Текст книги "Ожоги сердца (сборник)"
Автор книги: Иван Падерин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 41 (всего у книги 45 страниц)
– Выборочно… Пусть этим займутся снайперы.
Мои соседи Медведев и Прудников переглянулись так, будто не о них речь.
– Снайперы дремлют, а ты бодрствуешь, вот и хлестни! – продолжал настаивать автоматчик Федор Рычков, которого я узнал по сипловатому голосу.
– Хлестнуть… – вроде согласился пулеметчик Андрей Довжиков и тут же засомневался: – А вдруг там окажутся и мирные люди?..
– Вдруг… А ты забыл, как они на Украине и на Дону скорострельными пулеметами дырявили даже школьников в поле? В спины били, сволочи, детей!..
– Правильно, они были сволочи, а мы с тобой здесь кто?.. То-то же, не забывайся! За напрасную кровь совесть будет судить до самой смерти, а я хочу встретить старость по-человечески.
Я не вмешивался в спор бывалых гвардейцев, был убежден, что они проверяют друг друга на моральную прочность перед молодыми однополчанами.
На стыке двух полевых дорог сгруппировались отступавшие немецкие солдаты, более двух десятков. Заметив наш танк с десантом пехотинцев, они построились в две шеренги и повернулись к нам лицом, подняли над головами автоматы и карабины, затем враз бросили их на дорогу. Другого выхода у них не было: от танка и пуль далеко не убежишь.
– Во, видишь, видишь, как получается! – торжествовал Андрей Довжиков.
Среди сдавшихся в плен был офицер.
Он не мог объяснить даже самому себе, что случилось с гитлеровской армией после потери оборонительных рубежей на Висле, почему ни на одном промежуточном рубеже от Вислы и здесь, на германской территории, генералы фюрера не смогли остановить русских; да и чем можно было сдержать такой напор? Все немецкие солдаты и офицеры, оставшиеся в живых после страшного удара под Варшавой, утратили разум, лишились повиновения, они опустошены, в них не осталось ничего человеческого.
Зоолог по образованию, он стал офицером в дни тотальной мобилизации, и ему было трудно провести грань между животными и солдатами, с которыми ему пришлось иметь дело в дни отступления, – лишь бы не умереть от голода и холода и от огня русских! И поляки, по его мнению, вдруг превратились в скупых, злых, в коровниках и конюшнях у них, видите ли, нет теперь мест для ночлега немецких солдат.
– Чем вы заразили поляков против нас? – спросил он.
– Верой в жизнь без насильников, – ответил я.
– А что будет с нами, с Германией?
– Гитлеры приходят и уходят, а народ немецкий остается, – ответил ему командир танка, знавший немецкий язык.
Задымились самокрутки. Наши автоматчики и пулеметчики принялись развязывать вещевые мешки, делиться с голодными и озябшими немецкими солдатами галетами, кусочками сахара. Сюда же из ближайшего перелеска справа прибрело еще до десятка солдат. Затем слева столько же. Это уже из резервной дивизии, которая спешила занять позиции Мезеритцкого укрепленного района, но не успела – была рассеяна нашими танкистами. Командир дивизии генерал-лейтенант Любе сдался в плен, его солдаты тоже хотели остаться в живых.
В вечерние сумерки 1 февраля роты 220-го полка вместе с танкистами заняли Геритц. Каменные дома с островерхими черепичными крышами, кирпичные заборы, добротные дворы. Калитки и двери распахнуты. И вокруг ни души. С какой-то дикой поспешностью изгоняли гитлеровские жандармы обитателей домов – женщин, детей, стариков. Всюду, во дворах и на улицах, валялись чемоданы, перины, подушки, детские коляски… Но почти в каждом доме звучали мужские и женские голоса, тревожные, крикливые. Это дикторы берлинского радио предупреждали о приближении страшной опасности с востока, передавали призывы фюрера «Германия непобедима!». Беженцам было запрещено отключать радиоприемники, неумолчно наполнявшие пустующие квартиры страхом нашествия дьяволов.
