Текст книги "Ожоги сердца (сборник)"
Автор книги: Иван Падерин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 45 страниц)
– А вторая линия?
– Вторая… Что дает заводу один рабочий, скажем регулировщик сцепления, если он закрепится на своем рабочем месте на пять лет? Из месяца в месяц будет возрастать его умение, через год-два он в совершенстве овладеет мастерством регулировки, в последующие три года его работа пойдет со Знаком качества, без внутризаводской доводки, – с гарантией. Экономический эффект выражен в этом графике…
Василий показал линию с цифрами по каждому месяцу.
– Афоня Яманов сдавал эти цифры на контрольный анализ в электронно-вычислительный центр завода. Противоречий не обнаружено. А вот экономистов убедить оказалось труднее. Никто не хочет взять на себя ответственность сказать «да» или «нет»…
Василий был уверен, что ему удалось убедить собеседников – каким путем должно расти качество автомобилей. Вроде электроника оказала ему неоценимую услугу. Ведь теперь везде полагаются на электронные «мозги». Но не тут-то было. Последовали вопросы:
– А что скажут по этому поводу на других заводах, а также хлеборобы и животноводы страны?
– Почему одним привилегия – автомобиль в рассрочку, другим – за наличные и жди свою очередь?
Поиск ответов на эти вопросы как бы приподнимал Василия Ярцева над самим собой. В самом деле, получился просчет – «гребу под себя» – позор!.. Надо признаться, что смотрел на дело повышения качества крутоярских автомобилей в узкую щель материальных интересов. Расти не только вглубь, но и вширь…
Кажется, именно это признание и хотели услышать от него собеседники. Но теперь ему надо было как-то оправдать друзей – авторов этого графика. Он готов был доказывать, какие они честные и заботливые, но в этот момент хлопнула дверь.
– Остынь, Василий, остынь. Разговорился, молчун, не остановишь.
Это Федор Федорович. Гости будто обрадовались его появлению. Вот ведь как бывает: один против двух – и не сдается. Такие пошли нынче парни от станков. Не потому ли закоренелые администраторы предпочитают отсиживаться в кабинетах или говорить с рабочими только с трибуны?
– Ну, как? – спросил Федор Федорович.
– Закругляемся, Федор, закругляемся, – ответил гость.
– Генеральный директор дважды звонил, волнуется.
– Можешь передать, тут досталось не только ему.
– Вижу, потому и пришел на подмогу, – сказал Федор Федорович, подмигнув Ярцеву: дескать, не робей, этого человека я знаю не первый год, он поймет тебя правильно…
Когда гости ушли, Ярцев попытался снова взяться за стамеску, однако ощутил дрожь в руках. С чего бы это? Неужели высказал что-то опрометчиво? Надо подумать. Главное, горячности не допустил: Федор Федорович вовремя подоспел. Волнение кончилось после того, как пошел разговор на равных. В натуре-то такие люди, оказывается, доступнее. Намекни на это ребятам – не поверят или скажут: «Так должно быть». Впрочем, суть не в том, как было и как должно быть, а в понимании, что к чему ведет.
Один за другим стали возвращаться ребята. Переглядываются, шутят, делают вид, будто ничего не знают о визите секретаря горкома и высокого гостя.
– Хитрить не умеете, друзья, – засмеялся Василий. – Садитесь, поговорить нужно…
До позднего вечера затянулся разговор. Не сразу услышали ребята стук в дверь.
– Вот на огонек зашел. – В дверях стоял Федор Федорович. – Я к тебе, Василий. Послезавтра бюро горкома, – сказал он. – Вместе с тобой приглашают и меня. Говорят, в твоем деле накопилось несколько тетрадей. Посмотрим…
2
Простучав костылем по ступенькам лестницы до второго этажа горкома партии, Ярцев прислонился затылком к стене вестибюля. В голове гудело и звенело так, словно в нее переместился пчелиный улей, встревоженный переменой погоды или борьбой с трутнями. Нет, это горком наполнен таким гудением. Прислонись еще ухом к стенке и услышишь десятки телефонных звонков, говор людей и треск пишущих машинок. Сюда со всего города стекается много дум и забот людских.
