Текст книги "Ожоги сердца (сборник)"
Автор книги: Иван Падерин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 45 страниц)
Заказ был выполнен сравнительно быстро. Главную фигуру ансамбля смотрели художники, скульпторы. Хвалили, восхищались. Но скульптор испытывал неудовлетворенность. Надо искать другое решение. К тому же есть эскизные заготовки в глине: «Солдат с автоматом», «Солдат с гранатой», «Солдат-победитель со знаменем». И тут он вспомнил о подвигах советских воинов, которые в дни штурма Берлина выносили из зоны огня немецких детей. Сильные, красивые богатыри земли русской!
Метнулся в Берлин, побывал в гостях у советских солдат, встречался с героями, сделал зарисовки, сотни фотографий – и вызрело новое, свое решение: «Солдат с ребенком на груди». Вылепил фигуру воина метровой высоты. Под ногами фашистская свастика, в правой руке автомат, левая поддерживает трехлетнюю девочку.
Вылепил и поставил рядом с фигурой генералиссимуса. Солдат и полководец рядом – смотрится? Смотрится, и подумать есть о чем. А если одного солдата поставить в центре ансамбля? Еще лучше!
Приспела пора показать проекты под светом кремлевских люстр. На первом плане основной вариант – полутораметровая скульптура на массивной подставке, на втором – в коробке под прозрачным пергаментом – фигура солдата с девочкой на груди – монументальная композиция. Это всего лишь этюдные эскизы. Члены художественного совета сосредоточили внимание на главной фигуре, вторую будто не замечают. Появился Сталин. Мягким шагом прошелся вокруг стола, на котором стояли эскизы, хмурым взглядом окинул скульптора и спросил:
– Слушайте, Вучетич, вам не надоел этот… с усиками? – нацелился мундштуком трубки в лицо полутораметровой фигуры.
– Это пока эскиз, – попытался кто-то заступиться за скульптора.
– Автор был контужен, но не лишен языка, – прервал того Сталин и устремил взгляд на фигуру под пергаментом. – А это что?
– Это тоже эскиз, – ответил Вучетич.
– Тоже и… кажется, не тоже, – заметил Сталин. – Покажите.
Вучетич быстро снял пергамент с фигуры солдата. Сталин осмотрел его со всех сторон, затем окинул взглядом присутствующих, скупо улыбнулся Вучетичу и сказал:
– Вот этого солдата мы и поставим в центре Берлина на высоком холме…
Помолчал, как бы ожидая возражений, раскурил трубку. Все понимали, что он еще не закончил, думает, как подытожить суть своего суждения, поэтому никто не осмелился возразить ему. И он продолжал:
– Так и порешили… Пусть этот великан в бронзе, победитель несет на своей груди девочку – светлые надежды народа, освобожденного от фашизма… – Потом обратился к скульптору: – Только, знаете, Вучетич, автомат в руке солдата надо заменить чем-то другим. Автомат – утилитарный предмет нашего времени, а памятник будет стоять в веках. Дайте ему в руку что-то более символическое. Ну, скажем, меч. Увесистый, солидный. Этим мечом солдат разрубил фашистскую свастику. Меч опущен, но горе будет тому, кто вынудит богатыря поднять этот меч… Согласны?..
– Дайте подумать, – ответил Вучетич.
– Думать никому не запрещено. Думайте. Желаю успеха… Возражений не слышу. Да и нет в них нужды…
Ансамбль-памятник советским воинам-победителям в Берлине был завершен летом 1949 года. В центре – величественная, отлитая из бронзы фигура воина-освободителя. Как он могуч и красив! Солдатская плащ-накидка на крутых плечах, напряженная рука, что держит меч, разрубивший фашистскую свастику, крепкие ноги, гимнастерка под тугим ремнем, по-солдатски строгая прическа, лицо, одухотворенное сознанием исполненного долга, устремленный вдаль взгляд – все в нем изумляет и восхищает. На своей могучей груди он несет девочку. Грозен и добр. Грозен для носителей зла. Добр к беззащитным. Вот они какие, наши воины, вот что они несли в себе по дорогам войны и вот что принесли народам Европы!