Сумерки сгустились, и на задворках замычали коровы. Настал час дойки. Мычание все усиливалось – протяжное, призывное. Не уснешь, хоть усталость и валила с ног. Старшины рот, хозяйственники заметались по дворам, закоулкам, подвалам в поисках доярок или в крайнем случае ключей от коровников. Нашли какого-то старика с ключами, затем трех женщин, те, в свою очередь, подсказали, где искать скрывшихся от жандармов жителей, и к полуночи коровы умолкли.
Тем временем разведчики успели проверить пути подхода к Одеру. Перебраться на ту сторону можно по льду только пехотинцам без танков: лед зыбкий, много промоин…
Утром 2 февраля первый и второй стрелковые батальоны полка зацепились за противоположный берег и к полудню вышли к подножию высоты 81,5. И только здесь встретили более или менее организованное сопротивление берлинских отрядов фольксштурма, доставленных эшелонами на станцию Подельциг. Но удержать высоту гитлеровцы не смогли. Подоспевшие основные силы нашей дивизии вынудили их отступить обратно к своим эшелонам. В небе закружили пикировщики с берлинских аэродромов. Они разбили лед, и на Одере начался ледоход. Однако он не приостановил переправу основных сил корпуса. Через три дня плацдарм южнее Кюстрина раздвинулся до десяти километров в ширину и до трех в глубину. Поступил приказ: остановиться на достигнутых рубежах и закрепиться.
До Берлина оставалось шестьдесят километров. Нелегко было убедить гвардейцев, прошедших столь стремительно почти пятьсот километров, переходить к обороне, долбить каменистую землю, строить блиндажи и окопы. Но приказ есть приказ.
В те дни, когда Советская Армия быстрыми темпами продвигалась на запад, дороги были буквально заполнены людьми в полосатой одежде. Освобожденные узники гитлеровских лагерей, голодные, измученные, беззащитные, нуждались в помощи, для них были созданы пункты питания.
И тут, в этих пунктах, вся Европа близко узнала советского воина. Вот что рассказал мне о работе с репатриантами ветеран войны, награжденный солдатским орденом Славы III степени, Иосиф Гуммер. Его оставили в городке Рембертов, неподалеку от Варшавы.
– Здесь были собраны люди двадцати национальностей – французы, итальянцы, датчане, венгры, чехи, сербы, испанцы… Всех кормили, обеспечивали теплой одеждой, выдавали даже деньги, пусть небольшие, на карманные расходы. Как же так, удивлялись те, ведь им внушали, что советские солдаты ненавидят всех, кто воевал против них. А тут даже слова упрека не услышишь, заботливы…
Или еще один, частный эпизод.
Поздним вечером один репатриант обнаружил, что остался без курева. Просить у соседа бесполезно: если и есть, то продаст втридорога… Пошел к советскому солдату, и тот разделил с ним пополам свой паек махорки. Поначалу репатрианты удивлялись подобной щедрости, потом привыкли – вроде бы иначе и нельзя.
Так советский солдат нес в Европу свою светлую душу, а не жестокость.
Солдатский гуманизм… Звучит вроде непривычно, несовместимо – человечность и оружие. И вместе с тем так было, ибо в борьбе за полное освобождение народов Европы от ига гитлеровской военной диктатуры советские воины продемонстрировали подлинные образцы социалистического гуманизма. По зову разума, в совершенстве владея оружием, знанием боевого дела, они несли в себе неистощимые запасы моральных сил, осмысленной доброты, человеколюбие и веру в торжество социальной справедливости. Такого солдата-гуманиста не знала история до рождения Красной Армии. Это значит, что мы вооружены всепокоряющим оружием, какого не было и не будет в армиях империалистического лагеря. Вот о чем умалчивают до сих пор идеологи Запада, скрывая от своих народов, каков он, наш советский солдат. Понятно, почему его обливают клеветнической грязью. Ведь правда о нем колет глаза тем, кто провозгласил «крестовый поход» против коммунизма.
