Текст книги "Ожоги сердца (сборник)"
Автор книги: Иван Падерин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 45 страниц)
Между тем столбы дорожной пыли, покружив над вспаханной поймой, куда-то исчезли, будто растворились в желтеющей дали горизонта. Смотрю на пойму, а перед глазами то появляется, то исчезает лицо той Кати-трактористки, которая покоряла нас красотой улыбчивых губ, загаром пухлых щек, колючестью речей и резкостью жестов. Гордая недотрога Катя – Ковыль… Что делают годы! Годы ли? Сколько морщин и седин прибавили ей заботы после того, как на этой пойме не стала расти трава. Ее младший брат Алексей Иванович Беляков был в моем батальоне, погиб в Сталинграде, на Мамаевом кургане, в октябре сорок второго. И отец погиб где-то под Москвой в декабре сорок первого. В те годы она была секретарем райкома комсомола, поднимала подростков, стариков и старух на полевые работы и ухаживать за скотом. В райкоме появлялась только в дни заседания бюро, два раза в месяц, в другие дни и ночи ее можно было найти в ремонтных мастерских МТС или в поле за рычагами трактора, учила мальчишек и девчонок любить землю и работать на ней. В конце войны ушла с комсомольской работы на хозяйственную, стала директором МТС. Весной в победный год допустила вынужденную вольность – в некоторых колхозах зоны МТС разрешила сев зерновых по невспаханным полям по стерне. Зяби было мало, и весенняя вспашка затягивалась. Не оставлять же землю пустой, незасеянной. Что скажут фронтовики, вернувшись домой? Эх вы, беспомощные бабы… Получилось вроде очковтирательства: вспахано столько, а засеяно в три раза больше. Строгий выговор записали. Благо посев по стерне дал хороший урожай и пшеницы и ячменя, только овсы задавили сорняки, но строгое взыскание списали. Сколько таких списанных и несписанных выговоров оставили свои росчерки и узелки на ее памяти, на сердце, на лице…
Нет, не буду больше бередить ее душу расспросами. Надо затеять какой-нибудь пустячный разговор.
– Катя, – сказал я не оборачиваясь, – в футбольной команде ЦДКА был наш земляк, отличный форвард Всеволод Бобров.
– Не хитри, Сергеев, – резко оборвала она мою затею, – мы находимся в полосе черных бурь… Дай выговориться, иначе разревусь…
Она повернула меня за плечи к себе лицом. В глазах у нее появилась строгость и требование: слушай меня внимательно, если хочешь понять мои думы и заботы. Этот взгляд заставил меня вспомнить беседу с секретарем райкома партии о последствиях черной бури.
…Весна шестьдесят пятого года выдалась в Кулунде редкостная. Уже во второй половине апреля по вспаханным гривам появились вихревые столбы пыли. Земля теряла влагу. Хлеборобы решили поправить дело ранним севом. Своевременная задержка влаги в почве гарантирует урожай даже в засушливое лето.
Посеяли хорошо и вовремя. Стали ждать всходов. Ждали и дождя. Лишь бы один, хоть небольшой.
Вскоре зазеленели густые, ровные всходы яровых. Вот теперь нужен дождь, дождь. Пусть пролетный, проходной – и тогда наверняка сто пудов с гектара.
Но дождя все не было, а солнце все жарче и жарче палило землю. Ждали дождя с северным ветром – не пришел. Ждали с западным – тоже не пришел. Подул восточный – и снова суховей, без росинки. Наконец засвистел южный, порывистый, теплый. Появились тучи. Вот-вот брызнут живительной влагой. Опустились низко, с лохматыми метелками по бокам. И опять ни капли. Ушли быстро, как настеганные. Вслед за ними откуда-то с юга медленно наползала огромная, черная как ночь… Ну теперь наверняка ливень, быть может, с градом. Пусть с градом, не так уж страшно: всходы еще низкие, поправятся, лишь бы влага в почве появилась. Кулундинская пшеница, конечно, боится града. Черная туча повисла над Кулундой надолго. Черный мрак с ветром.
