Текст книги "Ожоги сердца (сборник)"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 45 страниц)

– Да, здесь есть один самолет фюрера. Он стоит в полной готовности для взлета.

– Неужели он уйдет от нас? – допытывался Ладыженко. – Может, он уже к самолету подходит…

Я вдруг поверил, что именно сейчас, сию минуту Гитлер спешит к своему самолету…

Над головой загудели моторы штурмовиков. Они шли так низко, что я не успел указать ракетой направление атаки. Немецкие зенитчики открыли огонь. Но что это? Один из штурмовиков стреляет по зенитчикам, а другие идут на посадку прямо в центр поля. Они, вероятно, считают, что мы уже захватили аэродром, и потому так смело приземляются. Что делать?

В эту минуту к нам пробрался подполковник Мусатов.

А на аэродроме началось что-то невероятное. Вдоль бетонированных взлетных полос понеслись наши танки на такой скорости, словно им пришла пора подниматься в воздух. Девятка штурмовиков, приземлившись, вступила в наземный бой, открыв огонь из пулеметов и пушек по крышам ангаров, где засели фашистские пулеметчики.

Мусатов спокойно наблюдал за происходящим: наши отряды действуют скрытно; мелкие штурмовые группы оттесняют немецкую охрану от главного здания. Один танк с десятком автоматчиков слишком забрал влево, и Мусатов подал ему команду по рации:

– Соловьев, Соловьев, держись правей!..

Схватка кончилась так неожиданно и быстро, как и началась: гарнизон аэродрома капитулировал.

– Вот уж действительно, огнем и колесами, винтом и гусеницами помогают пехотинцам все рода войск! – сказал Мусатов, когда мы вошли на площадку аэродрома.

На утро 26 апреля был назначен штурм центральных районов Берлина.

Нашему полку придали еще один батальон танков. Ночью мы должны провести разведку боем. Фашисты вдруг стали сопротивляться с возрастающим упорством, в плен не сдаются и не отступают. Почему это случилось? Что произошло? Ответить на эти вопросы помог немецкий чиновник главного телеграфа, которого привели разведчики.

– Советские войска уже окружили Берлин, – сказал он. – Огненное кольцо замкнулось, отходить некуда, ворота на запад закрыты. Теперь у нас осталась единственная надежда на спасение – это задержаться на этом рубеже до последнего патрона и ждать чуда, которое должно обязательно свершиться. Сам фюрер ждет его, он не покинул Берлин. Вам не прорвать этот пояс…

– Ну что ж, посмотрим, – ответил на это Мусатов.

Ровно в двадцать четыре часа танки с полного хода таранным ударом врываются во двор дома, обороняемого фашистами. В пролом устремляются мелкие штурмовые группы. Увлеченные успехом, гвардейцы таким же приемом овладевают еще одним кварталом.

Рядом со мной Ладыженко. Проскакиваем с ним в горловину прорыва вслед за танками, не пригибаясь: в темноте противник не может вести прицельного огня ни по танкам, ни по людям.

…Во дворе шестиэтажного дома мы догоняем танк. Слышится голос старшины группы обеспечения:

– Здесь будет пункт боепитания.

– Товарищ старшина, пяток гранат можно? – просит его Ладыженко.

– Пяток многовато, товарищ комсорг. Экономить надо.

Старшина сует ему в руки две гранаты.

– И только?

– Больше не могу.

Бежим по лестнице. Под ноги попадает что-то мягкое. Вбежав в комнату, я снова чуть не упал. На полу трупы. Это работа Файзулина. Здоровенный черноусый гвардеец Файзула Файзулин, опередив нас, уложил тут на лестничных пролетах несколько фашистов.

Помню его робким новобранцем. Прибыл он с молодым пополнением осенью сорок второго года к переправе через Волгу. Перед глазами горящий город, на воде рвутся мины и снаряды. Перед тем как стать на паром, Файзулин читал какую-то молитву и, видно, считал, что делает последний шаг в своей жизни. Но не зря же говорят: в бою надо привыкнуть к огню, тогда и робость забывается. И вот он закалился, окреп, и сейчас в полку нет более отважного автоматчика, чем Файзула Файзулин.

