Текст книги "Ожоги сердца (сборник)"
Автор книги: Иван Падерин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 38 (всего у книги 45 страниц)
(Окончание первой главы)
Небо над городом напоминало рваную рубаху с кровавыми подтеками, а сам город, распластанный вдоль берега Волги на десятки километров, извергал рыжие космы пламени. Взрыв фугасных бомб, доставленных сюда армадой «юнкерсов» и «хейнкелей», сотрясал землю и будто стряхивал с нее стены целых кварталов. Всюду сплошные развалины. Лишь каким-то чудом устояли, не рухнули заводские трубы. Много труб – я насчитал их тогда только в заводском районе более сорока. Они, как штыки над головами солдат в строю, казалось, готовы были устремиться ввысь, в штыковую против остервенелых бомбовозов.
Так увиделся мне Сталинград октябрьских дней сорок второго года с южного плеча Мамаева кургана, куда я поднялся нынче с участниками Всесоюзной комсомольской экспедиции «Летопись Великой Отечественной». Прошло сорок лет, но зрительная память – как хорошо, что она не оставила меня! – помогает мне рассказать им то, что выпало тогда на мою долю. Хорошие ребята. Вижу на их лицах, в глазах неукротимое стремление все узнать. Ведь девиз экспедиции: «Из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд».
И я рассказываю им, вспоминаю…
…Авиация – ударная сила наступательной тактики врага – раскачивает курган до кружения головы. Местами вздыбленная земля с пеплом и золой укрывает нас, еще живых и способных к сопротивлению, от прицельных ударов. Хлещут по лицу и слепят глаза упругие волны воздуха с огнем и едучим смрадом тяжелых снарядов и мин, начиненных тротилом и термитом. Всюду вихри свинца – не смей поднимать голову. Взрывы фугасок, похоже, норовят сдвинуть к берегу Волги фундаменты разрушенных зданий. Воспламеняется и сама матушка Волга. Воспламеняется от выкатившихся на ее стремнины потоков горящей нефти из взорванных емкостей на заводских территориях и у подножия Мамаева кургана.
– Чем вы там дышите? – запрашивает по телефону корреспондент с той стороны Волги.
– Легкими, – отвечает радист из горящего города и, чуть повременив, уточняет: – Дышим воздухом с огнем и дымом и верой в победу. Так и пишите…
С вершины кургана город был виден как на ладони. Он и теперь просматривается отсюда во всю ширь, только не такой, какой был тогда. Он вырос, поднялся из руин и пепла над Волгой белокаменными ансамблями жилых кварталов и заводских корпусов, обрамленных зеленеющими парками и скверами. Вижу заводские трубы – штыки заводов, – их осталось столько же, сколько было тогда, молчаливых свидетелей огненных бурь. Пусть стоят как памятники подвигов сталинградцев в боях и в труде.
Мы вышли на косогорный участок между заводом металлических изделий и южным плечом Мамаева кургана. Здесь с начала октября и до конца битвы оборонялись батальоны полка, сформированного из комсомольцев сибирских сел и городов, в том числе из моих земляков, с которыми меня сроднила довоенная жизнь.
С первых же дней боев на этом участке был придуман тактический прием против авиации врага: сократили нейтральные полосы до броска гранаты – бомба не пуля, пусть гитлеровские летчики глушат своих. Когда захватчики опомнились, что без авиации им не суждено столкнуть нас с этих позиций, тогда сделали несколько попыток оторваться от бросков наших гранат. Ночью пытались отойти назад, чтобы с утра авиация могла поработать здесь. Но не тут-то было: наши пулеметчики заранее подготовили свои пулеметы для ночной стрельбы. Тронутся завоеватели и тут же ложатся с продырявленными затылками и спинами. Хитрые маневры не удались. Застряли они тут – ни вперед ни назад.
– Сибирякам-таежникам не привыкать, они умеют заламывать медведей в берлогах, – сорвалась с моего языка чуть хвастливая фраза.
И тут кто-то за спиной подсек меня:
– Узнаю своих. Они не умеют уходить от себя.