В конце марта сорок пятого года передовые соединения Советских Вооруженных Сил вышли на исходные позиции для завершающих ударов по гитлеровским войскам на территории самой Германии. Приспела пора гасить зловещее пламя второй мировой войны там, откуда оно взметнулось.
Удары созревали с такой же неотвратимостью, с какой наступала весна. Главный удар по кратчайшему пути на Берлин предписывался Первому Белорусскому фронту под командованием Г. К. Жукова. Основные силы этого фронта накапливались на Кюстринском плацдарме за Одером. В ту пору родной мне еще со Сталинграда гвардейский стрелковый полк двигался вперед в первом эшелоне 8-й гвардейской армии. В нашем полку было два знамени – гвардейское и шефское. Гвардейское мы получили после Сталинградского сражения, шефское – когда формировался полк, от томских рабочих. В ходе боев за расширение Одерского плацдарма южнее Кюстрина знамена находились в штабе полка под охраной часовых. Но вот настал час выноса знамен на передний край, на исходный рубеж атаки. В два часа ночи 16 апреля 1945 года разводящий снял часовых. Знамена в развернутом виде поплыли вдоль траншей и окопов полка. Гвардейское нес штатный знаменщик полка сержант Николай Масалов, плечистый отважный сибиряк; шефское – помощник командира комендантского взвода сержант Владимир Божко, кубанец. Возле каждого по два ассистента, стойкие из стойких, – знамя не должно упасть в атаке. Впереди с гвардейским Николай Масалов, за ним следую я – замполиту полка положено сейчас быть возле знамени; здесь же представитель политотдела дивизии майор Иосиф Дрейслер.
Идем не спеша, экономим силы к предстоящим броскам. До начала штурма Зееловских высот остается пятьдесят минут. Долину окутывает мгла густого тумана и выхлопной копоти танков, тягачей, самоходок. Темно, хоть глаз выколи, но гвардейцы, скопившиеся в передних траншеях, чувствуя приближение святынь полка, берут оружие на караул. Мы проходим перед ними молча. Да и к чему тут речи, какими словами можно выразить то чувство, те думы, которые овладевают людьми при появлении знамен на переднем крае!
Останавливаемся на стыке флангов первого и второго батальонов. Когда сполохи орудийных залпов начнут полосовать мглу, знамена на этой точке будут видны всему полку. Мы должны оказаться в свете прожекторных лучей. Об использовании прожекторов в атаке пока никто из моих однополчан не знает. Было сказано кратко: «Не оглядываться, смотреть только вперед!»
До начала артиллерийской подготовки остается пять минут. Напряженная до звона в ушах тишина и думы, думы… В атаке уже некогда думать, поэтому сейчас, в эти последние перед боем минуты, в тебе вскипает жгучая потребность проверить свои духовные запасы, найти и открыть в душе те самые клапаны, которые до сих пор не давали о себе знать, и ответить на вопрос: с чем ты и твои однополчане пришли на этот рубеж, во что надо верить и что отвергать?
Если солдат потеряет веру в свои способности, в силу своего оружия, то он в бою неизбежно станет мишенью для врага. Вся суть политической работы на фронте заключается в том, чтобы подготовить воина к осмысленному подвигу, убедить его: если ты будешь действовать умело и решительно, враг окажется поверженным; будь готов к самым трудным испытаниям, к взаимовыручке, к оказанию помощи товарищу в смертельной опасности; если ты обо всем этом забудешь – тебя ждет неминуемая гибель. Такова суровость неписаного закона боевой жизни, и мы, политработники, не скрывали его по одной простой причине: политработник не руководит боем, он ведет людей в бой.
Здесь, в шестидесяти километрах от Берлина, мы также не скрывали, что предстоит жестокое сражение. Жестокое потому, что главари третьего рейха, чувствуя неизбежный крах, решили не щадить тех, кого бросили на оборону своего логова.