В коридоре второго этажа шумно. Только что закончилось какое-то совещание. Люди, толпясь перед приемной и кабинетами, еще продолжают выговариваться, доказывать друг другу то, что не удалось высказать и доказать в ходе совещания. Кто-то разбудил интерес к теме о моральных резервах человека. Небось Федор Федорович. Он чуть свет убежал в горком с охапкой журналов и газет. Вчера целый вечер озадачивал ребят вроде простыми вопросами, но попробуй ответить на них с ходу. Скажем: когда теряет силу моральный заряд? Чем подкрепляется утверждение веры человека в свои силы?.. В этих вопросах угадывается и ответ, но как и какими каналами надо идти к душе человека, чтобы восстановить энергию иссякающего в нем морального заряда, – дело сложное. Сложное потому, что нет на свете такого измерителя. Есть только постоянное требование – каждый человек нуждается в доверии. Без доверия и откровенности жить нельзя – душа пустеет, и руки опускаются. Все знают об этом, но не все считаются с такой особенностью человеческой натуры. Соревнуемся, берем обязательства искать и открывать неиспользованные резервы транспорта, техники. Говорим об экономии материальных ресурсов, а тех, от кого это зависит в первую очередь, если не забываем, то порой оставляем незамеченными. Негоже планировать большой сбор нектара, если у пчел крылья на износе и детка еще не окрылилась…
Так раскрывал вчера в общежитии свои думы Федор Федорович. Он хорошо знает пчеловодство и при разговорах о жизни людей любит подкреплять свои доводы примерами из личных наблюдений за пчелами, за пчелиными семьями.
Сегодня и здесь, в горкоме, речь идет об этом же. И слова, и целые фразы вроде перекинулись сюда из общежития. Все взволнованы и не могут утихомириться. Весь коридор гудит разговорами о моральных резервах.
Федора Федоровича не видно. Он, вероятно, задержался в каком-то кабинете, хотя предупредил, что перед началом заседания бюро будет в приемной первого секретаря. Однако при чем тут Федор Федорович? Видно, время продиктовало партийным работникам заботы о моральных резервах.
Прислушиваясь к людскому говору. Василий медленно продвигался к приемной. Толпившиеся в коридоре люди, поглощенные разговором, не обращали внимания на человека с костылем, поэтому Василию пришлось кого-то тронуть за плечо, кого-то просто попросить посторониться. Неожиданно над всеми возвысилась голова и плечи Шатунова. Он, как волнорез, грудью прокладывал себе путь, перекрывая общий шум зычностью голоса.
– Голову надо иметь на плечах, а не вилок капусты! Голову… – отчитывал он кого-то на ходу.
Жемчугова с ним не было. Отшатнулся тот от него, и, кажется, навсегда. Но Шатунов и в одиночестве не терял веру в себя, в свои силы. Не отступишь перед ним – стопчет.
– А ты что тут с костылем? – спросил он, наткнувшись на Василия Ярцева.
– Вот вызвали на бюро…
– Показуха… В страдальца играешь?
Василий промолчал. Приглох и говор в коридоре. Здесь только что толковали о моральных резервах в человеке, и вот – нате вам – всадил ржавый гвоздь в самое темя, хоть не дыши. Люди смолкли от стыда за Шатунова, а он поднял голову еще выше…
Постепенно в коридоре установилась тишина. Василий заглянул в приемную. Федора Федоровича там еще не было. Решил подождать, присел на стул против открытых дверей. Минут за пять до начала заседания бюро горкома появился генеральный директор автозавода.
– Здравствуйте, – сказал он тихо и, чуть сутулясь, прошел в приемную к столу, чтоб сделать отметку о своем прибытии, затем остановился возле большого шкафа. Похоже, его угнетал высокий рост, и поэтому он старался встать в сторонке.
