Текст книги "Ожоги сердца (сборник)"
Автор книги: Иван Падерин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 45 страниц)
– Посмотрим на месте, у кого поджилки дрожат. Идет? – бросил вызов Сильченко, как бы проверяя вдруг появившуюся у него способность произносить складно целые фразы.
Потом, когда батальоны проснулись, в полковую батарею приходило много бойцов из других рот. Долговязый артиллерист Сильченко охотно беседовал со многими, приободрял, старался шутками-прибаутками посмешить земляков и убедить их, что страх можно одолеть. Он считал это своей обязанностью, которую взял на себя и не собирался перекладывать на другие плечи.
На исходе дня 21 сентября 1942 года под покровом вечерних сумерек дивизия втянулась в прибрежные дубравы, скрывающие подходы к переправе через Волгу. Чем темнее становилось, тем, казалось, яростнее бушевал огонь в Сталинграде. На том, правом берегу был красивый город с дворцами и парками, протянувшийся почти на сорок верст. Был, а теперь не видно ни улиц, ни скверов – всюду смерчи пожаров, разгул огня во всю ширь города. Кажется, даже камни горят. Кто обрушил на него такую массу огня, как врагу удается усиливать адское, все пожирающее пламя, бойцы дивизии уже знали. Сильченко, Умников, Кеберов и десятки других смельчаков успели рассказать, какое было небо над Сталинградом с утра и сколько самолетов кружило над потонувшим в огне городом… Пачками, вереницами устремились пикировщики к пожарищам. Взрывы бомб подкидывали к небу рыжие космы огня. Смотреть было невозможно, злость скулы сводила и дух захватывала… Но сейчас, кажется, и Волга воспламенилась. Отражая огни пожарищ, Волга напоминала огромную пасть – сколько захочет, столько и проглотит. Но пока она не жадничала, разрешала держаться на своих волнах лодкам. Чудилось, что утлые посудинки плавают по огню, а взмахи весел казались всплесками огненных крыльев удивительно бесстрашных птиц.
Какие силы могут увлечь человека туда, в адский огонь, если он видит и физически ощущает его неистовый жар?
Ведь речь ведется не о храбрецах-одиночках, не о каком-то редкостном герое. Здесь готовились к броску в огонь более десяти тысяч молодых людей, крепко любящих жизнь и знающих ей цену. Какая же сила вела их на такой шаг?
…Размышляя сейчас о том, что пережил перед началом переправы, я смотрю в лицо Митрофану и жду, что он скажет о себе, о своем участии в тех событиях, но он не спешит и, кажется, думает о чем-то своем, изрекая не очень ясные толкования о просветлении сознания. Лицо его то каменеет, то оживает, и зрачки глаз суживаются. Мои вопросы разоружают и угнетают его. Ему неудобно перед самим собой, перед Зинаидой, которая смотрит на него не отрываясь. И теперь я уже вслух отвечаю на вопросы, волновавшие меня на переправе и здесь…
– Есть в душе каждого советского человека великое и неистребимое стремление – утверждать веру в себя, завоевывать доверие товарищей, презирать трусость.
Когда бойцы и командиры нашей дивизии увидели, что в раскаленных камнях Сталинграда сражаются рабочие, народные ополченцы, что им нужна помощь, их надо выручать, тогда у каждого созрело решение – одно-единственное – поскорее быть в Сталинграде. Теперь коммунисты и комсомольцы обсуждали на собраниях лишь главное – кто первым должен высадиться на сталинградском берегу и как надо воевать в огне. Было решено использовать все виды маскировки. Переправиться в высшей степени организованно. Действовать скрытно, да так, чтоб обрушиться на врага внезапно со всей яростью…
Помню, встретил возле раскидистого дуба, невдалеке от причала Гаврила Протодьяконова, командира противотанкового орудия. Смекалистый якут принялся обувать ноги лошадей в мешки с травой. Орудия погрузят на железную баржу, поэтому нельзя допустить, чтобы гремели подковы.
– Тихо будем шагать, потом германские танки стрелять, точно стрелять, хорошо стрелять, – уговаривал он лошадей.