Апрельская ночь коротка. Начинается рассвет. Наши отряды прорвались через узкую горловину; противник пытается ликвидировать этот прорыв.

Появился здесь Мусатов. С ним разведчик из дивизии – Виктор Лисицын, высокий белокурый капитан. Наша позиция Мусатову понравилась: из окна комнаты просматривается весь переулок и часть широкой улицы, что наискось пересекает сереющие вдали развалины.

– Ничего, только окно надо укреплять не горшками и стульями, а вещами попрочнее, – замечает он.

– Есть прочнее, – отвечает Файзулин.

– Под лестницей кирпичи, используй их.

Закончив обход позиций полка, занявшего круговую оборону, Мусатов с удовлетворением отмечает:

– Ночной бой проведен успешно. Молодцы, гвардейцы, правильно поняли обстановку. Почти все заняли такие позиции, что придраться не к чему…

Я чувствую, что Мусатов все же немножко встревожен: полк слишком далеко оторвался от главных сил дивизии. Часика через два противник, опомнившись, попытается уничтожить полк. Правда, это не так-то легко сделать. На блокирование потребуется по крайней мере дивизия.

Пытаемся связаться по радио сначала со штабом полка, который остался на прежнем месте, затем со штабом дивизии. Но передать обстановку не удается: в эфире тесно, полков в Берлине не один и не два, и все работают на одной «полковой» волне, к тому же радист предупредил, что противник запеленговал его рацию и внимательно подслушивает все сигналы.

Включив рацию, Мусатов смотрит на капитана Лисицына.

– Можно доставить в штаб дивизии подробное донесение?

– Можно, товарищ подполковник.

– Каким путем?

– Один мой разведчик говорит, что есть ход по каким-то подземным трубам.

– В метро?

– Нет, метро здесь затоплено водой. Разрешите…

Мусатов, подумав, ответил:

– Действуй, да поживей.

– Есть поживей.

Часа через два радист поймал позывные командира нашей дивизии и вступил в связь. В микрофоне рации послышался голос командующего армией:

– Молодцы!

Чуйков одобряет действие наших штурмовых отрядов и дает понять, что атака дивизии по расширению прорыва отменяется: надо ждать «большой зорьки» – всеобщего штурма.

К полудню обстановка в полку осложнилась: противник навалился пехотным полком на штурмовые отряды второго батальона. Мы заняли угловую комнату на втором этаже каменного дома в узком переулке.

Взрыв – и красная кирпичная пыль заволокла окно.

Слева, на той стороне переулка, перед нашим наблюдательным пунктом рухнула стена четырехэтажного дома. Постепенно из оседающей мглы вырастает, как вырубленный из красного камня, с микрофоном в руке Мусатов. Он стоит у рации, приготовившись что-то сказать в микрофон.

– Как дела в «доме отдыха»? – спрашивает его Чуйков.

Командующий, вероятно, чувствует, что нам становится час от часу тяжелее. Пришлось отбиваться огнем автоматов и гранатами от немцев, окруживших дом.

Противнику удалось расчленить второй и третий отряды: полк рассыпался на несколько самостоятельных гарнизонов. Немцы решили уничтожить нас по частям.

– Держись! – говорит Чуйков. – Сейчас поможем солистами с участием «Раисы». Держись!..

Издали донесся раскатистый залп артиллерии. Частые взрывы снарядов «катюши» пришлись как раз по скоплению противника.

4

Вечером 20 апреля штаб нашего 220-го гвардейского полка переместился в подвал углового дома на Потсдамерштрассе 4/3. Предстоял заключительный штурм центра Берлина – Тиргартена. Впереди канал Ландвер – последняя водная преграда на подступах к имперской канцелярии с юга. Ночью сюда прибыл чем-то недовольный представитель корпуса, полковник Титов. Черты лица крупные, карниз бровей крутой, взгляд строгий.

Начальник штаба полка майор Лукашевич развернул карту, чтобы доложить полковнику о расположении штурмовых отрядов, но тот и слушать не хотел. Похоже, его раздражали взрывы солдатского смеха, которые докатывались в штаб из другой половины подвала. Там, за перегородкой из пивных бочек и бутылочных ящиков, сгрудились автоматчики резервной роты.