Москва
Январь 1983 – апрель 1985
ИВАН ДМИТРИШИН
1
С бывшим разведчиком морской пехоты Иваном Дмитришиным меня познакомил генерал-лейтенант в отставке Евгений Иванович Жидилов. В дни героической обороны Севастополя он командовал 7-й бригадой морской пехоты Черноморского флота.
– Иван Дмитришин работает директором техникума в Борщове Тернопольской области, – сказал Евгений Иванович. – Отважной натуры человек, в Севастополе его называли матросом Кошкой.
– Это по старой привычке, от Льва Николаевича Толстого ко мне прилипло, – смущенно оправдывался неторопливый на слова Иван Дмитришин.
Натура у него действительно флотская: плечи – развернутый метр, черты лица крупные, взгляд задумчивый и вместе с тем прямой, как нацеленный штык. Вначале мне даже казалось, что его не вызовешь на откровенный разговор. Разведчики привыкли больше думать, чем говорить. Но постепенно Дмитришин разговорился.
…Над скалистой грядой приморских гор, над Севастополем синее, пятнистое, похожее на распоротую тельняшку небо. Фашистские бомбардировщики, вслед за которыми тянутся цепочками и вразброс белесые и черные разрывы зенитных снарядов, бомбят Севастополь с большой высоты.
Бомбардировщики уходят порой безнаказанно, а разрывы снарядов и черные столбы от бомбовых ударов, разрастаясь, делают небо мрачным, и кажется, что оно покрыто морщинами, какие появляются на лице матери от горя и беспомощности перед неотвратимой бедой.
И море тоже, как небо, хмурится. Его волны бугрятся, собираются в крутые гребни и хлещут в берега севастопольских бухт, как бы предупреждая: опасность! И хотя с моря Севастополь недоступен, все же грустно смотреть на встревоженные волны.
Неужели Севастополю вновь уготована участь, какая постигла его девяносто лет назад, в Крымскую кампанию? От таких дум в груди тесно: выдохнешь – и грудная клетка не расправляется, словно судорога ее схватила. Но Иван Дмитришин от природы дюжий. Выносливости у него хватит на двоих. Спасибо родителям, не обидели его здоровьем. Хоть камни на нем дроби – выдержит. И винтовка в его руках держится ладно: глаз – от прорези прицела до самого горизонта – не потеряет цель, лишь бы пуля достала. И никто и ничто не истощит в нем веру в правое дело. Так воспитали его школа, Советская страна, в которой родился и вырос. Родом он с Подолья, сын крестьянина, образование – семь классов и школа судовых механиков.
30 октября поступил боевой приказ: батальон выдвигается на передовой оборонительный рубеж – западную окраину села Дуванкой.
Рассвет застал морских пехотинцев на Симферопольском шоссе, на подъеме к Мекензиевым горам. Небо на этот раз голубело. Голубизна всегда располагает к спокойствию. Кругом тихая благодать. И не хотелось думать Дмитришину о том, что идет война, что приближаются суровые испытания огнем. Даже не оглядываясь назад, он зримо представлял себе Севастополь, дымящиеся после ночного налета вражеской авиации склады Северной бухты. Бывалый воин, он понимал, что утренняя благодать и голубое небо – это всего лишь подарок крымской природы, кратковременное напоминание о той поре, которую война отобрала, как видно, надолго…
Севастополь, Севастополь… С высоты Мекензиевых гор кажется, что когда-то давным-давно, еще в пору формирования Крымского полуострова, дотянулся здесь до моря рукой какой-то сказочный гигант. Дотянулся, погрузил пальцы в море и окаменел. Время, вода, ветер деформировали ладонь гигантской руки, скривили пальцы, но не смогли разрушить их. Они стали каменными грядами. Каждый палец – гряда. А между ними образовались бухты. Бухта между большим и указательным пальцами называется Северная, между указательным и средним – Корабельная, между средним и безымянным – Южная, между безымянным и мизинцем – Карантинная.