«С мертвых не спрашивают» – внушали немецким генералам в штабе сухопутных войск Германии, планируя сражение за Берлин. «Зона гибели миллионов» – так было названо ими пространство от Одера до стен гитлеровской столицы, а сам Берлин – «вулканом огня». Три оборонительных обвода с тремя промежуточными позициями опоясывали его. Дзоты, доты со скорострельными пулеметами и автоматическими пушками «оседлали» все возвышенности и перекрестки дорог. Картофельные поля и пашни густо «засеивались» противопехотными и противотанковыми минами. Перелески и сады опутывались колючей проволокой с взрывающимися «сюрпризами». Мосты и виадуки начинялись сатанинской силой тротила. Под асфальтовую корку дорог и площадей прятали фугасы. Каждый квадратный метр на всем пространстве от Зееловских высот до Тиргартена затаил смерть. В оборонительные рубежи были превращены все города, села и даже дачные поселки на пути к Берлину. Каменные особняки, точно крепостные форты, стали гарнизонами пулеметчиков. На балконах, чердаках и в подвалах свили себе гнезда «рыцари Гитлера» – фольксштурмовцы, вооруженные фаустпатронами. Выкрашенный в белесый цвет фаустпатрон напоминал человеческий череп, насаженный на метровую трубку. Он пробивал любую броню танка с расстояния шестидесяти – семидесяти метров. От его удара экипаж моментально терял управление, а танкисты сгорали в машине заживо.
Против Кюстринского плацдарма было сосредоточено четырнадцать дивизий, в том числе пять моторизованных и одна танковая. Здесь на один километр фронта приходилось шестьдесят орудий и минометов, семнадцать танков и штурмовых орудий.
Чтобы прорваться к Берлину, нужно было преодолеть зону сильных укреплений глубиной около пятидесяти километров, форсировать три реки – Нейсе, Шпрее, Даме – и десятки каналов, бесчисленное множество рвов, оврагов и долин, превратившихся в результате весеннего половодья в сплошные озера.
В заключительном сражении советскому солдату выпало, поистине как в сказке, пройти сквозь огонь, воду и медные трубы.
Слушая наши информации о сооружениях противника, солдаты, сержанты и офицеры готовились к их преодолению. Каждый находил соответствующее его способностям и боевому опыту конкретное решение, и задача политработника состояла именно в том, чтобы эти усилия вливались в общий котел боеспособности расчета, подразделения, всего полка. Грозная правда о противнике мобилизует, а не расхолаживает боевые силы. Враг силен, но и мы пришли сюда, чтобы уничтожить его…
Как громко отсчитывают секунды ручные часы! Последние секунды… Над головой знамена полка. И вот загремели залпы тысяч орудий. Будто и не было мглистой ночи. Вся долина от Одера до Зееловских высот задышала огнем. Весь плацдарм словно запульсировал солнечными протуберанцами. Запульсировал огненными сполохами, чтобы обеспечить успешное начало штурма Зееловских высот, подавить очаги сопротивления противника.
Через тридцать минут заработали прожекторные установки. Наши знамена в освещении скрещенных лучей. Мы бежим с ними через нейтральную полосу к стенам мощного укрепленного пункта Заксендорф. Каждый из нас ждет хлестких очередей пулеметов. Враг будет целить в тех, кто впереди. Кто-то справа и слева пытается обогнать нас. Вижу поблескивающие в лучах прожекторов спины однополчан. Они хотят блокировать те точки, которые могут остановить движение знамен. Спасибо, спасибо, верные друзья! И ни один пулемет не смог достать нас. Разбитый вдребезги нашей артиллерией Заксендорф уже позади. Атакующие цепи дружно устремились к подножию высот.
