станет хронической, тогда найдется другая дежурная фраза оправдания – «некогда было заниматься профилактикой, упустили…»

– В правительстве, – сказал гость, – теперь уже не принимаются ссылки на болезни роста.

– Значит, где-то тут притаились шестеренки, которые дают пробуксовку. Как в автомобиле: отказала муфта сцепления, и хоть разорвись мотор от оборотов, а колеса не крутятся. К тому много причин: и выжимной подшипник, и коробка перемены передач, и карданные шлицы…

Собеседники переглянулись.

– Машину он знает хорошо, – сказал один.

– В прямом и переносном смысле, – уточнил другой.

– Эх, жаль, ребята на работе!

– Ничего, нам и втроем не скучно, и чай ароматный, да еще в таких чашках.

– Это по рецепту Рустама Абсолямова. Вот он нашел бы, что сказать. Хоть горячий парень, но справедливый.

– Значит, дружно живете?

– В обиду друг друга не даем, но спорим между собой тоже дружно…

Приглядываясь к собеседникам, Василий все больше и больше убеждался, что они умеют слушать терпеливо и внимательно. Раз так, надо высказать все, что волнует. Где и когда еще подвернется момент, чтобы откровенно, без утайки, выложить таким людям свою правду. Она своя и бескорыстная.

– Наш завод на Крутояре далеко виден, – сказал Василий. – Теперь я понял, зачем вы сюда пришли: завод строили люди, машины выпускают тоже они, о них ваша забота.

– Вы не ошиблись, – сказал гость.

Василий придвинулся вместе со стулом к шкафу, достал оттуда свернутый лист ватмана.

– Что это? – спросил секретарь горкома.

– Всюду говорят о пропаганде экономических знаний. Вот мы тоже подготовили экономический расчет…

– Если не секрет, покажите его.

– Пожалуйста.

Василий развернул лист со множеством формул, математических вычислений, схем, графиков. Гости долго вглядывались в него, затем, получив краткие пояснения, стали следить за ходом мысли, выраженной в цифрах и графиках двух линий. Исходным пунктом обеих линий была общая точка.

– Как выразить это словами? Почему вторая линия идет сначала с плюсами, а затем у нее обозначилась минусовая тенденция?

– Сначала рабочий парень верил в достижение своей цели, работал с огоньком, прилежно. Потом вера попала в зону сомнения, огонек начал угасать, и хоть парень приобрел специальность, но прилежание заколебалось, цель отодвинулась дальше от него, дальше, чем он видел ее с исходного пункта.

– Что это за цель?

– В начале строительства все мы таили надежды: хорошо поработаем, и перед нами откроется реальная возможность приобрести автомобиль своего завода. В рассрочку по индивидуальным обязательствам: «Обязуюсь отработать на заводе пять или десять лет, до конца выплаты за приобретенный автомобиль». Когда высказали эти сокровенные думы открыто, то встретили неопределенность: «Такой вопрос надо решать не здесь», – затем сто условностей и столько же оговорок. И началась разрядка, пошли минусы…