Потерялись границы дня и ночи. В избах зажгли лампы. Солнце скрылось на сутки. Пошли вторые. Скот сбежался к дворам. Мычат коровы, блеют овцы, ржут лошади, укрываясь за стенами скотных дворов и сараев. Такого еще не было здесь: черная буря…
Посветлело на исходе вторых суток. Посветлело лишь в небе, а на земле и в душах людей стало мрачнее мрачного. Черная буря. Что она наделала! Зеленеющие поля будто исчезли, утонули в черноте. По ним ползла барханами пыль. Выросли сугробы пыли на улицах, перед домами, перед полезащитными посадками. Белые стволы березок почернели, будто обуглились. Черный войлок лег на землю и переползал с полей на пастбища, на сенокосные угодья. Вся степь, как ошпаренная кипятком, стала пятнистой, облезлой, и все надежды на урожай рухнули. Такого удара стихийных сил природы кулундинцы еще не испытывали. Удар в самое уязвимое место, и в такой момент. Ни хлеба, ни трав…
Лишившись зеленого покрова, степь задышала под солнцем жаром. В тени тридцать девять градусов, в почве до пятидесяти. Пересыхают водопои. Надо спасать скот…
Екатерина Ивановна принимала личное участие в перегоне скота в район Барабинских болот, в поймы левобережных притоков Оби и насмотрелась до слез на горестные картины.
Коровы, чутьем угадав, где они могут найти корм и спастись от зноя, днем и ночью спешили в ту сторону. Глаза налились кровью, озверели – сторонись, растопчут. Не останавливались и перед реками. Ветер, волны, одни рога торчат над водой. Тонут, но ни одна не поворачивает назад.
Треть стада потеряла на перегонах жвачку – желудок, опустошен, наступает полное истощение. Падает буренка на колени перед кустом, и дотянуться до зеленой ветки нет сил, а если дотянется, то прихватить не может губами, язык одеревенел. Большие тоскливые глаза тускнеют и наполняются слезами. Умирает доброе животное с надеждой на твою помощь, а ты не знаешь, куда прятать себя от этого гаснущего взгляда. Бычков резали без раздумий, а к стельным и молочным подходить больно было, сердце прихватывало.
Смотреть на гурты овец и баранов в дни перегона было еще горше: сбиваются в сплошные овчины и, потеряв направляющего, начинают кружиться мельничными жерновами, мнут слабых, ревут. На переправах через реки к парому не подгонишь, или ринутся в воду и опять сбиваются в сплошной косяк. Никакими силами не спасешь.
Ошалелые ветры и зимой не унимались, оставили пашни без снежной шубы, выскребали, зализывали борозды до блеска, не за что зацепиться снежинке. Затем, вот уже которое лето, горячие вихри вместе с жарким солнцем отбирают у озимых и яровых и без того скудные запасы влаги, а на гривах вспаханная почва превращается в золу. Многие тысячи гектаров пашни списываются погарными актами. Вся надежда теперь на засухоустойчивые сорта зерновых, которые выращиваются под защитой сохранившихся лесных полос…
– Вот так, – заключила Екатерина Ивановна, поведав о своих переживаниях. – А ты удивляешься, откуда столько морщин на моем лице. И косы срезала, чтоб не туманились в глазах сединой.
К уголкам глаз сбежались густые морщинки.
– Отменно красивые были у тебя косы, – польстил я, чтоб вернуть ей хорошее настроение: ведь женщины любят вспоминать свои девичьи годы.
Она улыбнулась.
– Были… Бывало, в войну расплету их, откину на соседнюю подушку веером и вспоминаю. Любил прикасаться к ним щекой один красивый и ласковый человек.
– Кто же?
– Не перебивай, доскажу – узнаешь… Мягкие, шелковистые косы. В них он готов был задохнуться. Во сне улыбался какой-то своей радостью. Потом рассказывал: «Косу твою сплетал и расплетал своим дыханием». Даже в день разлуки просил не срезать косы без его согласия. В письмах с фронта наказывал: «Не срезай всем на зависть и жди». Ждала… Откину косы на соседнюю подушку и думаю: дождусь ли? Дождалась… похоронку. В танке сгорел… И стала бояться своих кос: руки сами затягивали их на шее. Однолюбка, думала, задушусь…
– Ммм, – промычал я, не зная, что сказать.