Как бы разгадав причину хмурого настроения полковника, начальник штаба подозвал ординарца Устима Чулымцева:

– Ступай, предупреди… Прекратить!

Устим, спрятав улыбку в рыжие усы, подкинул развернутую ладонь к пилотке, но вместо ответа «слушаюсь!» вдруг замялся:

– Не могу, товарищ майор…

– Как это «не могу»?!

– А вот, послухайте… Агитатор полка Виталий Васильченко опять про Лопахина наизусть читает.

Полковник, сдвинув брови, повернулся ко мне: дескать, вот какие у тебя, замполит, бойцы, – затем нацелил взгляд на Устима:

– Ну и дисциплина…

– Она у меня есть, товарищ полковник, но смех по своим законам живет. Он ведь сам собой вырывается из груди… И потом, чем дольше его держать в себе, тем он пуще рвется наружу. Разве только каской хохоталку закрыть, но тоже вырвется…

Наблюдая за угрюмым полковником и хитроватым ординарцем начальника штаба, я прислушивался к знакомому голосу агитатора полка Виталия Васильченко:

– …«Лопахин, морщась от боли, снова помял угловатую лиловую шишку над бровью, сказал: – Да ведь это удачно так случилось, что я спиною ударился, а то ведь мог весь дверной косяк на плечах вынести…»

Потолок подвала, пивные бочки, ящики с пустыми бутылками гудели и звенели от солдатского смеха так, словно все это было приспособлено для шумового сопровождения напряженной работы штаба. Мне даже показалось, что мы находимся внутри какой-то огромной гитары, по струнам которой барабанят все кому не лень, лишь бы отвлечь внимание штабников от подготовки боевых распоряжений, вроде без этого все понятно – не первый день воюем.

Когда чуть стихло, полковник отвернулся от говорливого Устима и склонился над картой: принялся уточнять задачу полка в заключительном штурме. Где-то раскатисто гремели залпы орудий, невдалеке, за каналом Ландвер и в районе рейхстага, сотрясали землю взрывы бомб и тяжелых снарядов – привычная звуковая окантовка работы штабов первой линии. На это никто не обращал внимания. А вот голос Васильченко и слова, которые он произносил, делали свое дело с такой силой, что в штабе воцарилось безмолвие с улыбчивыми переглядками между начальниками и подчиненными.

– …«Рано утром Копытовский разбудил Лопахина:

– Вставай завтракать, мелкая блоха!

– Какая же он блоха! Он – Александр Македонский…»

И снова взрыв заразительного смеха.

– Так работать нельзя, – сказал полковник, поднимаясь.

Устим открыл ему проход, как бы приглашая пройтись туда, где смеются солдаты. Полковник вышел. Мы последовали за ним. Сейчас Васильченко получит замечание, подумалось мне, но чем это кончится? Ведь в самом деле, смех нельзя запретить. Солдаты могут поставить полковника в неловкое положение. Конфуз…

Устим, будто угадав мою заботу, прошмыгнул между бочек вперед и, повернувшись к нам, напомнил:

– В столовых, во время приема пищи, и на концертах команда «смирно» не подается…

– А ты и впрямь в шутника играешь, – упрекнул его полковник.

– Нет, товарищ полковник, я в себя играю, однако всю войну веселым словом дорожу. Оно солдатскую душу верой в жизнь окрыляет.

Полковник остановился. Он понял, что находчивый гвардеец уже обвиняет его в посягательстве на крылатость солдатской мечты, на солдатские права. Хоть поворачивай обратно.

Между тем Васильченко продолжал излагать переживания неудачливого в любви Лопахина. Истосковавшиеся по женам и невестам гвардейцы с жадностью ловили каждое слово, смеялись и аплодировали, будто забыв про все на свете.

Мы прошли вперед и остановились за спиной Васильченко. В руках у него была полевая тетрадь с расклейкой вырезок из газет, которые никто не посмел располосовать на закрутки махорки. Да разве можно! Это были главы из романа «Они сражались за Родину». Васильченко читал так выразительно и с такой откровенностью, что верь не верь, – он натуральный Лопахин.