И кажется, не сегодня, так завтра оживут эти пальцы, сожмутся в мощный кулак – или уже сжались, – и фашистские орды наткнутся на него, как на грозную скалу, которая обрушится на них неотвратимой карой за все злодеяния…
2
После того как связист Дмитришин в трудных условиях сумел устранить обрыв линии и к тому же метким выстрелом покончить с гитлеровским лазутчиком, его пригласили в политотдел бригады.
И после беседы в тот же день он перебрался в землянку разведчиков.
Командир взвода разведки старший лейтенант Федор Ермошин встретил его испытующим взглядом. Когда Дмитришин доложил о прибытии, он подал ему руку и сжал ладонь так, что хоть кричи. Не пальцы, а стальные клещи. Набравшись терпения, Дмитришин даже улыбнулся. После этого Ермошин отпустил ладонь и спросил:
– Раньше в разведке бывал?
– Не приходилось.
– Значит, от природы такой?
– Не знаю от чего, но хочу быть таким, какого вам надо в разведку.
На лице Ермошина мелькнула улыбка, и он тут же очень коротко, но удивительно четко разъяснил, какие требования предъявляют к человеку, который решил быть разведчиком.
– Поневоле стать разведчиком нельзя. Надо почувствовать в себе готовность к самым трудным испытаниям. Притворился мертвым – лежи. Даже если тебя испытывают каленым железом – лежи камнем, не дергайся. Научись ходить тише кошки… Разведчик – ночной человек, но действует как днем – разумно и осмотрительно. Самоконтроль и строгость к себе нужны разведчику как дыхание, иначе погибнет раньше срока…
Поговорка «Первый блин комом» во фронтовой жизни не дает права на оправдание промахов и просчетов. Ведь в бою, особенно при вылазках разведчиков к переднему краю противника, малейший просчет оплачивается только кровью, потерей боевых друзей. Поэтому «первого блина» у разведчиков не должно быть, иначе вступит в силу тот самый «противник», который притаился в тебе, – робость. После первой неудачи она, эта робость, при выходе на второе задание будет мешать твоему разуму отыскивать верный путь к решению задачи, затем станет повелителем твоей воли и превратит в труса.
Примерно в таком плане проводил свою линию Федор Ермошин при подготовке взвода к выполнению первого боевого задания. И хотя обстановка на переднем крае изо дня в день усложнялась и взвод бросали с участка на участок как обычных стрелков, все же командир взвода ухитрялся проводить занятия, тренировки по всем статьям «Наставления войсковой разведки». Ночь была в его распоряжении, и гонял он своих разведчиков, как говорится, до седьмого пота.
Что он только не делал с новичками в разведке! Тьма – глаз выколи, а он стремительным броском гонит всех через колючую проволоку в четыре кола. Зацепился, распорол ногу – ни звука и не отставай от идущих впереди. А потом, когда четыре кола останутся позади, он даст вводную:
– Под проволокой остался мой сапог, найти! Время – две минуты!
Сам стоит на одной ноге, другая согнута в коленке, босая. Земля темная – как его найдешь! Ощупывай каждый бугорок. Но вот кто-то докладывает:
– Нашел!
– Как?
– По нюху…
– Молодец!
Или посадит заранее кого-нибудь из самых зрячих в траншею с пулеметной площадкой, остальных разведет в разные концы. Вводная:
– Взять «языка» в траншее! Только учтите, «язык» имеет право обороняться. И лопату настоящую может пустить в ход. Синяки и шишки – три наряда за каждую.
И возвращались, бывало, не раз с синяками и шишками.
Броски на выносливость, ориентирование на местности, плавание в ледяной воде, изучение приемов рукопашного боя, овладение минимумом немецких слов – все подчинялось одному: умей взять и привести «языка».
Захват «языка» – это самое сложное в разведке искусство. Именно искусство, потому что никаких определенных правил и научных трактатов по этому вопросу нет. В каждом эпизоде разные условия, в каждый момент надо действовать с учетом поведения «языка». Убить его в тысячу раз легче, чем взять. Он не палка, не кукла, запрятанная в сундук. У него есть все, что нужно для обороны. Он может применить против тебя оружие, а ты не можешь, тебе надо взять его живым и без крика. Вот и действуй: отвлеки внимание, создай зрительный мираж, ложный шум, опереди противника. Только разведчик знает, как все это сложно.