А вот наш земляк Георгий Кузнецов, младший лейтенант, оружейник. Его я застал у лодочного причала, где он был занят погрузкой своих инструментов. Две сумки на нем с железками неимоверной тяжести, ноги вязнут в песке, весь прогибается, но что поделаешь – оружейнику положено иметь инструменты при себе.
Василий Дупленко, отличный спортсмен – лыжник, футболист, верткий, выносливый, решил попытаться переплыть Волгу.
– Назад!
– Назад дороги для нас нет, – ответил он.
Командир все же удержал его от смелого, но безрассудного поступка:
– Прибереги силы бить фашистов. Тут спортивные рекорды ни к чему…
Кинже Жетеров, наш кулундинец, старшина медслужбы, долго подкрадывался к замаскированному под берегом катеру и, когда объявили погрузку, попытался опередить всех.
– Куда прешь, кто ты такой?!
– Ребята, у меня полная сумка стрептоцида! Комиссар сказал достать, я достал. Сильное лекарство, хорошо раны затягивает. Мне нельзя отставать. Хотите, дам по порошку.
– Что ты нас раньше срока лекарствами пичкаешь?
– Нельзя отставать. Комиссар сказал…
Загремели залпы артиллерийского прикрытия переправы, и баржа отошла от восточного берега. На середине Волги светло как днем. Гитлеровские пулеметчики ведут огонь из крупнокалиберных пулеметов. Пули находят цели, но раненые не стонут, убитые не падают, их придерживают товарищи. Так мы условились перед погрузкой: враг не должен видеть, кто падает от пуль и осколков… Вражеские артиллеристы ловят в вилку паром. Недолет! Перелет!.. Сейчас будет залп, но никто не шелохнулся. Все в готовности оказать друг другу помощь, и оружие изготовлено к атаке с ходу. Вот и мертвое пространство! Высадившись на берег, мы тут же вступили в бой за Метизный завод…
– Да простит меня бог, – переведя взгляд с потолка на свои развернутые ладони, сказал Митрофан. Сказал иным голосом, чем говорил до этого, и тем дал понять, что будет высказывать свои суждения открыто, беря грех на душу. – Мертвые страха не знают, когда их чрево покидает душа. Туда, в адский огонь, через горящую Волгу шли обреченные, шли на потеху дьяволу.
– Кстати, в нашей дивизии был целый батальон «дьяволов», – прервал я его, вспомнив один из эпизодов Сталинградской битвы.
Было это так:
Двадцать второго сентября 1942 года, накануне своего дня рождения, Фридрих фон Паулюс направил ударные силы шестой армии на разгром и уничтожение защитников заводского района. Паулюсу исполнялось пятьдесят два года.
Фюрер приказывал дважды взять Сталинград – 25 августа, затем 10 сентября, но творилось что-то невероятное. Дивизии шестой полевой армии – алмазные наконечники стратегических стрел вермахта, сосредоточенные в руках покорителя многих городов Франции и Польши (за что его удостоили звания обер-квартирмейстера генштаба сухопутных войск Германии), – вдруг наткнулись на гранитную скалу невиданной прочности. Неужели есть что-то прочнее алмаза? Нет, не может быть! Кто в состоянии выдержать напор сотен тысяч верных фюреру солдат и офицеров, такой огненный шквал артиллерии, авиации, танков, какой обрушился на Сталинград?
Невероятное, непостижимое происходило в жизни. Гитлеровская армада остановилась перед отрядами рабочих с бутылками и гранатами на северной окраине Тракторного завода. Застряла в развалинах города перед обреченными одиночками. Подобное не повторится! Огнем, лавиной огня – тротилом, термитом подавить сопротивление! Раскаленным металлом снарядов, бомб, мин уничтожить, испепелить все живое! Ливнем горячего свинца проложить через руины путь к Волге!
И как раз в день рождения Паулюса, 23 сентября, когда обозначился прорыв к Волге между заводами металлических изделий и «Красный Октябрь», полки 284-й дивизии вышибли гитлеровских захватчиков с занятой позиции, вышли на северное плечо Мамаева кургана и стали угрожать флангу немецких войск, ведущих бой в рабочем поселке. Вместо поздравлений Паулюс получил оперативные сводки одна тревожней другой: потерян ключевой Мамаев курган, контратака русских в заводском районе.