Дым, чад, вздыбленная земля. Лучи прожекторов упираются в эту мглу и теряют свою силу. Тут произошла заминка. Она затянулась. Знамена остановились в первой цепи. Начались действия наших мелких штурмовых групп и штурмовых отрядов с танками. Скаты высот заискрились густыми пулеметными очередями. Гитлеровские пулеметчики были посажены в бетонированные колодцы поодиночке и не имели между собой ни ходов сообщения, ни окопов. Одиночки – это обреченные смертники. На последнем этапе войны гитлеровские генералы стали бояться общения солдат друг с другом: генералов страшила цепная реакция паники перед русскими. Дрогнет один, за ним второй, третий… и массовое бегство неотвратимо. Вот почему и был придуман этот «новый» тактический прием. Наши мелкие штурмовые группы целую ночь обезвреживали одиночные ячейки, а утром 17 апреля вдоль косогоров прошлись штурмовики «Ил-2». Они с воздуха прошивали колодцы до самого дна.
К исходу дня 17 апреля над высотой 85,5, в трех километрах южнее Зеелова, были водружены знамена полка. Сюда подоспел радист Петр Белов. Тотчас же со своего наблюдательного пункта командир корпуса генерал-лейтенант А. И. Рыжов увидел знамена и запросил по радио:
– Кто водрузил?
Я назвал имена пятерых.
– Где ты находишься? Обозначь желтой ракетой.
Над знаменами взвилось несколько желтых ракет.
…И вот он, Берлин. Мы увидели его вечером 22 апреля. Огромное плато развалин. Широкая долина Шпрее от края до края заполнена дымящимися нагромождениями. Где-то в центре вздыбились желтые столбы огня и кирпичной пыли… С неба валились хлопья сажи и копоти – черный снегопад. Земля, деревья, скверы – кругом черным-черно. Весна, но зелени почти не было, лишь кое-где светлели бледной бирюзой узкие полянки. Здесь было что-то вроде землетрясения. Оно длилось почти сорок дней и ночей: с начала марта и до момента нашего наступления сюда ежедневно вываливали свой груз тысячи американских и английских бомбардировщиков. Однако бомбами города не берут, а только разрушают их. Разрушенный город сам собой превращается в сплошные баррикады. В нем легче обороняться. А наступать?.. Попробуй разберись в руинах незнакомого города – где оборонительный рубеж, где просто глыбы рваных стен, громоздящиеся вдоль и поперек улиц. Кому помогали на этом этапе войны американские и английские бомбардировщики, пусть решают военные историки, а нам, советским солдатам, подошедшим к Берлину, сразу стало ясно: предстоят грозные и кровопролитные схватки.
Удивительные характеры у наших воинов: трудности еще больше воодушевляют их. Если бы не обнаружились эти неожиданные трудности, подготовка к штурму Берлина шла бы своим чередом, по плану. А планом предусматривалось, что форсирование Шпрее и штурм Берлина начнутся после перегруппировки войск, после того, как подтянутся понтонные бригады, артиллерия и отставшие части. Этому плану суждено было остаться на бумаге…
Едва сгустились вечерние сумерки, полки и батальоны приступили к форсированию Шпрее. Пока инициатива в твоих руках – ждать нельзя. Таков закон в бою. И надо прямо признать, успех форсирования Шпрее и начало штурма Берлина определили не столько оперативно-тактические планы штабов, сколько боевой порыв войск, отказавшихся от отдыха и передышки. На войне опасности не ждут – это изнуряет бойца больше, чем встреча с самой опасностью.
Я был с шестой ротой второго батальона – в ее списках числились Герои Советского Союза Владимир Бурба и Петр Хлюстин, погибшие на Вислинском плацдарме. Переправлялись мы ночью на обыкновенных прогулочных лодках, доставленных разведчиками с той стороны. Плыли в кромешной мгле по широкому плесу Даме. Автоматы, гранаты наготове. Лодки тянулись к правому берегу. Вперед! К утру 23 апреля мы уже были в кварталах Адлерсхофа. Это юго-восточный район Берлина, где располагался аэропорт военно-транспортной авиации.