Тренировки по захвату «языка» командир взвода проводил, как правило, под утро, когда физические и моральные силы разведчиков были на исходе. Он забирался в траншею, объявлял себя объектом для захвата:
– Берите меня отделением!
Первые такие уроки были похожи на возню слепых котят возле кошки, и новички не раз оказывались выброшенными за бруствер, где открытыми ртами ловили воздух и ощупывали себя. В схватках со взводным траншея становилась для них тесной, а для него просторной, и он выскальзывал из рук, как шарик ртути из пальцев.
После освоения некоторых приемов самбо Дмитришину удалось взять взводного, но с каким трудом! И если до сей поры Дмитришин считал себя сильным и выносливым, то после схваток с Ермошиным ему осталось только сожалеть – видно, слишком преувеличенно оценивал свои возможности. Ермошин перевертывал и ломал его как хотел, будто в его стальные руки попадал не Иван Дмитришин – грудь колесом! – а тюфяк неповоротливый.
И Дмитришин дал себе слово – научиться делать все так, как делает командир взвода старший лейтенант Федор Ермошин.
3
Осажденный Севастополь готовился к новым испытаниям. Войска Манштейна, остановленные на подступах к городу, сосредоточивались в мощные кулаки для таранных ударов с разных направлений. В промежутках между этими ударными группами вражеских войск почти не было. Но такие участки находились под постоянным наблюдением пулеметчиков, укрепившихся на высотах, и густо минировались. Перед разведчиками стояла задача: следить за приготовлениями врага, добывать «языков», наносить на карту боевых действий минные поля и огневые точки противника.
В середине ноября разведчики подготовили вылазку с высоты 103, которая господствовала над Бельбекской долиной. Ночью 16 ноября они осторожно спустились с ее крутых обрывов.
Есть бойцы, которых не остановит никакая опасность, а вот перед минным полем нельзя не остановиться. Фашисты под Севастополем расставляли преимущественно противопехотные прыгающие мины. Взрываются они на метровой высоте – осколки в живот.
Опасно, почти невозможно преодолеть такое минное поле без риска, без жертв. Что же надо сделать, чтобы такую опасность свести к нулю?
На склоне высоты ухнул тяжелый вражеский снаряд. Недолет. Но он помог решить сложную задачу. От места взрыва покатились камни. Один из них подорвал мину. Это натолкнуло на мысль – прочистить путь через минное поле с помощью камней-валунов. Разведчики подобрали полдюжины камней, выждали новые взрывы и пустили эти камни под откос. Каждый валун увлекал за собой другие камни. Взорвалось еще две мины. Противник всполошился. Взвилась ракета. Застрочили пулеметы, автоматы. Но огнем пулемета камень не остановишь. После третьей серии запуска гитлеровцы поняли, что на минном поле не люди, а камни. Их не расстреляешь.
Следя за противником, Ермошин установил, что между высотой 220,6 и селом Дуванкой есть тропа, по которой гитлеровские солдаты часто спускаются в населенный пункт и возвращаются обратно на высоту. Командир взвода поручил Дмитришину выдвинуться вперед и тщательно изучить подходы к тропе, наметить место для засады.
Через день Дмитришин повел группу разведчиков по своему маршруту. Спустились в ущелье. Темно как в могиле. Разведчики спотыкаются о камни и безбожно ругаются. Здесь можно, а там, за передним краем, прикуси язык и закрой рот на замок.
Чем ближе к противнику, тем строже следи за собой. Это зона испытания на осмотрительность и выдержку.
Вдруг остановка.
– Сюрприз…
Направляющий каким-то чудом заметил протянутую через тропу проволоку. Тонкую как струна. Ясно, что здесь мины натяжного действия: тронь струну – и сработают взрыватели. Но зато если пройти через минное поле вперед – оно наверняка не такое уж широкое, – тогда окажешься в безопасности. Там, где установлены мины, противник беспечен.