Всполохи пожаров и осветительных ракет расталкивали темноту в подвале. Перед моими глазами как бы выныривали из темноты лица знакомых мне автоматчиков. Это был час запоздалого обеда. Они уже успели опустошить свои котелки и гремели ложками, единодушно одобряя старания чтеца. В смеющихся глазах нескрываемая грустинка и стремление – не подвести друзей в последнем бою и… домой, домой!

Наконец они заметили полковника и стоящего рядом с ним Устима Чулымцева.

– Щукарь пришел… Щукаря давай, Щукаря!..

Васильченко уступил свое место Устиму.

– …«Зараз расскажу все до нитки, – начал он сипловатым голосом. – Жеребцы нехай ржут, тьфу, сбился, – бегут трюпком, а я пожалуюсь тебе. Хучь ты и пасмурный человек, а должон понять и восочувствие поиметь… Перво-наперво: родился я, и бабка-повитуха моей покойной мамаше доразу сказала: «Твой сын, как в лета войдет, генералом будет. Всеми статьями шибается на генерала: и лобик у него, мол, узенький, и головка тыквой, и пузцо сытенькое, и голос басовитый. Радуйся, Матрена». А через две недели пошло навыворот – супротив бабкиных слов…»

Устим, сгорбившись, по-стариковски шагнул ближе к сидящим гвардейцам, которые сдерживали смех до той поры, покамест Щукарь не полезет в воду откусывать крючки, а затем…

Прыснул один гвардеец, второй, третий… И началась цепная реакция смеха. Серьезным оставался только Устим. Улавливая в его голосе жалобу и раскаяние, я задыхался от недостатка воздуха в легких, смеялся до колик в боках, до слез. Наконец передохнул, встретился с взглядом полковника. Он тоже полез в карман за платочком. Угрюмости на его лице как не бывало.

Часа через два, когда штурмовые отряды полка, в том числе автоматчики резервной роты, с ходу вышибли гитлеровцев из соседнего квартала и взяли на прицел Потсдамский мост, полковник Титов сказал мне:

– Твой агитатор и этот старикашка ординарец молодцы. Похоже, они земляки Шолохова, прямо его языком «гутарят».

Я не стал возражать ему, хотя хорошо знал, что Виталий Васильченко родился и вырос в Запорожье, а Устим Чулымцев – коренной сибирский хлебороб.

Впрочем, и сибиряки, и уральцы, и волжане, и дальневосточники, что прошли под знаменами 220-го гвардейского полка от Сталинграда до Берлина, – каждый готов был оспаривать, что Шолохов из тех сел и городов, где они росли и мужали. Добрый, неунывающий и мудрый спутник солдатской жизни на фронте. Его «Наука ненависти», главы из романа «Они сражались за Родину», его выступления в печати и по радио помогали нам, политработникам, поднимать боевой дух воинов. Порой мне казалось, что Михаил Александрович постоянно подслушивает думы нашего полка, потому находит верные ходы к сердцу и разуму каждого из нас. Он сражался за Родину своим оружием неистовой силы, штурмовал Берлин, принимал капитуляцию берлинского гарнизона. В этом я был твердо уверен тогда, уверен и теперь.

5

– Еще один рывок… и первомайское утро будем встречать в канцелярии Гитлера, – говорили гвардейцы, готовясь к атаке, назначенной на раннее утро. Однако в 3 часа утра первого мая поступил приказ о прекращении огня. Этот приказ поступил в части, которые форсировали канал и вплотную приблизились к объекту «153» с востока, юга и запада. В 3 часа 20 минут на Горбатом мосту, что возвышался в ста метрах от Потсдамского трамвайного моста, показались немецкие парламентеры с белыми флагами. Их пропустили через канал на нашу сторону и отправили на командный пункт Чуйкова в район гостиницы аэродрома Темпельхоф. Группу парламентеров из четырех человек возглавлял начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал Ганс Кребс…

Боевые действия в Берлине закончились к 10 часам утра 2 мая.