Кто-то из сотрудников горкома предложил ему стул, но он, взглянув на свои часы, пожал плечами: дескать, некогда сидеть, пора начинать. И в эту же минуту распахнулась дверь кабинета первого секретаря.
– Прошу, заходите, товарищи, – послышался оттуда басовитый голос.
Приемная быстро опустела. Последним в кабинет секретаря горкома вошел генеральный директор.
– По своим часам живет, – заметил вслух Василий Ярцев, входя в приемную. Следом вошел Федор Федорович.
– Экономный, – односложно отозвался сидящий за столом инструктор горкома, в обязанности которого на этот раз входило следить за порядком в приемной и отвечать на звонки.
– Я по делу Ярцева, моя фамилия Ковалев, – представился ему Федор Федорович.
– А где сам Ярцев? – спросил инструктор.
– Вот он, перед вами, с костылем.
– С костылем, а пришел раньше на целый час.
– Боялся опоздать, – объяснил Василий.
– Пройдите в комнату ожидания, через часик вызову, – предложил инструктор, поглядывая на двери кабинета первого секретаря. Там уже началось заседание, и в приемной должен быть порядок, без лишних разговоров.
Кабинет инструкторов орготдела в часы заседаний бюро горкома называли комнатой ожидания. Там стояли три стола с телефонами, перед каждым кресло и несколько стульев по бокам. Когда сюда вошли Федор Федорович и Василий Ярцев, свободных мест уже не было. Орготдел вообще пустым не бывает. Ярцеву уступили место в кресле за передним столом. Рядом примостился Федор Федорович.
Телефонные звонки, запросы, ответы, шелест развернутых газет, перекидка фразами из угла в угол… Какое-то время Василий не мог уловить суть разговоров. Мысленно он уже в который раз видел перед собой членов бюро горкома, вставал перед ними, отвечал на вопросы, давал объяснения, старался доказать: «Не лишний я в партии, не лишний». И тут опять показался Шатунов. Он заглянул в дверь и скрылся. Опоздал к началу заседания бюро или просто решил еще раз показать себя: «Вот я какой, никогда не унываю».
Теперь Василий слышал только громкий стук учащенного пульса в висках. Вспомнились слова Шатунова: «Показуха… В страдальца играешь?» И сердцу стало тесно в груди. Так и хотелось разломить костыль на больной ноге, чтоб болью заглушить тревожные думы.
«Возьми себя в руки, Василий, возьми», – уговаривал он себя, поскрипывая зубами.
На плечо легла рука Федора Федоровича:
– Не превращай зубы в песок… Шатунов не знает, куда метнуться: генеральный прочитал все тетради по твоему делу.
Василий не поверил своим ушам. Кому пришло в голову дать какие-то тетради на чтение генеральному директору? У него вон какая махина забот. Каждая минута на счету. По нему горожане уже сверяют свои часы каждое утро. Появился он на площади перед управлением завода – переводи стрелки: без пяти восемь. Управлять таким заводом вразвалку равнозначно отказу от веры в завтрашний день. Туда надо входить подготовленным, без потери времени, отпущенного на сегодня. Разгильдяям там нечего делать…
Тут же Василий уличил себя в подражательстве: каждый раз садился за руль подготовленной к испытанию машины точно по графику, минута в минуту, и разглядывал дефекты вроде не своими глазами, будто у него появлялось какое-то второе зрение – не свое, не материнское, а чужое. Чужое ли? Нет, оно такое же чужое, как собственная голова на плечах…
Постой, погоди, Василий, ты, кажется, уже собрался смотреть на жизнь глазами генерального директора. Еще шаг, другой – и найдешь в нем что-то родственное, начнешь напрашиваться в сыновья. Отцы умеют защищать сыновей, но тут тебя ждет разочарование. Вспомни, ведь ты знаешь, как он строг к своему родному сыну.