Дмитришин легонько пальцами прижал проволоку к земле, чтоб направляющему было удобнее переступить через нее.
– Осторожно подымай ногу. Переступай. Теперь другую ногу подымай… Ступай точно в след направляющего…
И когда последний разведчик перешагнул проволоку, спина Дмитришина одеревенела, и казалось, не хватит сил разогнуться.
Преодолев проволоку, разведчики уже более уверенно двигались вперед между горными дубами, которые в темноте казались уродливыми привидениями. Как-то не верилось, что вот уже рядом тропа, протоптанная немецкими коваными сапогами, тропа, за которой издали наблюдали несколько дней.
Место для засады занято. Притаились. Поглощенный подготовкой к броску, Дмитришин вглядывался в темноту. Перед ним Дуванкой. Кое-где в окнах виднелся тусклый свет: возможно, там, где горит огонь, расположился штаб противника, а может… Нужен «язык», тогда прояснится и «возможно», и «может».
Далеко за спиной ухали орудия севастопольских кораблей. Снаряды пролетали над головой и гулко разрывались за Дуванкоем. Эхо откликалось в горах и застревало в ущелье.
Прошел невыносимо долгий час ожидания. Уже было потерялась надежда взять «языка». До утра засиживаться здесь нельзя.
Вдруг… Это «вдруг» на войне бывает часто. К засаде приближался, как успел разглядеть Дмитришин, хмельной фашист в высокой фуражке. С каждым шагом все отчетливее звенели кавалерийские шпоры.
Это офицер. Но вот он, как зверь, почуяв опасность, рванулся в сторону. Дмитришин не выдержал – кинулся за ним. Словно горные барсы, сорвались с места и другие разведчики. Убегая, гитлеровский офицер с перепугу забыл про пистолет или просто не смог расстегнуть кобуру. Дмитришина обогнал один, затем еще двое разведчиков. Дмитришин остановился, проклиная себя за плохую организацию засады. Ермошин не допустил бы такой чехарды.
Послышался стон гитлеровца. Разведчики уже успели заткнуть ему рот. В ноге пленника под коленкой торчит нож – отомкнутый штык от самозарядной винтовки. Это Азов, долговязый и сухой белорус, потеряв надежду схватить офицера, бросил вдогонку нож – и не промахнулся…
Теперь пора обратно.
Уже начинало светать, так что можно было разглядеть улыбки на лицах разведчиков. Редко появляются они у бойцов на фронте.
В санчасти батальона дежурил врач. Гитлеровцев он органически не мог терпеть, и вдруг к нему на операционный стол попал пленный немецкий офицер. Но делать нечего, взятый «язык» нуждается в медицинской помощи, иначе он будет молчать. Хирург обработал рану, сделал укол, наложил повязку.
Через час гитлеровец, звякнув шпорами, представился советскому офицеру, затем попросил разрешения сесть. Начался допрос:
– Как давно вы под Севастополем?
– Недавно, всего пять дней.
– Откуда прибыли?
– Из Франции. Мы выгрузились в Симферополе.
– Номер части?
– Мы пополняли 22-ю пехотную дивизию.
– Когда готовится наступление на Севастополь?
– Точно еще не известно, но скоро.
Послышался зуммер телефона. Телефонист передал трубку комбату. В землянке хорошо был слышен голос командира бригады:
– Доставьте «гостя» ко мне.
– Слушаюсь.
Доставить «языка» в офицерских погонах на допрос к командиру бригады было поручено Ивану Дмитришину.
4
В разведке боем, которая была проведена 22 ноября, погиб молодой боец Павел Худобин, сослуживец Ивана Дмитришина еще по взводу связи. Утрата верного друга была особенно тяжела.