– Утопить фанатиков в царстве огня, – передали из фашистского штаба на аэродромы и артиллерийские позиции.
Паулюс в отчаянии решился разбить резервуары нефти и бензина, расположенные у подножия Мамаева кургана. Тысячи тонн горючего, так необходимого для машин и танков, превратились в гигантское извержение вулкана. Дрожала земля. Языки пламени лизали небо. Казалось, нашим бойцам осталось только единственное – ринуться к Волге, искать спасение в воде… Но этого не произошло.
Из огня вырвался отряд моряков. Они еще не освоили тактику наземных войск, поэтому устремились в атаку лавиной. На ходу сбрасывали с себя дымящиеся бушлаты, не выпуская из рук оружия. С невероятной быстротой достигли они улиц рабочего поселка. Опрокинули противника, прогнали до самого авиагородка. «Лавину атакующих моряков мы приняли за нашествие дьяволов», – говорили пленные на допросе.
Утром 24 сентября член Военного совета армии Кузьма Акимович Гуров вызвал меня, как одного из участников атаки, и приказал сопровождать его в батальон «дьяволов».
Мы пробирались по оврагу Банный, как по дну Дантова ада. К ногам прилипал песок, из которого огонь не успел высосать нефть и мазутные осадки. Сапоги дымились, местами на них плясали куколки в красных сарафанах. Там, где овраг огибал территорию нефтехранилища, стали попадаться на глаза погибшие защитники города. Они лежали, уткнув лица в колени, как утробные младенцы, хотя при жизни каждый готов был нести на своих плечах весь материк.
Рваная арматура разрушенного трамвайного моста, свалившиеся в овраг вагоны, горелое железо, исковерканные конструкции перекрытий мясокомбината. На каждом шагу хватала за полы колючая проволока.
Еще тягостнее стало идти мимо ниш, отрытых на откосах, мимо окопов и наскоро настроенных укреплений, в которых разместились перевязочные пункты. Окровавленные бинты, вспухшие от ожогов головы, водянистые пузыри на лицах, почерневшие руки, стоны, проклятия. Здесь уже все цеплялось не за полы накидки, а за душу. Сжимало, стискивало дыхание, темнело в глазах, и нельзя было не остановиться, не сказать то самое слово, которое если не снимет боль, то хоть приглушит ее.
У Кузьмы Акимовича были такие слова, он знал, что сказать: тревоги и заботы защитников города были собраны и пульсировали в нем, как кровь в сердце.
– В заводском районе атаки фашистов отбиты. Плохо дело севернее Тракторного завода: там танки утюжат окопы ополченцев. Я видел, как женщина бросилась под гусеницы вражеского танка со связкой гранат…
Гуров говорил правду. Передавал ее так, как она жила в нем. Раненые умолкали. Некоторые просили перебросить их туда, где гибнут рабочие, где женщины бросаются под гусеницы.
Перед развилкой оврага, где часто ложились мины и густо посвистывали пули гитлеровских автоматчиков, притаившихся где-то справа в развалинах холодильника, Кузьма Акимович встретил санитаров, они несли раненых моряков. Впереди полз с виду тщедушный, но проворный бородач. Он удивительно легко и быстро проскочил простреливаемый участок, затем энергичными жестами принялся регулировать движение всей группы:
– Быстро вперед… Вот так. Веселей, веселей, братики, не унывай, живой вес легче мертвого!.. – И Кузьме Акимовичу успел подсказать: – Эй, товарищ в накидке, пригнись и шустрей проскакивай, автоматчики могут срезать. – Советовал комиссар медсанбата Сыромятников, тот самый, что на привале в степной балке демонстрировал сонливость. Гуров не знал его, он только обратил внимание на порыжевшую бороду, а Сыромятников зафиксировал свое внимание на плащ-накидке, не разглядев под ней малиновые ромбики – по два на каждой петлице – и звездочку на рукаве, – дивизионный комиссар. При иных обстоятельствах, может, состоялось бы знакомство, деловой разговор. А тут они разошлись молча, наградив друг друга доверительным взглядом: коммунисты умеют понимать обстановку и свои задачи без длинных пояснений.