…Приехал на завод молодой специалист, только окончивший электротехнический институт. Приехал с направлением Министерства высшего образования, но без диплома. По существующим тогда правилам диплом он мог получить лишь после года работы на том предприятии, куда направлен. Приходит парень в отдел кадров, затем к начальнику электротехнического цеха. Там смотрят – сын генерального директора! И назначили его на инженерную должность. Затем решили позвонить отцу: так-то и так, инженером будет работать ваш сын. А тот чуть телефон не разнес:
– Кто вам дал право принимать на такой завод человека на инженерную должность без диплома?! Я накажу вас! Сын должен год работать рядовым электриком или слесарем. До свидания…
Прошел год. Сын получил диплом, и только тогда отец разрешил перевести его на инженерную должность.
Вот и прикинь, Василий Ярцев, как тебе достанется от него сегодня на бюро горкома. Единственному сыну поблажки не дает, а таких ярцевых у него на заводе тысячи.
– Кто все-таки навязал ему тетради? – спросил Василий, повернувшись к Федору Федоровичу.
– Никто не навязывал, он сам попросил у секретаря горкома. Думаешь, завод входит в ритм, так теперь ему все побоку?
– Не думаю, – качнул головой Василий.
– Тогда прислушайся, о чем тут идет речь.
– …Критика, она, брат, тоже потребность здорового коллектива. Раз человек сделал критические замечания, значит, его заботит общее дело. Но если его повторное выступление осталось без внимания, то соседи по работе окончательно замкнутся: молчи больше, за умного сойдешь.
– …Человеку трудно быть в коллективе незамеченным. Он старается проявить свои способности, а его не замечают… Вот вам еще один канал к моральным запасам…
Василий придвинулся ближе к Федору Федоровичу и собрался спросить шутя, чтоб отвлечься от грустных мыслей, навеянных встречей с Шатуновым: «Это крылья или уже нектар?» – но к столу подошел один из собеседников и до боли тоскливым голосом заговорил:
– Вот мне всю жизнь твердят: должен, должен… И никак не могу дождаться, когда скажут: ты уже исполнил свой долг на Магнитке, на фронтах Отечественной войны, на стройке гидростанции и автозавода, но и сегодня твой ум, твои руки, твой опыт нужны коллективу, ты нужен нам… После таких слов – я нужен! – и на старости лет помолодею, окрылюсь на любое дело…
Федор Федорович нахмурил брови, к уголкам глаз сбежались такие глубокие морщинки, что казалось, именно в эту минуту он постарел лет на тридцать. Да, и ему вроде не удалось испытать такого счастья – услышать: ты нужен нам, Федор Федорович, нужен такой, какой есть! Тоже ведь постоянно напоминают – должен, должен… И все же не за себя он сейчас переживал. Он думал, как ответить этому товарищу…
Раздумья прервал инструктор горкома:
– Ярцев и Ковалев, слушается ваш вопрос, входите.
– Пошли, – вставая, сказал Федор Федорович.
3
На площади перед горкомом зябли друзья Ярцева – Афоня Яманов, Володя Волкорезов, Рустам Абсолямов, Витя Кубанец, Ирина Николаева и еще четверо ребят – соседей по общежитию. Они могли бы укрыться от сквозняка за оградой строящегося Дворца культуры, но никто не мог оторвать глаз от окон ярко освещенного кабинета на втором этаже горкома. Стояли и смотрели как завороженные. Если бы кто-то один тронулся с места или пожаловался на холод, того тут же ждал приговор – казнить презрением. Всем казалось, что именно в этот час Василий Ярцев стоит перед членами бюро, забыв про боль в ноге, – его характер они хорошо знали, – значит, никто не должен уходить. Выстоять и тем доказать, что его судьба далеко не безразлична для каждого из них…
Стоят полчаса, час… Следят за движением теней на занавесках окон. Изредка занавески покачиваются: кто-то входит в кабинет или уходит. Перед средним окном надолго застыла тень человека. Стоит как вкопанный, без единого жеста. Неужели так долго заставили стоять Василия? Нет, это кто-то высокий, чуть сутуловатый. Рядом с ним выросла тень какого-то подвижного человека. Потом вдоль всех окон прошла широкая тень. Еще минута, и на занавеске среднего окна четко вырисовалось очертание костыля, поднятого над головой.