Вечером Дмитришин тайком от товарищей побывал возле могилы Павла Худобина, поклонился ему и часа три собирал камни, чтоб соорудить что-то вроде обелиска. Получилась пирамида из камней метра полтора. Когда укладывал последний, самый тяжелый камень, Дмитришину показалось, что пирамида оседает и камни как бы оживают…
Возвращаясь в свою землянку вдоль траншеи второй линии, Дмитришин перешагивал с камня на камень и вдруг остановился, явственно ощутив под ногами что-то живое. Отскочил в сторону. Вгляделся. Это спина спящего матроса в бушлате. Оглянулся назад. Там заметны беловатые отпечатки его ботинок. Впереди вся траншея забита матросами. Смертельно усталые, они спят мертвым сном.
– Чего тебе тут надо? – послышался голос за спиной.
Дмитришин обернулся:
– А вы кто?
– Разуй глаза и не мешай спать…
Перед ним стоял усатый мичман. На груди поблескивала цепочка свистка. Голос мичмана напоминал далекий рокот грома. Дмитришин назвал себя и рассказал, откуда идет.
– Ладно, ступай, разведчик, к себе. Завтра встретимся. Разведку боем будем вести…
Эта весть кольнула под сердце: снова разведка боем…
Разведка боем – простой и тяжелый способ выявления боевых сил и огневых средств противника на переднем крае. Люди поднимаются в атаку и тем вызывают на себя огонь противника. Но такая атака редко обходится без потерь.
Противник, прекративший на время активные действия, готовился к новому наступлению на Севастополь. Но где, на каком направлении – разгадать было трудно. Командование решило провести новую разведку боем. Были подтянуты резервные роты морских пехотинцев.
Взвод подняли по тревоге. Разведчикам положено быть впереди.
…Ночь. Ветер гонит густой туман с моря и закрывает все высоты. Это хорошо и плохо для разведчика. Туман укроет от глаз противника, но в тумане можно потерять ориентировку.
Ермошин ведет взвод по нейтральной полосе медленно, ползком. Впереди засветился огонек и погас. Не поймешь, то ли он действительно исчез, то ли его туманом накрыло.
Послышался скрип губной гармошки и смолк.
Ясно, разведчики уже в расположении врага. Взвод остановился. Дмитришин и еще два разведчика получают задание двигаться дальше, к холмику, что виднеется невдалеке. Забравшись на него, Дмитришин замер. Перед ним дымоход. Из дымохода вырываются искры. В землянке шумно. Интересное положение: там, внизу, фашисты греются у печки, а над ними, на крыше, у дымохода, советский разведчик.
Оттянув рукоятку гранаты до щелчка, Дмитришин спустил ее в трубу и стрелой отлетел в сторону. Через три секунды в землянке раздался взрыв…
Забрав документы убитых, разведчики укрылись среди камней, нагроможденных обвалом у подножия горы. Здесь им предстояло ждать начала атаки батальона морской пехоты.
Неожиданно послышался шорох. Молнией сверкнула мысль: разведчики противника тоже, воспользовавшись туманом, скрытно передвигаются в направлении наших траншей.
Редко бывает, когда вот так встречаются разведчики. Они дерутся молча и ожесточенно.
Ожили камни. Вихрем налетели на фашистов наши разведчики. И слышались только хрипение, стоны, глухой лязг металла и стук прикладов. Дмитришин навалился на фашиста. Попытался схватить его за горло, но тот оказался сильным, и пришлось закончить дело ножом. Догнал еще одного, пустил в ход кулаки, вроде бы испытывая себя, свою силу. Ткнул фашиста головой в камень, затем схватил за горло, душил. От злости вскипела кровь…
Схватка с вражескими разведчиками закончилась так же быстро, как и началась. Закончилась без крика и без пленных. И снова наши разведчики залегли среди нагромождения камней, сами превратившись в неподвижные глыбы.
5
Оперативная пауза кончилась. Гитлер приказал генералу Манштейну взять Севастополь не позднее 22 декабря. Этим гитлеровское командование пыталось смягчить горечь поражения своих войск под Москвой.
И снова генерал Манштейн похвалялся, что взятие Севастополя – это вопрос дней. Здесь надо заметить, что фашистская пропаганда уже несколько раз «брала» Севастополь штурмом и несколько раз «уничтожала» его авиацией.