Берлин… На топографических картах он напоминает собой панцирь черепахи – желтоватые квадраты кварталов срослись в большой щит с зазубренными краями. Куда ни сунься – попадешь под фланговый огонь. Синие извилистые линии, словно набухшие вены, разделяют город на несколько частей. Это каналы и отводные рукава Шпрее. В центре зеленое пятно – Тиргартен. Рядом, в глубоком подземелье имперской канцелярии, укрывается Гитлер. Туда стремились прорваться вместе с танкистами генерала Богданова войска армии генерала Берзарина, наступавшие с востока. Справа от них двигались войска генерала Кузнецова. Это, так сказать, правое крыло Первого Белорусского фронта. С юга и юго-востока к центру Берлина прорывались силы левого крыла фронта, в их числе танкисты-гвардейцы генерала Катукова и гвардейские полки армии генерала Чуйкова. К этому крылу присоединились танковые части генерала Рыбалко, представлявшие войска Первого Украинского фронта. Продвигались к Берлину с севера и войска Второго Белорусского фронта, которые вел по сложному обходному пути маршал Рокоссовский.
Так выглядел Берлин на карте. Так располагались войска трех фронтов по сводке, полученной утром 23 апреля.
В этот день мы уже начали штурмовать юго-восточный район Берлина. Здесь особенно усердно поработали американские бомбардировщики: не осталось никаких признаков от кварталов, обозначенных на карте. Сплошные развалины, не за что зацепиться глазу, некуда шагнуть, как в тайге после бурелома. И каждая глыба с рваной арматурой огрызается пулеметными очередями. Но наши войска, в частности полки 8-й гвардейской армии, навязали противнику такую тактику боя, какой он не ожидал. У нас теперь не было ни взводов, ни рот. Они числились только на бумаге, а бой вели мелкие штурмовые группы и штурмовые отряды, знавшие общую задачу и хорошо владевшие своим оружием. За плечами наших бойцов был большой опыт уличных боев. К штурму Берлина мы начали готовиться еще на улицах Сталинграда в сорок втором, в руинах Запорожья – в сорок третьем, затем проверили свою готовность в сорок пятом при штурме Познанской и Кюстринской крепостей. Противник же ждал атакующих цепей и приготовил для их встречи массированный огонь.
Утром 25 апреля весь полк выдвинулся к аэродрому Темпельхоф. Правее скапливались главные силы дивизии – одному полку такое огромное поле не взять. Вместо выбывшего из строя командира полка М. С. Шейкина в полк прибыл заместитель командира дивизии Михаил Мусатов.
Армейские разведчики – младший лейтенант Александр Цыганцов и сержант Василий Гуцол, – вернувшись из центра Берлина, показали нам свою карту с множеством непривычных знаков в полосе наступления нашей дивизии.
– Что это за каракульки? – спросил Мусатов.
– За аэродромом начинается старый Берлин. Подступы к нему обороняют части СС, – ответил Василий Гуцол. – Внимательно приглядывайтесь к штабелям булыжника: там танки. Трамваи, забитые мешками с песком, – доты на колесах с пулеметчиками и фаустниками.
Три квартала были обведены красным карандашом с восклицательными знаками.
– Это больницы. В них много мирных жителей. Под восклицательными знаками детские приемники: здесь ребятишки мал мала меньше. Эти кварталы надо обходить и огонь из орудий сюда не посылать.
На утро 26 апреля назначено начало штурма центральных районов Берлина.
Штурмовые отряды приготовились к броску. И вдруг команда: стоп!
Из Тиргартена вдоль Колоненштрассе двигались квадраты юнцов. Четыре квадрата. В каждом до сотни. Все в школьных черных кителях, с ранцами. На плечах фаустпатроны. Они спешили в засады против наших танков. Что с ними делать? У наших пулеметчиков и артиллеристов просто не поднимались руки открыть огонь по этим юнцам. Командиры отрядов стали запрашивать:
– Как быть: пропускать вперед или?..
– Воздержитесь от стрельбы, найдите способ обезоружить их.