– С ума сошел! – вырвалось у Ирины. Ей показалось, что Василий пустил в ход костыль. Метнулась к подъезду.
– Погоди, Ирина, – остановил ее Афоня Яманов. – Это он от радости вскинул костыль. Ведь видела: он подходил к секретарю горкома, наверняка за партбилетом подходил. Как тут не вскинуть костыль!..
Приехал сюда, на площадь перед горкомом, и Григорий Павлович Черноус. Приехал на автобусе еще полчаса назад, остановился за спинами ребят и тоже следит за окнами кабинета первого секретаря горкома.
– А зачем же их еще задержали там? – не могла успокоиться Ирина.
– Подождем немного, по дороге расспросим, – ответил ей Григорий Павлович.
Прошло еще полчаса. Наконец Василий и Федор Федорович показались на ступеньках крыльца. Ребята бросились к ним. Григорий Павлович подогнал автобус к подъезду.
– Садитесь, поехали!
– Нет, стоп! – Василий протестующе взмахнул костылем. – Пойдем пешком. Так, Федор Федорович, или не так? На одной ноге допрыгаю, попробуйте обогнать.
– Тебя и меня сегодня никто не обгонит. Однако до Крутояра добрых пятнадцать километров.
Несколько минут ехали молча, не зная, с чего начать разговор. Вроде бы и так все ясно.
Ирина выбрала место за спиной Василия, рядом с Федором Федоровичем.
– Почему так долго держали вас? – спросила она тихо, но так, чтобы услышал Василий.
Тот с улыбкой обернулся:
– Тебя заморозить хотели.
– Ну что ты, Василий? – подхватил Рустам Абсолямов. – Как мы могли замерзнуть, когда тебе жарко было.
Василий, посерьезнев, задумался. Как рассказать друзьям о том, что было там, в кабинете первого секретаря горкома, что он пережил, если еще ничего как следует не улеглось в голове? Ведь ему действительно довелось сегодня увидеть Федора Федоровича глубоким стариком, затем вдруг помолодевшим и бодрым, каким, вероятно, тот был сорок лет назад – в первый год своей жизни в рядах партии коммунистов… Как передать тревогу и озабоченность генерального директора, когда он слушал выводы партийной комиссии горкома? Таким его никто не видел даже в самые напряженные дни наладки и пуска конвейерных линий завода. О чем он говорил, Василий не решится пересказывать, – это будет выглядеть бахвальством, но мысль о том, что нельзя разрушать в человеке веру в свои силы и способности, веру в цели и идеалы заводского коллектива, надо непременно напомнить. И секретарь горкома поддержал генерального директора. Он даже подчеркнул, что плотины и заводы мы научились возводить и поднимать быстро и хорошо, а человека?.. Нам никто не разрешит забывать об этом. Время диктует такие требования.
– Вот что, друзья, – помолчав, сказал Василий. – Сегодня у нас радостный и немножко грустный день. Радостный – сами понимаете почему, а грустный… Федора Федоровича отзывают из нашего общежития. Завтра открывается целый комплекс на три тысячи мест, с комбинатом бытового обслуживания, с библиотекой и залами для технической учебы и массовой работы. Туда нужен такой наставник. Генеральный директор так и подчеркнул: там нужен коммунист Ковалев Федор Федорович. И секретарь горкома и члены бюро согласились с этим предложением.
– А сам Федор Федорович согласен? – спросил Володя Волкорезов.
– Это несправедливо! – возмутился Рустам Абсолямов.