– Не накинула, а срезала, не осуждай.
– Не осуждаю… и успел догадаться, как ловко ты обвела нас вокруг пальца, озорница, когда приезжала на бюро с танкистом.
– Долго догадывался.
– Но ведь ты тогда назвала его двоюродным братом.
– Заметила, как вы все зло смотрели на него, пошла на такую хитрость. И в загс тайком сходили.
– Озорница, – повторил я.
– Молодость без озорства – что птица без крыльев. Любопытно было до огня добраться, искру ревности из ваших глаз высечь и погасить.
– Когда и где он погиб?
– В мае сорок второго, под Севастополем.
– Знаю многих севастопольцев, могу выяснить подробности и написать тебе, – предложил я свою услугу. – Скажи только его имя и фамилию.
Она потускнела:
– Не береди душу моего второго мужа.
– Ревнивый?
– Нет, инвалид войны. Там же, в Севастополе, ногу оставил…
Мне стало стыдно за глупость вопроса – «ревнивый», я попросил прощения.
– Бог простит, – шутливо ответила она, – только вот он, бог-то этот, не дает нашим степям передышки от пыльных бурь и суховеев. Непослушный, потому без его ведома сами решили заслоны строить перед каждым полем.
– Активная оборона была тактикой мелких штурмовых групп в боях за Сталинград, – пришло мне на ум подсказать ей. И не случайно: слушая ее, я мысленно много раз возвращался в круговорот адского огня уличных боев в Сталинграде, вспоминал боевых друзей, кулундинцев, их огнестойкий характер.
– Не знаю я твоих тактик, но читала и в кино видела, как эти штурмовые группы остановили полки Паулюса, потом перешли в наступление. – Екатерина Ивановна посмотрела на часы. – Ладно, пора двигаться. Пересаживай детей в мою машину. До полуденного зноя надо успеть проскочить в новоключевские перелески, к озерам, иначе замаются в жаркой степи.
– Пусть закаляются, – ответил я.
– Только без ожогов, – заметила Екатерина Ивановна, – покажу им и зеленые островки нашей земли, и те участки, где, как ты сказал, мы ведем «активную оборону».
Она поверила в какие-то свои убеждения, и ее лицо оживилось. И опять память вернула меня в Сталинград, затем к видению зеленых трав на пойме в былую пору.
3
В засушливую пору машины ходят по степи напрямик, от базы к базе без объездов. Болотистых мест не стало, высохли. И наш газик пересекает степные просторы тоже прямыми «дорогами». Нестерпимая жара, зной и пыль. Пыль на дорогах, пыль на полях. На дорогах серая, удушливая, на полях – черная, с полынной горечью и соленая: где-то боронуют солонцовые почвы…
Екатерина Ивановна, пригласив Наташу и Максима в свою «Волгу», уехала в Новые Ключи. Там можно искупаться в двух озерах – соленом и пресном, а я решил завернуть на Никольскую гриву, где мною были посажены крохотные березки, полтора десятка. Посмотрел, подержал в ладони истосковавшуюся по влаге листву уже взрослых берез. Правда, уцелели не все – лишь третья часть. Их соседки слева выстроились длинной лентой и, как мне показалось, были более сильными. Моим, вероятно, не хватало своевременного ухода. Сначала война долго задержала на фронте, затем я застрял в Москве. Но радовался больше всего тому, что здесь, у зеленой ленты березок, с северной стороны вызревала хоть не очень хорошая пшеница, но куда лучше той, что изнывала невдалеке на широком и открытом поле. Яровые набирают силу – пошли в трубку, озимые – в колос. Теперь они тут, как солдаты в крепости, выдержат любые удары засухи. Между березок зеленеет отава. Первая трава уже скошена. Люди собирают каждую травинку в копны. К осени будут снимать второй урожай травы. Раньше в Кулунде никто не думал о двух укосах, хватало одного – первого, а на отаве пасли скот до глубокой осени, до снега.