Пустили в ход дымовые шашки. Поднялась плотная дымовая завеса. Юнцы заметались. Падавшие навзничь взрывались: в ранцах вместо книг они несли тротил со взрывателями. Остальные повернули обратно. Гитлер бросил их против наших танков. Живые мины не сработали. Мы избавили их от верной гибели. Многие из них сегодня, наверное, живы и не могут не помнить об этом…
Площадь перед кирхой на Курфюрстенштрассе обороняли отряды СС. Около кирхи наш танк налетел на мину и остался без гусеницы. Видя, что машина остановилась, эсэсовцы заблокировали ее огнем со всех сторон. Их было около сотни. Завязался неравный бой. Механик-водитель сержант Герман Петрович Шашков, волжанин, родом из Горьковской области, заменил погибшего командира орудия и продолжал вести огонь. Взрывом фаустпатрона убило командира машины. Шашков остался один. Сев за рычаги, он развернул танк вокруг своей оси. Новый удар фаустпатрона. Загорелось моторное отделение. Включив заднюю скорость, Шашков врезался кормой танка в полуразрушенную стену. Обвалившись, она обломками погасила пламя, и Шашков продолжал стрелять из пушки и пулемета. Но вот кончились снаряды и патроны. Гитлеровцы начали стучать по броне:
– Рус, сдавайся!..
Шашков в ответ швырнул две гранаты через люк башни.
Когда подоспела подмога, вокруг танка валялось более трех десятков трупов в гестаповских мундирах. Сам Шашков, весь в ожогах, израненный, лежал на дне танка с ножом в руке. У него еще хватило дыхания рассказать о том, что тут произошло.
О штурме Берлина, о ходе уличных боев в столице третьего рейха я рассказываю по личным впечатлениям, по записям сорокалетней давности. Можно было бы и не возвращаться к деталям, если бы…
Если бы военные историки и идеологи Запада приостановили поток давно устаревших домыслов, будто бы победа русских в Берлинском сражении была достигнута количественным превосходством в людях и боевой технике, особенно артиллерии, которая жестоко и слепо подавляла берлинцев: дескать, у снарядов нет глаз… Да, по количеству войск и боевой техники мы имели превосходство. Наступающему положено иметь такое превосходство трехкратным.
Но если бы западные историки вспомнили, что в ходе боев в Арденнах американцы и англичане имели не меньшее количественное превосходство против наступавших дивизий Гитлера и все же терпели поражения, то пришли бы к выводу: дело не только в количестве войск и боевой техники. Тут следует уточнить, что мы наступали на столицу Германии, вели бои на ее улицах, где, как говорится, каждый камень стрелял. И достигли победы. В чем же дело? Ответ напрашивается сам собой: исход любого боя решают моральные силы войск. В этом плане наше превосходство, включая боевое мастерство командиров всех ступеней, было во сто крат выше. Вот что пора признать идеологам Запада.
Что касается слепой жестокости («у снарядов нет глаз»), то на этот упрек следует ответить вопросом: а тысячи «бостонов» сорок ночей вываливали бомбы на мирные кварталы города – у них что, бомбы были зрячие? Нужно также напомнить, что артиллерия в уличных боях имеет весьма ограниченные возможности и ведет огонь отдельными орудиями прицельно по огневым точкам. В боях внутри города все решают мелкие штурмовые группы, созданные из смекалистых, ловких и смелых воинов, умеющих выполнять боевые задачи самостоятельно, осмысленно, творчески. Боевая дружба, слаженность и морально-политическая зрелость – вот что решило исход многих схваток с гитлеровцами на улицах Берлина. И не только в Берлине…
Четкое взаимодействие, стремление вынудить противника прекратить сопротивление были продемонстрированы и при штурме последней цитадели гитлеровского вермахта.
Весной 1984 года мне довелось побывать в ГДР. Навестил памятные улицы, площади, парки Берлина. В Тиргартене, у дома перед трамвайным мостом через канал Ландвер, память вернула меня в круговорот огня, бушевавшего на этом участке 30 апреля сорок пятого. Вспомнил своего ординарца Мишу Дубко. Белорусский паренек, исполнительный, чуткий. Порой казалось, что он умеет угадывать, где нас может сразить пулеметная очередь.