В завещании, которое подписал Гитлер в 4 часа утра 29 апреля 1945 года, говорилось, что президентом Германии назначается адмирал Дениц. Но Дениц в эти дни находился в Мекленбурге. Судя по этим показаниям и документам, можно подумать, что немецкие войска, обороняющие Берлин до последнего патрона, действовали самостоятельно. Но это далеко не так. Как показали пленные чиновники центрального узла связи, руководители третьего рейха ушли от руководства войсками только после того, как советские войска оказались у стен имперской канцелярии. Борман и Геббельс долго ждали генерала Кребса, который ходил с белым флагом к русскому командованию для переговоров об условиях капитуляции.

Кребс вернулся и сообщил: «Русские не идут ни на какие условия. Только безоговорочная капитуляция…»

После этого главарям третьего рейха осталось лишь одно: кончить жизнь самоубийством. Другого выхода не было.

Примерно около трех часов дня 2 мая на площадях и улицах появились вереницы немецких мирных жителей. Возле русских походных кухонь возникли очереди голодных берлинцев, обреченных Гитлером на гибель, на голодную смерть. Запах хлеба, как луч солнца, оживил их лица. Аромат свежеиспеченных булок, а с ним и веру в справедливость, в право на мирную жизнь трудолюбивого немецкого народа принесли мы тогда в Берлин. В хлебе солнечная энергия жизни. С этого началась мирная жизнь Берлина. И вспомнились мне в тот час хлебные нивы Кулунды…

Прохлада вечерних сумерек облегчила дыхание. Закончив выступление перед сотрудниками элеватора о Берлине 1945 года, я прислушался к тишине. Она наполнялась звоном, похожим на звон рассыпанного золота. Мне с юности знаком звон золотой россыпи на тарелках весов, когда от нее отбивают шлихи. Знаком, потому что родился и вырос в тайге среди старателей. То золото отсыпалось на плавку банковских слитков, а это, что сейчас звучит в моих ушах, течет в бункеры семенного фонда. Как приятно ласкает мой слух звон зерна кулундинской пшеницы.

В ходе беседы я не заметил, что меня слушал секретарь райкома партии, бывший в войну войсковым разведчиком, Николай Федорович Колчанов. Вместе с ним сюда приехали моя дочь Наташа и сын Максим. Они стоят за моей спиной, о чем-то переговариваются вполголоса. Я оглянулся, в лицо пахнуло степным солнцем. В руках у них колосья пшеницы. Завтра я отправлю детей в Москву – через неделю начало учебного года. Теперь они знают, как достается кулундинцам хлеб.

МЕТЕЛЬ И ПОЗЕМКА

1

Закружили над Кулундой снежные метели. Здесь сейчас горячая пора. На озимых и на зябях передвигаются развернутым строем бригады и звенья хлеборобов. Вышли сюда и школьники. Вышли целыми классами с охапками хвороста и самодельными щитами для снегозадержания. Видя, где и как ветер переметает снега, они бросаются на перехват белесых змеек поземки. Смотри и вспоминай цепи рот и батальонов, поднявшихся в атаку. Идет бой за влагу в почве. Его ведут солдаты хлебного фронта Кулунды. Иные готовы собой закрыть зеленеющие всходы озимых ради сохранения на них снежных шубок.

«Да, мы ведем тяжелый бой, несем порой невосполнимый урон, но это не значит, что опустили руки, окончательно сникли. Ничего подобного», – вспомнились мне слова секретаря райкома партии Николая Колчанова. Он прав: вижу, убедился – кулундинцы не опустили руки, не сникли от ударов ветровой эрозии.

Метель и поземка – крылья зимы над пашнями. Они радуют и огорчают: метель – игривая молодость зимы, поземка – ее седина. И снова думы о жизни, снова воспоминания о пережитом.

Еще на прошлой неделе Николай Федорович, зная, что я собираюсь возвращаться в Москву, спросил меня с упреком: почему я не побывал в первом отделении Купинского совхоза, где работает Ольга Харитоновна Ускова?

– У меня еле-еле хватило сил и времени навестить семьи однополчан, – попытался оправдаться я.