Вот и вершина левого отрога оврага.
– Куда прешь? – остановил Гурова возле перемычки боец в тельняшке.
– В батальон «дьяволов».
– Ого, уже знаешь наших… А кто ты такой есть?
– Дивизионный комиссар Гуров, член Военного совета Шестьдесят второй армии.
– Большой птицей называешься, но не верю: такому одиночкой ходить не положено.
– Почему одиночкой, как видишь – с автоматом, к тому же в штабе армии нет лишних людей.
– Ну, хоть связной для сопровождения положен?
– В качестве лишней мишени? – вопросом ответил Кузьма Акимович. – А сопровождающий вот, за моей спиной… – он показал на меня.
Моряк подмигнул мне, подкинув ладонь к бескозырке:
– Резон… Постой, комбату доложу.
Глубокая воронка от фугасной бомбы приспособлена под штаб батальона. Комбат разместился, можно сказать, удачно – направо, налево и к оврагу проложены ходы сообщения, они же щели для укрытия.
Кузьма Акимович поздоровался с командирами, при этом его густые черные брови не пошевелились: они сомкнулись над переносьем, кажется, еще в начале войны и не могли разомкнуться, будто срослись. Комбата и его помощника смутила такая угрюмость члена Военного совета. Но бояться нечего: более трудные испытания, чем они пережили, придумать невозможно.
– Как дела?
– Держимся, но моряки рвутся вперед, – ответил комбат.
И тут вдруг брови Гурова разомкнулись.
– Ведите меня к ним.
– Не могу, не имею права.
– Почему?
Комбат попытался объяснить обстановку по карте, дескать, зачем рисковать, но Гуров прервал его:
– Карта у меня есть своя.
Комбату стало ясно, что член Военного совета пришел сюда не ради уточнения обстановки.
От укрытия к укрытию, от бугорка к бугорку проскакиваем мы вместе с Гуровым. Морские пехотинцы не умеют работать лопатами, им не пристало засиживаться в обороне – давай вперед и вперед! – поэтому окопчики мелкие, под стрелковые ячейки приспособили испепеленные развалины рабочего поселка, уцелевшие печки, обугленные фундаменты бывших домиков, не подозревая, что и печки с трубами и фундаменты – хорошие ориентиры для пулеметчиков и артиллеристов. К счастью, среди моряков немало обстрелянных сержантов и рядовых из стрелковых подразделений; они постепенно приучают «бушлатников» владеть лопатой, зарываться в землю. И там, где окопы и стрелковые ячейки доведены до нормального профиля, Гуров делает передышку. Он советуется с бойцами, ничем не подчеркивая своего положения.
Уяснить обстановку на кургане, возбудить в каждом защитнике стремление к поиску новых тактических приемов – вот что привело Гурова в батальон морских пехотинцев.
Почти отрезанные от главных сил дивизии, они и не собирались отдыхать. Их также не смущала угроза окружения. Если же гитлеровцы решатся расчленить батальон, то им придется создавать кольца вокруг каждого отделения и даже вокруг одиночек. Здесь такие орлы, что от страха не побегут и без боя своих позиций не сдадут. Важно только, чтоб каждый из них сегодня же немедленно сдружился с лопатой, ломом, чтоб прочнее и надежнее замаскировал и укрепил свои позиции.
Гуров высказывал свои суждения о том, что безысходного положения не бывает. Вот же враг полагал, что мы сломлены, побеждены. А как просчитался!
– И в огне можно воевать, только сноровка нужна, – закончил его мысли комбат.
Возвращаясь с Мамаева кургана на КП армии, мы встретились с моим земляком Иннокентием Сильченко. Артиллерист-наблюдатель тянул связь в батальон «дьяволов». В узком проходе под взорванным трамвайным мостом он, с двумя катушками телефонного провода, запутался в арматуре и просил помочь выбраться. Гуров раньше меня подсказал ему выход, но обстоятельного разговора у них не получилось: Иннокентий очень торопился. Все же не удержался, бросил в шутку:
– На фронте связь хоть и не царь, да князь!