За перелеском встретился директор совхоза Иван Яковлевич Рожков. Он шел вдоль борозды в белой рубашке, которая от пыли стала серой. Голова седая, ни одной темной волосинки, брови тоже белые. В сороковом году он был механиком МТС, молодой, чернобровый инженер. Помню, с какой горестью он расставался со своим смолистым чубом перед отправкой на фронт. Вернулся с фронта в сорок третьем после ранения, как он говорит, с редкими сединками на висках, а в последние два года – сплошняком, «противосолнечную защиту приобрел».
– К жатве готовишься? – спросил я для начала.
– Вот смотрю подготовку поля к прямому комбайнированию. Окос сделали хорошо, но в борозде, видишь, оставили клочки неподкошенной травы. Жнейка не взяла, значит, надо вручную прокосить и убрать.
Он кивнул в сторону перелеска. Там почти у каждой березки копошились люди – заготовители веточного корма и сена. Скота в совхозе много, и сейчас все работники заняты обеспечением его зимовки.
– Дня через три перебросим силы на Чановские озера, косить камыш, – сказал Иван Яковлевич.
– А не поздно? – спросил я, зная, что многие колхозы давно послали бригады косарей на озера.
– Нет, – ответил Иван Яковлевич, – камыш в наших делянках еще не выбросил метелку, косить нельзя, горький.
– Ну, а как с урожаем зерновых?
– Урожая нет, но семенной фонд соберем. Та пшеница, что вынесла такую засуху, на другой год обязательно хороший урожай даст. Закалилась, и каждое зерно приобрело такие качества, каких нет в выращенных в более благоприятных условиях. Так что это золотые для нас зерна. Быть может, вот так само собой появится новый сорт кулундинской засухоустойчивой.
Иван Яковлевич сказал, что еще до войны вынашивал мысль о создании особого сорта засухоустойчивой кулундинской пшеницы.
Умный, деятельный человек. Походить бы с ним сейчас по полю, но жара и зной действуют на меня нещадно. Мы прощаемся. Но я еще долго вспоминаю его слова: «Кто хочет добиться хорошего и постоянного урожая пшеницы в Кулунде, тот должен отстаивать каждую березку, каждое дерево, как солдат боевое знамя в огне сражения».
Прохлада ждала нас перед Новыми Ключами, в старинных березовых рощах, выращенных первыми поселенцами Кулунды в конце прошлого века. Перед глазами открылся лесной массив, правда, не очень обширный, но в нем всегда чистый влажный воздух. Огромные, раскидистые березы, высокие тополя, густой кустарник. В родниках светлая холодная вода. Есть ягоды: смородина, черемуха, на полянках – земляника, клубника, костяника.
Жадно смотрю вперед, выискивая глазами кратчайший путь к месту, где можно глотнуть чистого влажного воздуха; там где-то притаилась машина Екатерины Ивановны. Наташа и Максим небось уже катаются по траве.
И вдруг поперек нашего пути стеной поднялась черная мгла. Она ползла вдоль дороги.
– Неужели опять черная буря?
Шофер повернул машину налево, стал объезжать мглу. Из мглы доносился гул гусеничного трактора. Нет, я не мог не остановиться, не посмотреть на тракториста. Что за человек? Как он выносит такую жару у горячего двигателя, чем он дышит в этой пыли?
Заехали вперед, поставили машину поперек пути трактора. Тот остановился. Из клубящейся мглы, как привидение, появился человек. Здоровенный и точно обугленный. Лицо, комбинезон, фуражка, сапоги одного цвета – бурые. В руках увесистый монтировочный ключ. Заглянув под капот двигателя, тракторист подошел к нам, поблескивая белками глаз и ровным рядом крупных и крепких зубов. Я даже не поверил, что он улыбается. Присмотрелся. Нет, не ошибся. На молодом безусом лице улыбка.
– Пить захотели? – спросил он пересохшим голосом. Мне показалось, что ему доставляет удовольствие посмеяться над нами.
– Нет, спасибо, – ответил я. – Можем сами угостить свежим огурцом.
– Огурцы у меня свои есть. Тут уже дважды ко мне подкатывала одна «Волга». Радиатор у нее кипит, воду просит…
Слово за слово, и мы поняли друг друга. Но разводить долгий разговор я не мог, не имел права: парень не заглушал двигатель и тем давал понять, что ему некогда лясы точить.