– Она отличная телятница, а муж вместе с двумя сыновьями и дочерью трудятся в поле… Побывай у них непременно.

– Побываю, только в следующий приезд.

– Ну и зря. Жалеть будешь.

– Почему?

– Ольга Харитоновна – дочь Харитона Устименко.

– Как?!

– Вот так. Вышла замуж и стала Усковой. А если ты забыл Харитона Устименко, могу напомнить.

– Не надо.

Харитон Устименко. Разве можно забыть человека, который…

Было это тринадцатого сентября сорок второго года. В тот день рано утром армейские разведчики вернулись из Гумрака, занятого войсками Паулюса. Они принесли какие-то важные сведения. Важные, потому что их сразу же принял начальник штаба армии. В тот же час я получил задание.

– Связь с бригадой Горохова прервана, – сказал начальник штаба, вручая мне пакет, – передать лично комбригу. Он на командном пункте Тракторного завода. Дуй туда без оглядки. Аллюр три креста. Ясно?

По голосу начальника штаба, по взгляду его воспаленных глаз мне без объяснений было понятно, что от того, как скоро будет доставлен этот пакет, зависит судьба завода, подготовленного к взрыву.

– Ясно, – ответил я и выбежал к стоянке мотоциклов. Но после вчерашней бомбежки здесь не осталось ни одного целого мотоцикла, ни одного разгонного «козлика», уцелела лишь одна полуторка. Она стояла в овраге за кучей сваленного сюда металлолома и утильсырья.

В кабине с открытым верхом этой неказистой колымаги сидел Устименко. Харитон Устименко – тихий, с тоскующим взглядом крестьянин из деревни Чумашки. В руках листок бумаги, испещренный ученическим почерком. Дочь Оля писала отцу:

«О нас не беспокойся, я учусь уже в шестом классе, мама работает в поле вместо тебя, помогаем фронту…»

Успев прочитать эту фразу, я спросил Харитона:

– Машина заправлена?

– Заправлена, – ответил он.

До сих пор никто не решался ехать с ним. Да и кто мог решиться на такой риск, если от одного взгляда на машину, которой он управлял, брала оторопь: ни бортов, ни крыльев, и кабина без крыши. Тряхнет где-нибудь в ухабе – и колеса разбегутся в разные стороны – собирай их потом с баранкой в руках: дескать, куда вы убежали от руля.

Однако делать нечего, пешком до Тракторного не скоро доберешься. Будь что будет. Показываю Харитону пакет и говорю:

– Аллюр три креста, на Тракторный…

Он понимал смысл кавалерийского термина «аллюр три креста» на своем шоферском языке и будто давно ждал такого доверия. Надавил стартер, и, едва я успел сунуться в открытую дверцу кабины, полуторка рванулась вперед. Если бы кто-нибудь со стороны посмотрел, как это произошло, то был бы удивлен: шутка ли, груда металлолома, зацепив человека, вдруг побежала от свалки. Как удалось Харитону Устименко выскочить на своей колымаге из оврага по крутым сыпучим тропкам – трудно сказать. Поверив в способности шофера и его телеги на автомобильных колесах, я, как положено в таких случаях, начал поторапливать:

– Жми, жми…

– Жмем, жмем, – отвечал мне Харитон, имея в виду и себя и машину. Он как бы сросся с ней. Судя по всему, ему трудно было хотя бы в мыслях отделить себя от машины.

Под колеса стремительно струилась издолбленная снарядами и минами дорога. Свалившиеся столбы и глубокие воронки отскакивали в сторону, лишь кое-где кусты рваной арматуры, по своей нерасторопности, не успевали прибрать свои ветки и царапали железными прутьями и без того обшарпанный кузов.

Мы мчались вдоль берега Волги. Недалеко от заводского поселка впереди бегущей машины начали вырастать копны вздыбленной земли.

Я взглянул на небо. Вот, оказывается, для чего Харитон Устименко не ремонтировал крышу кабины. Так лучше наблюдать, что делается над головой, не останавливая машины и не покидая руль.