Кузьма Акимович не знал, что несколько дней назад, перед переправой через Ахтубу, Сильченко, одолевая страх, можно сказать, открыл в себе способности агитатора. С пунктов наблюдения, расположенных в батальоне «дьяволов», он корректировал огонь полковой батареи до самого конца Сталинградского сражения. Теперь работает механиком Тисульской автобазы. Душевный и жизнерадостный человек…
– Да простит меня бог, – повторяет Митрофан, выслушав меня. – Нынче вторично навещал Иннокентия, нес ему доброе слово в День Победы – отверг. Богохульник, беса тешил, сквернословил…
– Перед кем?
– Молвил под смех людей: «Небу молись и подальше катись». Агитатор…
Тимофей Слоев толкает меня в плечо и вступается за Иннокентия:
– У тебя своя вера, у него своя. Зачем ты к нему лезешь? Ведь он тебя не трогал и трогать не собирается.
Наступила минутная пауза.
Тимофей смотрит на Митрофана, Митрофан на меня, как бы ища в моем лице защитника. Мне осталось только сказать:
– Я тоже агитатор.
– У каждого своя вера, – согласился Митрофан и попросил послушать его, как он шел к своей истине.
4
Кто из маршевой роты остался жив – он не знает и не может назвать ни одного имени, потому что был снова контужен перед переправой через Волгу. После вторичной контузии он надолго потерял память. Очнулся в тыловом госпитале. Зиму и лето пребывал в состоянии младенца: кормили с ложечки, спал в пеленках, под себя грешил лежа и сидя… Намучились с ним и няни, и сестры, и врачи. Сознание прояснялось медленно, нужен был длительный покой и душевное равновесие. Перевели в специальный госпиталь, расположенный недалеко от Москвы. Выписали в конце войны, но на фронт не пустили. «Иди ищи свое место в тылу, – сказали ему. – Пчеловодом или садовником».
У билетной кассы Казанского вокзала он попал в окружение каких-то проходимцев. Они опустошили его карманы, даже дорожный паек выгребли из вещевого мешка. Ни денег, ни проездных документов, ни солдатской книжки. Оставили только медаль «За оборону Сталинграда» – и ту без удостоверения. Потом наставник Загорской духовной семинарии выхлопотал ему дубликат удостоверения к этой медали. Но это уже в семинарии. На вокзале трое суток метался из угла в угол, рылся в урнах и мусорных ящиках, ища свои проездные документы, но тщетно. Голодный, без денег, хоть караул кричи или милостыню проси, но кто подаст такому, когда на каждом шагу инвалиды войны на костылях или с пустыми рукавами. Однако мир не без добрых людей. Встретилась набожная старушка, признала в нем пропавшего без вести сына. Повисла на шее: «Бог мне вернул тебя, бог!» – причитала она так, что отказаться было трудно. Развернула все свои узелки, накормила, и уже жалко стало обижать убогую. Она была женой старосты Городецкой церкви, воздвигнутой на высоком берегу Волги в ста километрах от Москвы. Сказочно красивое место…
В духовную семинарию, в Загорск направили по настоянию церковного совета. Учиться было нетрудно. Запас знаний, полученных в школе и на первом курсе Новосибирского педагогического института, откуда был призван в армию и отправлен на фронт, позволял быть среди семинаристов заметным по уму и прилежанию. Началась тихая, смиренная жизнь. Пять лет душевного равновесия просветлили память и восстановили здоровье. С упоением читал священное писание, изучал историю, вникал в философию Гегеля, интересовался новейшими достижениями науки.
– Так я окреп духом и физически, – подчеркнул он. – Потянуло в родные края, испытать себя на стезе многотрудного дела – ограждения человеческих душ от грехов и пороков. И не где-нибудь, а в селах и деревнях, где родился и вырос…
Далее он принялся пересказывать содержание заповедей Иисуса Христа, цитируя по памяти целые страницы из Нового завета.
Я посмотрел на часы.
– Готов прервать, – согласился Митрофан. – Зинаида, пора подавать ужин…
За ужином, выпив рюмку ягодной настойки, Тимофей Слоев вторично нарушил договоренность «молчать и не раздражаться».