Это Захар Перегудов. Ему девятнадцать лет. На тракторе работает третий год. Осенью идет в армию. Перед призывом перебрался на гусеничный трактор – танкистом хочет стать. Здесь он ведет междурядную обработку прошлогодней посадки полезащитного кустарника. Сегодня работает вторую смену без отдыха – не пришел сменщик, а дело надо закончить. И так уже запоздали. Это, так сказать, закладка урожая на будущее.
– Как же без отдыха и на такой жаре? – спросил я.
– Ничего, – ответил он, – выспаться успею, а насчет жары – дело привычное. Дед и отец всю жизнь здесь хлеборобили…
Он легко и быстро вскочил на трактор. И снова заклубилась над полем пыль.
Мы повернули на дорогу, ведущую прямо к селу Новые Ключи.
Вот бы где-то здесь, на перекрестке степных дорог, среди хлебных полей, подумалось мне, и воздвигнуть величественную скульптуру хлебороба.
До войны я знал Перегудовых. Михаил, Андрей, Петр – знатные хлеборобы Кулунды. У каждого были сыновья, дочери. Два сына Петра Перегудова – комсомольцы братья-близнецы Илья и Захар ушли на фронт в составе батальона, сформированного из комсомольского актива района. Помню их по рейдам на лыжах в лесах Подмосковья, по суровым боям под Касторной, затем в Сталинграде, где погиб Захар, а Илья дошел с нами почти до Берлина и пал при штурме Зееловских высот: вслед за знаменосцем полка Николаем Масаловым и Владимиром Божко он вел за собой штурмовую группу. Гвардии старший сержант Илья Петрович Перегудов был срезан пулеметной очередью из дота. Хоронили мы его после взятия Дальгелина в братской могиле южнее Зеелова. После его прах, вместе с другими героями штурма Зееловских высот, был перенесен в Берлин, в Трептов-парк, над которым теперь возвышается монумент Воина-освободителя.
Тракторист Захар Перегудов, с которым только что повстречался, чем-то похож на Илью Перегудова, но ему всего лишь девятнадцать лет. Он ровесник моей старшей дочери, которая родилась после войны. Кто же отец Захара?
Обращаясь к шоферу, я повторил этот вопрос, назвав всех Перегудовых по имени и отчеству. Шофер тоскливыми глазами посмотрел на меня и ответил:
– Из старых Перегудовых, а также твоих ровесников мужского пола никого не осталось…
– Как? – вырвалось у меня.
– Так, всех война смахнула. Всех без остатка.
Шофер сказал это так, что я готов был вырвать из его рук руль и развернуться обратно. Машина встала. Оказывается, моя нога успела нажать на тормозную педаль. Мотор заглох. Сидим молча. Я снял кепку, обнажил голову и шофер. Правильно сделали: нельзя въезжать в село Новые Ключи без поклона, не обнажив головы…
– От кого же родился Захар?
– Не знаю… Это младшая сестра Ильи Перегудова родила сына Захара, зарегистрировала его по своей девичьей фамилии. Зарегистрировала, чтоб сохранить в селе фамилию Перегудовых… А муж ее, то бишь вроде отец Захара, пустым человеком, дармоедом оказался. Захар не признает его отцом, и если тот появится в селе, он, наверное, помнет ему ребра. Мать вышла за другого, сейчас он работает бригадиром тракторной бригады. От него у матери Захара дочка и сын растут – сестра и брат Захара, только фамилия у них не Перегудовы, а Паршевы…
«Каких хлеборобов вырубила война, – подумал я. – Каким словом можно утешить их жен и матерей?! Нет таких слов, одна боль в груди. Сибирь, Сибирь, как много ты внесла в фонд Победы».
– Посчитай, ни одного двора в нашем краю не найдешь без похоронок или без инвалидов. Черновы, Вороновы, Ларины… Антон Чернов – герой Халхин-Гола – с тремя братьями и двумя сыновьями ушел на фронт, и никто не вернулся. Все погибли…
– Сибирь, Сибирь, – снова выдохнул я.
Мы тронулись тихо, не спеша, с обнаженными головами.