Немецкие пикировщики бомбили причалы шестьдесят второй переправы. Этот участок не миновать. Плохи наши дела – застрянем.

Но Харитон, не сбрасывая газ, жал, что называется, изо всех сил. И только в тот момент, когда очередная вереница пикировщиков нацелилась прощупать бомбами дорогу, по которой мы мчались, Харитон свернул в сторону и воткнул машину в узкую расщелину разрушенного квартала.

Пикировщики сваливались в отвесное пике чуть впереди нас, а это значило – наш квартал в прицеле. Я забился в какую-то нишу, а Харитон Устименко прикрыл нишу собой. Наблюдая за пикировщиками, он то и дело сообщал:

– Це влево бере… О, це вправо… Уу, стерва, це прямо в меня!.. – и толкнул меня ногами в лицо. Толкнул, конечно, нечаянно и, как мне показалось, сконфузился от такого неловкого движения, потому что каблук сапога отходил от моего лица мягко и бережно. Раздался взрыв. Будто колокол раскололся над моей головой. Меня, кажется, крутануло в нише. Кажется, потому что когда я пришел в себя, то обнаружил, что лежу головой к стенке, где до этого были ноги.

Придя в сознание, я выскочил из ниши. Пыль и копоть еще не осели, значит, лежал недолго. Но где же Устименко, что с ним? Сквозь оседающую пыль на меня накатывалась наша полуторка. За рулем сидел Устименко.

Молчаливый, нахмуренный, он даже не покосился в мою сторону. Смотрел только вперед, прямым неморгающим взглядом.

Теперь машина неслась вперед через колдобины и воронки без остановки. Сильных толчков я не ощущал, весь был поглощен движением, а неизбежные в таких прыжках удары головой о потолок кабины меня не отвлекали, потому что надо мной была просто дыра. Мы неслись по прямой, без виражей и поворотов, как по струне. Лишь в одном месте, перед стеной заводской ограды, машина сделала отлогий поворот, тяжело, с натугой, словно ей легче было протаранить стену, чем отвернуть от нее.

Когда проскочили заводские ворота, я взглянул на лицо Харитона. Он по-прежнему смотрел прямо, не моргая. На бледном лице появились синие пятна. Вцепившиеся в руль пальцы рук тоже посинели.

– Устименко! – крикнул я. – Мы уже приехали.

Он, кажется, улыбнулся. Машина мягко ткнулась радиатором в кучу щебня перед входом в командный пункт, и мотор заглох.

– Приехали, – повторил я.

Харитон Устименко и на этот раз не отозвался ни голосом, ни движением. Оттого, что мотор заглох, в кабине стало тихо. И в этой тишине я не услышал дыхания шофера. Заглох мотор и в его груди. Харитон Устименко был уже мертв. На лице застыла едва заметная улыбка. Он выполнил задание. Пакет был доставлен в срок. И только тут я понял, что он вел машину на последнем дыхании. Его грудь была пробита осколком в тот момент, когда он прикрывал меня своим телом в нише.

И теперь, узнав о том, что Ольга Харитоновна Ускова есть та самая ученица 6-го класса Оля Устименко, которая в дни Сталинградской битвы писала отцу: «О нас не беспокойся… помогаем фронту», – мне стало стыдно. Ведь добрая память о боевых друзьях-однополчанах помогает мне дышать на полную грудь. Иначе и не может быть. Короткая память о славных делах верных друзей делает твою жизнь скудной, как у запечного таракана – к чужому теплу тянется и света боится.

Тотчас же я отправился к Ольге Харитоновне: напомнить ей о письме, содержание которого она, вероятно, уже забыла, рассказать о подвиге отца, ведь ей неизвестны те обстоятельства его гибели, какие известны мне…

И вот уже неделю я не могу расстаться с семьей Ольги Харитоновны. Ее муж Алексей Николаевич Усков – полевод. Они приютили меня в своем доме. Четыре комнаты: в каждой чисто, уютно, тепло. Есть радио, телевизор и хорошая библиотека. Много книг по земледелию: Алексей Николаевич недавно закончил сельскохозяйственный институт. Учился заочно, без отрыва от полевых работ. И рассказывает о своих опытных участках так, словно для него не было и нет ничего более важного на свете, как внушить мне веру – кулундинская земля должна и будет такой же плодородной, как была до ветровой эрозии. Заботливый человек. И сразу расположил меня к себе так, хоть оставайся с ним тут в поле до следующей осени, чтобы увидеть, какой урожай созреет на опытных участках.