– Слушай, Митрофан, скажи по-свойски, на какие деньги ты содержишь этих шаромыг – братьев Хлыстовых и Феньку Долгушину? Голимые пьяницы, они скоро твою веру на водку променяют.
– Ограждаю, как могу, ограждаю их души от грехопадения. Все видят, как это вершится.
– А зачем они тебе понадобились? – продолжал настырно добиваться Тимофей.
– Зачем понадобились? – повторил Митрофан и, посмотрев мне в глаза, спросил: – А можно ли критиковать вас, коммунистов?
«Ну вот, – подумал я, – теперь он переходит в наступление. Интересно, с каких позиций?»
– Можно. Запрета нет и не будет.
– …Мужик собирается в поле, запрягает лошадь, уже затягивает супонь, но в этот момент до его слуха докатился благовестный звон колокола – бом, бом, бом… Мужик вспомнил – троица, перекрестился и снова за супонь. Но звон колокола разбудил в нем добрые думы. Выпала из рук супонь.
– При чем тут супонь, если ты собрался критиковать? – вмешался Тимофей.
– Потерпи, потерпи, сын Степана Слоева, про твоего отца идет речь.
– Про отца? – удивился Тимофей.
– Да, да, к его душе сейчас придем… Зовет, зовет его колокол на благочестивое деяние. Перекрестился мужик, распряг лошадь, сменил грязные шаровары и рубаху на чистые, сапоги через плечо – и зашагал на зов колокола…
Церковь – самое красивое сооружение во всей округе. Купола с крестами устремлены к небу. Храм божий. В него нельзя входить не крестясь. Вымыл мужик ноги в речке, надел сапоги и смиренно, не спеша, вошел в ограду храма, затем переступил порог. В храме диво дивное: своды в россыпи небесных светил, со стен смотрят лики святых. И всюду свечи, свечи. Они горят тихим огнем, высвечивая благородство красок. Присмотрись, и рука сама кладет крест на чело, на пояс, на плечи. И хор на клиросе – лучшие голоса, собранные со всей округи, наполняют душу благостным настроением. Прислушиваясь и вникая в смысл проповеди священника, мужик крестится, вдыхает запах ладана. Да, да, и запах здесь служит свою службу. Мужик кланяется, приникает лбом к полу, повторяя про себя свою молитву или повторяя слова, изреченные с амвона… Но это еще не все. Включившись в ход действий прихожан, заполнивших храм, мужик достает из кармана пятиалтынный, быть может единственный, и ставит свою свечу перед ликом Георгия Победоносца, в святость которого он не верил, но после затрат своего времени и пятиалтынного уже готов убеждать других, что надо поступать так, как он поступил. Ему, как и всем смертным, не суждено было видеть посланников бога, но вера в святость оных начала гнездиться в его душе, гнездиться от общения с другими верующими. Она вошла в него и подсказывает разуму верный выбор убеждений. Попробуйте после этого перечить такому мужику, что бога нет, – не стерпит, назовет богохульным или вступит в борьбу…
– И в этом вся твоя критика против нас? – удивился Тимофей.
– Разумей, Тимофей, разумей, – ответил Митрофан, сверкнув глазами в мою сторону, как бы говоря: «Ты назвал себя агитатором, посмотри теперь на себя глазами мужика».
Я тут же вспомнил свои недавние выступления перед жителями здешних степных сел и деревень… Стоишь перед ними и говоришь, говоришь. Кто-то тебя слушает, кто-то пересчитывает пальцы на своих руках, кто-то борется с дремотой, хмуря брови, хоть я рассказываю о великих сражениях, об участии в них односельчан – о героях обороны Сталинграда и штурма Берлина. А как они слушают докладчика, который не отрывает глаз от конспекта? Мне стало стыдно, уши воспламенились.
Против такой критики у меня остался только один аргумент, и я высказал его Митрофану:
– Вера на ложной основе чревата сложными последствиями. По Гегелю это означает расщепление сознания.
Митрофан ответил мне тоже по Гегелю:
– Лучше, чтобы у народов была хотя бы дурная религия, чем никакой.