4
Незабвенный художник слова Михаил Пришвин назвал лесные озера глазами земли. Такие глаза есть и в Кулундинской степи. Здесь перед селом Новые Ключи голубеют два озера. Симметрично расположенные по обе стороны узкой гривы, напоминающей переносье, они действительно похожи на глаза какого-то великана, положенного навзничь среди степи, и он смотрит в небо не моргая. Один «глаз» – пресноводное озеро – закрывается на зиму снегом и льдом, а второе – соленое – в морозные дни лишь туманится, но не замерзает.
Сюда в летнюю пору приезжает много туристов из разных городов страны. Горько-соленое, или, как говорят местные жители,«селитренное», озеро круглое, около трех километров в диаметре. Грязи и вода в нем, говорят, помогают бороться с таким недугом, как ревматизм. Рядом, буквально в ста метрах, за перешейком раскинулось другое, пресноводное и глубокое, с холодными ключами на дне. Искупаешься в соленом, наберешься соли так, что кожа белая, – беги в пресное, ныряй, отмывайся. Несколько таких сеансов – и, как утверждают сами лечащиеся таким образом, наступает облегчение. Вот почему год от года количество туристов в Новые Ключи все увеличивается. Даже в нынешнее лето я встретил здесь больных из Барнаула, Челябинска и Ленинграда.
Глаза Кулунды… Возле них раскинулись поля колхоза «Путь Ленина». В селе двести дворов. Кроме того, в новоключевский колхоз входят два близлежащих поселка по сорок дворов каждый. Списочный состав колхозников, точнее едоков, – семьсот пятьдесят человек, из них трудоспособных триста пятьдесят, пенсионеров сто двадцать…
Эти цифры я списал из блокнота председателя колхоза Федора Яковлевича Никулина еще неделю назад на заседании исполкома райсовета. Туда он приезжал с отчетом о ходе заготовки кормов и, отчитавшись, дал мне полистать свой блокнот, затем сказал:
– Приезжай в Новые Ключи, изведаешь вкус наших овощей. Если понравятся, запасем для тебя на семена кадушечки две квашеной капусты.
– Приеду на уборку пшенной каши, когда созреет просо.
Он уязвил меня; дескать, не отрывайся от нынешней деревни, где уже семена квашеной капусты запасают, я, в свою очередь, уведомил его, что еще не забыл, для чего выращивают просо.
Мы знали друг друга с довоенных лет. Перед войной Федор Яковлевич руководил районной школой подготовки колхозных кадров – трактористов, полеводов, – и мне часто приходилось сталкиваться с ним, когда дело касалось оценки способностей молодых специалистов. По образованию он агроном, и он часто поражал меня знанием законов земледелия и педагогики, порой язвительно и остроумно. Нередко мы расходились злыми, казалось, непримиримыми противниками, но на фронт пошли вместе, забыв прежние столкновения. С фронта его отозвали в конце сорок четвертого года как специалиста сельского хозяйства, и по рекомендации райкома партии он был избран председателем колхоза «Путь Ленина», который теперь укрупнился, объединив земли еще четырех маломощных колхозов. В хозяйстве тридцать пять тракторов и двадцать комбайнов – столько было в сорок первом году в Новосельской МТС на шестнадцать колхозов. Но, по всему видно, Федор Яковлевич не оробел перед такой махиной, руководит с предвидением: 100 гектаров земли под парами гарантируют урожайность зерновых на этой площади в будущем году; 1000 гектаров многолетних трав – это лечение почвы от ожогов травяным пластырем… И цифры дал списать, надо думать, не случайно: дескать, прикинь в уме – какая закавыка в этих цифрах прорастает или будет прорастать?
В самом деле, вот уже который день они будто распирают корочки моего блокнота. В чем дело? Хотел обменяться мнениями по этим записям с Екатериной Ивановной, но воздержался. Нет, думаю, сам доберусь, в чем их суть. И сейчас, искупавшись в соленом и пресном озерах, я сказал ей, что хочу повидаться с Федором Яковлевичем Никулиным, останусь у него денька на два.
– Оставайся, – сказала она, – только один. Наташу и Максима я увезу с собой в мое родное село Чигиринку. Согласен?
– Если ребята не против, то согласен.
– Оставайся, – сказала Наташа.
– Оставайся, – подтвердил Максим, – без тебя в машине просторней и нам веселей.