Весть о начале нового наступления врага влетела в землянку разведчиков с грохотом снарядов и бомб. Командир взвода Ермошин, не скрывая волнения, сказал:
– Переждем огневой шквал, и все – на боевые места…
Он будто знал, что это для него последний бой. Впрочем, опытные разведчики чуют опасность, как птицы бурю.
Так и случилось. В разгар боя с наступающими частями 22-й немецкой дивизии в районе высоты Азис-Оба Ермошин пошатнулся и упал на колено. Дмитришин подхватил его на руки, отнес в укрытие и перевязал перебитую осколком ногу.
По дороге в медпункт Дмитришин встретил санитарную полуторку. В кузове сидели фельдшер и несколько раненых.
Из кабины выскочил военврач:
– Ты, разведчик, чего здесь?
– Командир разведки ранен.
– Ермошин?
– Он…
Фельдшер и врач бросились к месту, где остался лежать Федор Ермошин. Пришла пора расставаться с отважным командиром. Дмитришин нагнулся над ним, поцеловал в лоб. Ермошин передал ему свой ремень с пистолетом:
– Возьми на память.
Дмитришин долго смотрел вслед машине, которая терялась в извилинах горной дороги. За Северной бухтой темнела панорама Севастополя.
Неся большие потери, защитники Севастополя отходили на новые рубежи обороны, на Мекензиевы горы. Дмитришина назначили исполнять обязанности командира взвода разведки и поставили перед ним задачу: выдвинуть взвод на усиление обороны правофлангового батальона, где шел горячий бой.
Задача была ясна, а в голове какая-то пустота. После того как выбыл из строя командир, ему казалось, что все разведчики взвода стали на голову ниже, осиротели, лишились прежней боевой мудрости. Словно и он теперь не разведчик, а просто рядовой пехотинец. При Федоре Ермошине Дмитришин, конечно, не подумал бы так…
Наступил рассвет 28 декабря. Загремели залпы тяжелых орудий и шестиствольных минометов противника. В воздухе над позициями повисли «юнкерсы». Они группами по пять-шесть самолетов снижались, вываливали бомбы и снова уходили ввысь, как бы выглядывая новые цели. Появились танки. Они прикрывали поднявшиеся в атаку густые цепи пехоты. Наиболее мощная группировка неудержимо продвигалась к совхозу имени Софьи Перовской. Настал самый тяжелый момент боя.
Рядом с братским кладбищем трещат разрывные пули. На кладбище покоятся герои Севастопольской страды 1854—1855 годов. Дмитришин читает слова, высеченные на каменной плите у могилы генерала Хрулева:
«…дабы видели все, что в славных боях и в могильных рядах не отставал от вас. Сомкните теснее ряды свои, храбрецы и герои Севастопольской битвы!»
Каменный забор на северной стороне кладбища помог разведчикам удержать занятые позиции до вечера.
В пять часов вечера взвод разведчиков вместе с остатками батальона срочно перебросили в расположение 30-й береговой батареи. Вот как меняется обстановка. Неделю назад эта батарея выделяла бойцов на помощь бригаде, а сегодня морские пехотинцы помогают отстоять батарею…
Из боя в бой. И так несколько дней. Таковы будни войсковых разведчиков.
В один из дней Дмитришин получает задание: разведать передний край обороны противника, потревожить его, посеять панику и засечь огневые точки.
Выждав до ночи, разведчики двинулись. Только снег поскрипывал под ногами. Тьма скрывала все, что находилось на расстоянии пяти метров.
Двигались очень медленно.
Вот и окопы противника. На фоне заснеженного склона они казались черными провалами. Около блиндажа, не подозревая об опасности, стоял часовой. В блиндаже галдели фашисты. В тот момент справа раздалась автоматная очередь. Часовой нырнул в блиндаж.