– Значит, безрелигиозное время отрицается? – спросил я.
– Человек без веры саморазрушается, – ответил он.
Тимофей повернулся к нему грудью.
– Постой, постой, Митрофан, – сказал он. – Значит, если я не верю в бога, то разрушаюсь, а ты не разрушаешься?
– У каждого свои пути к истине, – успокоил его Митрофан. – Бог суть разум.
– Не понимаю я твою суть. Какой разум заставляет тебя молитвы читать каждую ночь в поле звездам? Зачем ты это делаешь?
– Молю небо о пощаде.
– От кого?
– От черных бурь, от зноя, от бесхлебицы.
– Вот это критика. Вроде наши грехи замаливаешь.
– Людские заботы мне не чужды. Наступил век противоборства разума и возможностей.
– Как это понять?
– Разум разбудил дикие силы атома. Они могут испепелить землю, целые материки. Это плод науки, он еще в утробе, но уже угрожает всему тому, что создано для благоденствия и размножения.
– И потому Зинаида вянет возле тебя, – не преминул упрекнуть его Тимофей.
– Я не принуждаю ее, она при мне по убеждению.
– По убеждению… – Тимофей насупился. – Зинаида, иди сюда, сядь рядом со мной. Расскажи гостю из Москвы, какие у тебя убеждения, – позвал он племянницу.
Она скрылась за перегородкой.
– Зинаида… – в голосе Тимофея зазвучал повелительный тон.
Она не отозвалась.
Тимофей попытался встать.
– Сиди, – сказал я, придерживая его за локоть, и снова напомнил Митрофану о том, что убеждения, построенные на ложной основе, не сулят человеку ничего хорошего, кроме серьезных осложнений, что Зинаиду ждет драма души.
Это насторожило Митрофана. Он задышал порывисто, плавность жестов исчезла, во взгляде появилась колючесть. Вот так он, вероятно, смотрел мне в затылок там, в овраге под Гумраком, когда я приказал ему следовать за мной. Но тогда он вел за собой почти целую роту, вел в зону опасности и, как показало время, попал в круговорот такого огня, из которого вышли лишь счастливые единицы, а сейчас… Какую беду он почувствовал в итоге нашей беседы? Раненые и даже смертельно искалеченные на передовой фронтовики в момент эвакуации боятся бомбежек и обстрелов больше, чем здоровые. Кричат, стонут, скрежещут зубами или кусают губы, будто каждая бомба и снаряд нацелены именно в них. Знаю это по себе, испытал такой страх, но не мог одолеть его, не было сил, был беспомощен. Что же так насторожило Митрофана сейчас?
Отодвинув в центр стола тарелки, чашки, ложки сначала от Тимофея, затем от меня, он ушел за перегородку. Прошло минут пять.
– Пора уходить, – предложил Тимофей.
– Пора, – согласился я.
И когда мы поднялись, Митрофан выглянул в просвет между занавесками.
– Прощения не прошу, – сказал он. – Разбередил ты, Тимофей, душу Зинаиды. Не с добром приходишь. Плачет она. Оставьте нас в уединении.
Мы вышли. Край восточного небосклона прочеркнула розовая полоска утренней зари. Началась отслойка ночной темноты неба от земли.
– Ты верно заметил, – сказал Тимофей, – живет он в деревянном веке. И Зинка… Видал, как прислушивалась, кое-что поняла.
– Посмотрим…
– А что смотреть-то, кровь-то у нее нашенская, еще одумается. И нас критиковать пытался.
– Не пытался, а критиковал, да еще как, – возразил я. – Хоть он надломленный человек и противоречий в его суждениях много, но своей критикой сказал нам: «Не умеете вы входить в душу человека со своими идеями, построенными на реальной основе, а вот посмотрите, как надо утверждать веру в то, чего в действительности не было и нет, ведь бога никто не видел и не слышал, а люди верят в него. Почему?»
– Черт его знает почему, – не задумываясь ответил Тимофей.
– Не черт, а многовековая практика служителей религиозного культа… Церковники помогли солдату, у которого украли все документы, осталась только медаль «За оборону Сталинграда».