– А мы как же? Федор Федорович, не соглашайтесь! – взмолился Афоня Яманов. – Или берите нас с собой…
Впереди замаячили белокаменные корпуса Крутояра. Федор Федорович попросил остановить автобус, прошел вперед к кабине и, повернувшись ко всем, сказал:
– Спасибо, друзья, спасибо. – Глаза его заискрились, вот-вот слезы радости покажутся. – Теперь я согласен пройтись с вами по Крутояру пешком. Поговорить надо.
– А как же Василий?
– Он сейчас окрылен. Только смотрите, чтоб костыль не забросил и гипс не размолотил.
Василий вышел из автобуса первым, набрал полную грудь воздуха, гулко передохнул и размашисто зашагал вперед. Только бы не поскользнуться, только бы не брызнула кровь из прикушенных губ… Если бы тут встретился лицом к лицу Шатунов, что бы он сказал? Вот как надо играть в страдальца!..
Теперь Василий ясно ощутил: в нем что-то перевернулось. Перевернулось круто, с какими-то еще не изведанными импульсами в сознании, как в момент переполюсовки генератора автомобиля, когда стрелка амперметра лихорадочно мотается между плюсом и минусом. Что она показывает – зарядку или разрядку, – не поймешь. В таком случае открывай капот и, не останавливая двигателя, проверяй клеммы, которые искрят на массу – минусуют, и закрепляй контакты на подзарядку.
До сих пор ему казалось, что он жил и работал, как все сверстники. И приехал сюда, на Крутояр, чтобы не отстать от жизни, не оказаться на обочине, в стороне от магистральной дороги молодежи в новейшую технику. Ему нужны были знания, его тянула сюда романтика стройки. Здесь он испытывал себя, свои способности одолевать трудности ради самоутверждения в жизни. По своей воле, по своему разумению выбрал себе друзей. Порой у него под ногами качалась земля, весь Крутояр. Были сомнения, промахи, колебания. Однако, переосмыслив прошлое и уловив главную линию сегодняшнего разговора в горкоме партии, где было четко сказано – ты не лишний, а это значит – нужный человек в партии, – он понял, что приспела пора искать и открывать в себе то, что не успел открыть раньше. Ведь ты нужен друзьям, коллективу завода. Член партии не имеет права топтаться на месте. Не жди осуждений со стороны, иначе убьешь веру в свою совесть.
4
– Отец вчера внимательно наблюдал за тобой, – сказала Ирина.
– Где? – спросил Василий.
– Понравилось ему, как ты выступал на партийном активе. Заботливый, говорит, и смелый парень. Президиуму, оказывается, больше всех досталось от тебя, а он тоже там сидел.
– А я благодарен твоему отцу за выступление на бюро горкома и… за тебя. Ты же молодец – диплом защитила!
– Не перехвали… Хваленые быстро портятся.
– Дальше портиться некуда, если оказалась под моей рукой вместо костыля.
– Василий…
На глаза Ирины навернулись слезы. Ей было и радостно, и обидно. Радостно, что Василий Ярцев остался таким, каким она встретила его в Переволоках, обидно, что он еще не верит ей.
Они остановились на самом гребне Крутояра. Отсюда видно и море, и Жигулевские горы, и завод, и белокаменный город. Слышно, как рокочут волны – «ух-ходи», но берег не качается, не вздрагивает. Перед кручей поднялась стена из стальных шпунтов.
Вдоль набережной, по свежему асфальту пронеслась целая кавалькада удивительно быстроходных автомобилей, покрашенных в разные цвета, – живая радуга на асфальте. Это испытатели обкатывают новую модель машины, которой дали красивое имя – «Лада»! Нет, не обкатывают, а устроили парадный выезд. В честь кого? Вот они развернулись, одновременно дали несколько прерывистых сигналов приветствия. Подрулили к самому гребню Крутояра и остановились.
– Смотри, смотри! – вдруг обрадованно воскликнул Василий. – Стрижи на отвесном обрыве гнездиться собираются…
– Твоя правда, – послышался за спиной голос Федора Федоровича, – на зыбком берегу их не прилепишь, знают, где надо вить гнезда.
Тольятти – Москва
1970—1973