Гордость супругов Усковых – дети. «Старшуха», так они называют дочь Оксану, получив минувшей весной аттестат зрелости, решила годик поработать в полеводческой бригаде отца, а там видно будет – в какой институт податься.

Сыновья Харитон и Алексей – братья-близнецы – еще учатся в школе, в девятом классе, как видно, пойдут по стопам отца: свободное от учебы время, не только в летние каникулы, но и теперь, осенью, проводят в поле, на опытных участках. Они-то и увлекли меня на расстановку щитов на озимых, куда вот уже третий день выходят ученики старших классов. Азартные, неугомонные в работе. С ними не заскучаешь и не замерзнешь. Решили на трех гривах расставить щиты, и до самых сумерек не жалуйся на усталость. Вечером, после ужина, эти ребята тащат меня в школьный спортивный зал. Там они готовят спортивно-музыкальную программу для выступления на районном смотре художественной самодеятельности. Алексей командует спортсменами, Харитон – музыкантами. Для них очень важно, кто присутствует на репетициях, они упрашивают меня задержаться здесь ну хотя бы до начала Октябрьских праздников, до генеральной репетиции… Как отказать им в такой просьбе – не знаю, еще не нашел убедительных доводов. И коль хожу с ними на репетиции, то не могу отставать от них, когда они выходят в поле…

2

Нет, не забыла Ольга Харитоновна содержание своих писем отцу на фронт, знает она, где и как он погиб. Еще в войну слушала о нем передачу по радио. А письмо, на которое не успел ответить отец, попало во фронтовую газету, и сотни бойцов, командиров, политработников ответили дочери погибшего Харитона Устименко клятвенными словами – нещадно истреблять фашистов за смерть ее отца. Писали ей так, будто она стала для них родной дочерью. Почему так получилось – она, тогда еще ученица 6-го класса, не могла понять: ведь в войну все школьники слали такие письма своим отцам на фронт.

После войны, окончив десятилетку, она стала работать телятницей, хотя ей предлагали пост инструктора райкома комсомола. У нее не хватило сил оторваться от удивительно милых забавных телят, которых она выращивала с матерью. «Мать в ту пору тяжело заболела, и как оставить телят без пригляда и ухода – все зачахнут, и останется ферма на целый год без прироста…»

Так объяснила мне свое решение той поры Ольга Харитоновна. Решение на всю жизнь, и не жалеет она об этом, в чем я убедился, побывав вместе с ней в телятнике. Меня пустили после того, как помыл руки, сменил ботинки на тапочки, надел белый халат и получил устную инструкцию, как вести себя в этом мире красивых и умилительных телят. Губастые, глаза огромные, они, кажется, обрадовались, когда услышали голос Ольги Харитоновны:

– Ну, детки, пора завтракать.

И «детки», увидя ее, как по команде, принялись бодать створки кормушек.

– Сегодня у нас гость, ведите себя как следует, – сказала она. И они, будто понимая человеческую речь, один за другим замотали головами, вроде выражая недовольство: «не нужен нам здесь посторонний человек, от него пахнет табаком».

– Не возмущаться… Здесь мы курить не будем, – попыталась успокоить их Ольга Харитоновна, скользнув добрыми глазами по моему лицу.

– Конечно, – согласился я, сдерживая дыхание и сгорая от стыда перед ней и ее питомцами.

Но они не успокоились, пока не началось пиршество – подача молока. Телочки, бычки – всего более четырех десятков – уткнули свои губастые мордашки в поилки, и теперь для них и мое присутствие не помеха. Ольга Харитоновна шла со мной вдоль ясельных клеток, нащупывала у каждого теленка что-то между ушей, приговаривая:

– У этого хороший аппетит, у этого тоже, и сосед старается. А ты что модничаешь? Расти не хочешь?..