– В следующий приезд захвачу с собой гармонь и балалайку вас веселить и людей смешить, – шутя, но не без обиды в голосе урезонил я сына.
– Ладно, умей понимать шутки детей, – заметила Екатерина Ивановна и уже из кабины своей «Волги» напомнила, что Федор Яковлевич вдумчивый, осмотрительный руководитель, но с некоторыми странностями: года три назад, выступая на собрании колхозников, внес предложение – сократить наполовину денежную оплату председателю колхоза. Когда его спросили, почему он выступает против себя, ответил: «Кто вам сказал, что против себя? Я выступаю за усиление экономики колхоза, членом которого состою».
И вот я уже у него в кабинете. Он ведет длинный разговор по телефону с кем-то из районного производственного управления о каких-то новых формах учета и отчетности.
– Новая форма сводок не прибавит нам ни центнера сена, ни килограмма силоса…
Когда закончился разговор, я, глядя на списанные из его блокнота цифры, спросил:
– Здесь не помечено, сколько из общего числа колхозников трудятся непосредственно в поле и на фермах.
Федор Яковлевич посмотрел на меня сквозь стекла роговых очков, один глаз чуть прищурен, приблизился ко мне вплотную, и я будто впрямь увидел перед собой два смежных озера – одно широкое круглое, другое продолговатое.
– Ага, значит, научился цифры читать и угадывать, что спрятано между ними.
– Заметил: вроде один с сошкой, семеро с ложкой?
– Сошка не ложка, любую перегрузку терпит. Только за последние десятилетия такая арифметика выглядит слишком примитивно даже в колхозном масштабе.
– Я хотел бы знать, сколько с сошкой.
– Есть у меня и такая цифра. Днем и ночью помню ее. С марта месяца шестьдесят четвертого начинает чуть возрастать.
– А все же?
– С девяноста двух выросла на сегодняшний день до ста семнадцати. Это не простой вопрос. – Федор Яковлевич вздохнул. – Прибавится один работающий на колхозном поле – и у меня на душе праздник. Большой праздник.
Завечерело. В открытые окна кабинета повеяло прохладой.
В селе замычали коровы, телята. Больше телят. Они уже знают свои дворы. Пришли с выпаса – и по домам: там их ждут хозяйки, успевшие за день накопить целые ведра кухонных отходов.
Заскрипели журавли и воротки над колодцами. От пресного озера потянулись вереницы женщин и мужчин с коромыслами, с бочками на колясках. Началась поливка огородов. Словом, село в вечернюю пору совсем не похоже на дневное. Под покровом сумерек в нем будто оживает какая-то вторая сила, которая не поддается измерению и проявляет себя стихийно, без команд и распоряжений из правления колхоза.
Остановившись перед открытым окном, Федор Яковлевич задумчиво сказал:
– Село большое, двести дворов, а на общественном производстве работают только сто семнадцать человек.
Утром на правлении колхоза меня оглушил непонятный шум человеческих голосов, шелест бумаг, треск машинки и косточек на бухгалтерских счетах. Полтора десятка людей готовили какие-то сводки, диктовали друг другу цифры, сверяли, переписывали, подбивали итоги и один за другим вставали в очередь к телефону, чтоб передать эти сведения в район – срочно, обязательно, безотлагательно.
На столе председателя целая пачка пакетов и телефонограмм. Директивы, постановления, вызовы, напоминания, с выходящими и исходящими номерами, по каждому из которых надо готовить сведения, представить доклад или развернутую информацию. Даже районное бюро техинвентаризации и районная контора рыбнадзора адресовали свои бумаги председателю колхоза с предупреждением о личной ответственности. Федор Яковлевич, просматривая эти бумаги, делал пометки – кому передать для исполнения или в подшивку.
– Это, надо полагать, недельная норма? – спросил я.
– К сожалению, поток бумаг у нас ежедневный, так сказать, цикличный, без выходных дней, – последовал ответ.
Кто-то из присутствующих дополнил:
– Высшее достижение бюрократизма – дело стоит, а бумаги движутся.