– Это он про себя рассказывал, – уточнил Тимофей.
– Про себя, – согласился я. – Но как об этом было сказано! Деваться некуда, вот и пошел к ним, а те, кто обязан был помочь ему, остались в стороне…
И далее я почти дословно повторил притчу Митрофана о мужике в троицын день.
– Тут в самом деле есть над чем подумать, – спохватился Тимофей. – Выходит, он высек нас.
– Высек по всем правилам, – согласился я.
– И ты готов поднять перед ним руки?
– Не собираюсь…
Мы остановились невдалеке от дома Митрофана. Утренняя прохлада, тишина, между березок стлался реденький туман. Мне захотелось постоять, подумать, высказать Тимофею свои суждения о минувшей ночи. Она вроде прошла для меня не без пользы: уточнил, где и как встречался с Митрофаном в Сталинграде. Что касается религиозных убеждений, то думается, нет надобности разубеждать его, пусть молится небу и верит, что своими молитвами ограждает землю от ветровой эрозии, лишь бы не мешал местным хлеборобам понимать насущные задачи в борьбе за хлеб, за плодородие пашен. Мы беседовали, а не спорили. Да и какой смысл? Из снега кашу не сваришь…
Так или примерно в таком плане я собрался убеждать Тимофея, моего друга юности, собрата по комсомольской работе в довоенную пору, чтоб он не повторил ненужных выпадов против Митрофана, но в этот момент случилось непредвиденное. За нашими спинами послышался зов о помощи:
– Митрофаний!.. Батюшка, помоги, ограбили!..
Мы обернулись, и к нашим ногам припал старичок. Плечи трясутся, седая голова бьется о землю, руки тянутся к моим ботинкам.
– Батюшка… Мит… Мит… – Он обознался, считая, что перед ним Митрофан.
Мы подхватили его за плечи, подняли на ноги. Я охнул, ощутив в сердце обжигающую боль: на меня смотрели глубокие, как бездна, кричащие о помощи глаза отца моего друга по фронту политрука Ивана Ткаченко, погибшего на Мамаевом кургане.
– Филипп Иванович, что с вами?! – спросил его Тимофей.
Старик всхлипнул раз, другой, осмотрелся.
– А где Митрофаний?
– Здесь его нет, у себя.
– Не верю, дайте перекреститься на вас.
– Не надо, Филипп Иванович, не надо…
Я прижал его голову к своей груди и чуть не закричал: кто посмел грабить теряющего рассудок отца фронтовика…
Отдышавшись, старичок еще раз осмотрелся, узнал нас.
– Вечорась пришли в мою избу два мужика с бабой и младенцем. Выпили три бутылки. Баба передала мне на руки младенца и давай с одним мужиком лобзаться, потом со вторым, срамница… В полночь подняли меня. Лезь, говорят, в подпол за литровкой, которую припас на поминки сына. Нету, говорю, литровки, я непьющий. Баба схватила меня за ворот и об стенку головой. Мы, говорит, от Митрофания. Выкладывай деньги, которые припас на свечи. Завтра, говорю, после базара сам отнесу… Митрофанию. Продам корзинки и отнесу… Врешь, старый пес… И пошли потрошить мои манатки. Полезли на чердак за корзинками. Я за ними и… полетел с лестницы вниз головой. Очнулся, а их и след простыл. Вот и бегу к Митрофанию, как мне теперь быть-то? Хотел сыну хоть во сне пожаловаться, а он не пришел, эти супостаты не дали ему прийти ко мне…
На горизонте показался край солнечного диска. Замычали коровы в разных концах Рождественки. Где-то щелкнул бич пастуха. Тимофей посмотрел на часы.
– Пять часов, пошли в сельсовет.
– Зачем? – спросил его Филипп Иванович.
– Позвоним в район. Задержать надо твоих грабителей.
– Не надо. Над ними вся власть в руках Митрофания.
– Ничего, обойдемся без него.
И Тимофей взял Филиппа Ивановича под руку, зашагал с ним к сельсовету. Я последовал за ними. Последовал, не оглядываясь на дом с голубыми ставнями, чтоб вновь не вспыхнула обжигающая боль в сердце.