При переходах из одного подвала в другой – в уличных боях нельзя показываться на улицах, они прошиваются густыми очередями пулеметов и автоматов – Миша постоянно следовал за мной, как бы прикрывая мою спину. Но вот перед броском через трамвайный мост ему удалось опередить меня. Выскочил из подвала, и… каска слетела с его головы, точнее – опрокинулась ему на лицо. Разрывная пуля угодила под козырек каски…
И увиделся мне тогда Берлин огромной кровавой раной, провалом в корке земли с кипящей бордовой массой; и небо в тучах кирпичной пыли, и желтые сполохи взрывов – все налилось кровью. А на руках Миша Дубко, он опередил меня здесь – и погиб.
Бои в городе всегда кровопролитные. И сколько наших воинов в Берлинском сражении расстались с мечтой о мирной жизни. Тысячи и тысячи…
Я побывал у мемориала, сооруженного в Зеелове в память о тридцати тысячах советских солдат и офицеров, погибших при штурме Зееловских высот; у братских могил на территории Трептов-парка, где захоронены семь тысяч двести участников штурма Берлина; посетил городской мемориал Шёнхольц, где покоятся тринадцать тысяч двести наших воинов, и район Вайсензее, где сложили свои головы тысяча сто наших соотечественников. В Панкове, Марцане, Кольвице, Лихтенберге – во всех районах восточной части Берлина на местах захоронений советских воинов высятся мемориалы и обелиски. Всего на территории ГДР более двухсот крупных мемориальных кладбищ. Этого нельзя сказать о западных секторах Берлина, хотя там тоже должны чтить память своих освободителей и знать, какие потери понесли советские войска при ликвидации главной цитадели третьего рейха – берлинского гарнизона нацистов.
В Трептов-парке на высоком насыпном холме возвышается величественная скульптура советского воина-освободителя. Богатырь земли русской, прошедший с оружием в руках сквозь вихри свинца, по заминированным полям, через водные рубежи и глубоко эшелонированные вражеские укрепления, принес народам Европы свободу и радость мирной жизни. Он – победитель, еще кровоточат его раны, еще не утихла в груди горечь утрат, еще неизвестна судьба его родных и близких, разбросанных войной, но в поступках, в действиях советского воина на земле поверженного врага нет и тени мести или озлобленного безразличия к окружающему. Он озабочен утверждением мира на этой земле, он думает о завтрашнем дне, о судьбе того народа, который по злой воле нацистских предводителей оставил в памяти человечества тяжкие и горестные воспоминания. Воин несет на своей груди спасенную от гибели трехлетнюю немецкую девочку.
Так обобщил и выразил в скульптуре дух и сущность советского народа в войне с гитлеровской Германией народный художник СССР Евгений Вучетич.
Этот образ возник из множества достоверных примеров, в том числе из подвига знаменщика нашего полка сержанта Николая Ивановича Масалова, который утром 29 апреля, перед штурмом Тиргартена, рискуя жизнью, вынес из зоны губительного огня немецкую девочку.
Этот подвиг не остался забытым: Николаю Ивановичу Масалову присвоено звание почетного гражданина Берлина. Ныне он живет на станции Тяжин Кемеровской области. После войны тридцать лет работал заведующим хозяйством детского сада.
Подчеркиваю: многие наши воины, рискуя жизнью, спасали немецких детей, выносили их из огня, и не только в Берлине. Это стало исходной позицией в творческом поиске автора монумента.
Вот что рассказывал об этом Евгений Вучетич.
После Потсдамской конференции глав союзных держав его вызвал к себе Климент Ефремович Ворошилов и предложил приступить к подготовке проекта скульптурного ансамбля-памятника, посвященного победе советского народа над фашистской Германией. Тут же кто-то подсказал, что Потсдамскую декларацию победителей от имени советского народа подписал товарищ Сталин. Значит, в центре ансамбля должен быть он, Сталин, во весь рост из бронзы, величественный, с изображением Европы или глобусным полушарием в руках.