Уезжая из Новых Ключей, я снова остановился у двух смежных озер – соленого и пресного. На этот раз в них так отражалось небо, что глубина воды мне показалась неизмеримой, даже жутковато стало купаться. Глаза Кулунды. Глядя на них, я думал о заботах Федора Яковлевича Никулина. Благо здесь сохранились полезащитные полосы, перелески, колки, что позволяет верить – колхоз не останется без хлеба и поголовье скота не сократится – есть трава, будет и солома. На общем фоне засушливой Кулунды поля новоключевской зоны напоминают зеленый островок плодородия. Везде бы так оградить почвы от ветровой эрозии!
5
По подсказке Екатерины Ивановны я направился в Урлютюпский район. Там в зерновом совхозе целинников, в бригаде трактористов третьего отделения я должен был встретить сына и дочь бывшего помкомвзвода ПТР сержанта Василия Чирухина, погибшего в большой излучине Дона перед хутором Володинским. Должен, потому что накануне того рокового для него боя мы дали друг другу слово: если кто из нас останется жив и вернется домой, то непременно навестит родных. Мы обменялись крохотными записками, которые запрятали под корочки обложек партбилетов, указав адреса близких родственников. В своей записке Василий подчеркнул два имени – Петя и Таня. Это его дети.
Он был парторгом роты. Среди сержантов батальона самый старший по возрасту – двадцать семь лет, и называли его «многодетным отцом».
Фамилия Чирухин – от слова «чирок» – не подходила к нему. В самом деле, мелкая порода диких уток называется чирками; самцы пером и раскраской рядятся под крякового селезня, но они чуть больше скворца, с утиным носом – трескунки, глупые и хлипкие – маковая дробинка бекасинника валит их замертво, шлепаются они в воду – и лапки к небу, а Василий Чирухин здоровенный, просмоленный солнцем и морозами шестипудовый детина. Таких обычно называют «ломовик»: сколько ни наваливай – потянет и со своей дороги не свернет.
– Вся порода Чирухиных такая: ворота и двери могём на себе вынести, если затворник до гнева доведет, – напоминал он о своей родословной, когда кто-либо из друзей пытался перечить ему.
Тяжелые и длинные бронебойки Василий Чирухин носил как пустотелые жердинки, порой по две, приговаривая: «Был бы харч, а силы хватит».
И я обменялся с ним адресами с глубоким убеждением, что его не возьмет ни пуля, ни снаряд и, думалось, не мне, а ему суждено выполнить горькую, но святую обязанность – навестить моих родных…
Позиция для противотанковой засады взводу бронебойщиков была указана на косогоре в бахче, невдалеке от моста через небольшую речушку с обрывистыми берегами: если танки прорвутся через окопы боевого охранения, то устремятся сюда к мосту и подставят свои бока под прицельные выстрелы ПТР. Но получилось не так. После бомбежки и обстрела танки смяли боевое охранение и рванулись вдоль косогора. Пока бронебойщики повернули свои длинные ружья и приноровили их к прицельной стрельбе – бахчу покрыла черная мгла поднятой гусеницами пыли. Во взводе были противотанковые гранаты и бутылки с горючей смесью, однако ни я, ни комбат, находясь на позициях противотанковой батареи на противоположном берегу реки, не заметили ни одного удачного броска гранат и бутылок с горючей смесью. Лишь одна бутылка взметнула языки пламени над моторной группой танка, но тот не остановился. Только залпы батареи и подоспевшая сюда пятерка штурмовиков Ил-2 вынудили немецких танкистов отказаться от попытки ворваться в хутор Володинский с ходу.
После отражения атаки я побывал на бахче, где была засада бронебойщиков. Знойное августовское солнце показалось мне тогда дыней, подброшенной на розовые перины небосклона, а тут на бахче слепили глаза отпечатки гусениц танков – кровавые следы злого железа. Мясистые тыквы, спелые арбузы, дыни смяты, раздавлены и смешаны с землей. Огромного, ставшего удивительно широким в плечах Василия Чирухина мы подняли возле размятой ячейки. Он лежал, припечатанный к земле разворотом гусеницы. Партбилет с адресом моих родителей нашли у него под стелькой сапога. Почему он так спрятал свой партийный документ – трудно сказать, вероятно, считал, что ноги на дне окопа в большей безопасности, чем грудь за бруствером.