«Ждать больше нельзя», – подумал Дмитришин. Он оглянулся. Разведчики уже приготовились к броску. Рядом с Дмитришиным новичок из Бурятии, называвший себя забайкальским казаком. Тот уже поднял руку с гранатой. Дмитришин остановил его: побоялся – промахнется, и сам швырнул лимонку. Вышло неудачно: лимонка ударилась в край наката блиндажа. В этот же миг Азов послал гранату через приоткрытую дверь в блиндаж. Снайперский бросок! Фашисты не ожидали такого, они даже не успели прийти в себя, как разведчики очутились в блиндаже. Но их офицер все-таки сумел выстрелить в Дмитришина. К счастью, промахнулся: пуля лишь прорвала бушлат на плече. Дмитришин тут же полоснул по нему автоматной очередью.
К утру наши артиллеристы уже вели огонь по разведанным целям, и очередная атака врага была сорвана.
Севастополь, его гарнизон стойко оборонялись.
«Несокрушимой скалой стоит Севастополь, этот страж Советской Родины на Черном море, – писала газета «Правда» в те дни. – Сколько раз черные фашистские вороны каркали о неизбежном падении Севастополя! Беззаветная отвага его защитников, их железная решимость и стойкость явились той несокрушимой стеной, о которую разбились бесчисленные яростные вражеские атаки. Привет славным защитникам Севастополя! Родина знает ваши подвиги, Родина ценит их, Родина никогда их не забудет!»
6
Дмитришин хорошо знал, что окопы противника проходят по восточной стороне горы Гасфорт, но долго не мог установить расположение огневых точек. Пришлось организовать вылазку в ничейную зону целым взводом. Двинулись ночью, залегли на косогоре. Прошел час, второй, но ни одна огневая точка не давала о себе знать.
Что делать? Возвращаться обратно, не выполнив задания? Но тогда последует приказ провести разведку боем, или, как стали говорить, «разведку с кровью». Из-за беспомощности разведчиков будут гибнуть матросы. Нет, этого допустить нельзя.
И Дмитришин решил обойтись своими силами. Пустили в дело «карманную артиллерию». Взрывы гранат всполошили противника. Затарахтел пулемет слева, затем справа, и пошла перестрелка по всему участку.
Стреляя на ходу, разведчики кинулись вперед. Гитлеровцы, сбитые с толку, заметались по ходам сообщения.
Дмитришин спрыгнул в траншею и натолкнулся на молодого разведчика из группы захвата Гришу Токарева. Прижимая руку к груди, он тяжело опускался на дно траншеи. Дмитришин поднял его – сквозное ранение в грудь. Сердце защемила тревога: такое начало не сулило ничего хорошего. Еще несколько минут – и перестрелка утихла. Гитлеровцы оставили свои позиции. Они не знали, сколько «морских дьяволов» навалилось на них, поэтому не рискнули контратаковать. Внезапный налет взвода, вероятно, показался им атакой целого батальона… Но как быть дальше? Надо доложить командованию. Возможно, сюда пошлют роту закрепиться на оставленных врагом позициях.
Оставив опытного разведчика Капланова, знающего немецкий язык, наблюдать за дальнейшим поведением противника, Дмитришин повел своих людей обратно, в траншеи. Гришу Токарева несли на палатке лицом к звездам, но он уже не видел их. Лишь временами пытался приподняться и просил пить:
– Грудь, грудь горит…
Токарева отнесли в санчасть, и Дмитришин явился в штаб. Несмотря на ранний час, в штабной землянке около «буржуйки» сидели комиссар и начальник штаба батальона. Комиссар что-то объяснял, но, видно, заметив на лице Дмитришина тревогу, прервался:
– А-а, разведчик, садись и рассказывай, что там.
Дмитришин доложил в первую очередь о том, что выбили боевое охранение фашистов на горе Гасфорт.
Начальник штаба тут же позвонил в резервную роту и приказал выслать на высоту взвод с двумя пулеметами.
Прошло около часа. Вдруг в штабную землянку ввалился здоровенный немец. За ним с автоматом на груди показался разведчик Капланов.
Осматривая занятые позиции, Капланов обнаружил в глубокой нише спрятавшегося фашиста. Тот, видать, был не из храброго десятка и, отстав от своих, побоялся вылезти из ниши – чего доброго, можно угодить под пулю.
Комиссар батальона приступил к допросу. Постепенно пленный разговорился.