«Не уходи от себя» – знакомая с юности фраза.
Я обернулся: Георгий Кретов? Да, он. Доволен, что я узнал его с первого взгляда. И я продолжил свой рассказ, чувствуя рядом друга-танкиста.
– Теперь Паулюсу осталось пустить в дело другую ударную силу против нас на этом участке, – сказал я. – Танки. Но мы ждали их тоже подготовленно: каждая груда битых стен, рваной арматуры «угощала» бронированные машины связками гранат и бутылками с горючей смесью. И танки тоже застряли здесь. Им нужен маневренный простор, а здесь… Руины, руины.
– Да, танкам здесь нечего было делать, – снова подал голос Георгий Кретов. – Танк без маневра как лошадь без ног, мертвое дело.
Георгий не воевал в Сталинграде, но его знания тактики танковых войск привлекли внимание участников экспедиции, он включился в поход по рубежам обороны, которая в дни Сталинградской битвы обрела невиданную упругость и принесла известные всему миру результаты. Такой уж, как видно, зов памяти бывалых людей – передавай свой опыт, свои знания молодому поколению, не ожидая особых приглашений.
Наш поход по рубежам упругой обороны города закончился в районе Тракторного завода. И здесь я не мог умолчать о славных подвигах комсомольских батальонов 37-й гвардейской дивизии под командованием генерала Виктора Желудева.
Эта дивизия вместе с отрядами вооруженных рабочих Тракторного завода и сводным полком в 600 штыков – это все, что осталось от 112-й дивизии, – с 4 октября отражала здесь атаки противника, не отступив ни на шаг. 14 октября Паулюс нацелил танки и авиацию на Тракторный завод. К полудню было зарегистрировано более двух тысяч самолето-вылетов. Каждый вылет – минимум четыре-пять бомб от «сотки» до «полутонны». Неистовый удар авиации подкрепила четырехчасовая артподготовка. Во второй половине дня оборону завода – всего лишь пять километров по фронту – атаковало пять дивизий с таранным кулаком в 180 танков.
Гвардейцы, бывшие десантники – посланцы московского комсомола – не дрогнули. Они отстаивали свои позиции до последнего патрона, до последней гранаты, затем пускали в дело ножи и лопаты. Сорок восемь часов подряд, без единой минутной паузы, длился бой с фашистами, прорвавшимися к Тракторному заводу. Сколько потеряли пять наступающих дивизий Паулюса за те 48 часов, легче было бы подсчитать по оставшимся в строю солдатам и офицерам. Но и такой счет был бы неточен. Уцелевшие в бою захватчики не вышли из него. В цехах завода и на волжской круче их добивали наши мелкие штурмовые группы, одиночные гранатометчики. Такая уж была натура гвардейцев-десантников. Они не изменяли себе!
Распрощавшись с участниками экспедиции, я собрался на вокзал – взять билет на Москву. И тут Георгий Кретов буквально ошеломил меня.
Он сказал:
– Завтра день открытия охоты. Твои друзья охотники во главе с Борисом Курухиным ждут тебя в Лопушках. Моя машина с провиантом и ружьями уже вторые сутки изнывает, рвется за Волгу.
– Мои утки давно улетели, еще до первой операции, – ответил я.
– Не обманывай себя и друзей, – снова подсек меня Георгий. – Если не сможешь бить с правой руки, пора приноровиться с левой. Не расписывайся в бессилии раньше срока.
Он больше рыбак, чем охотник, и мне стало ясно, что ему просто хочется проверить меня. И разве можно перед другом юности сплоховать – уйти от себя? В юности, в те годы это было невозможно. А сейчас?
В Лопушках нас встретил старший охотовед района Александр Еркин, красивый и проворный парень, чем-то напоминавший легендарного Садко. Устроив нам прогулку на лодке по протокам и заводям Ахтубы, он работал веслами и шестом с такой легкостью, словно его лодка с четырьмя пассажирами была всего лишь поплавком из бересты.
Здесь я бывал с Евгением Викторовичем Вучетичем.
И сейчас, думая о своем зрении, я вспомнил его встречу с Василием Шукшиным.
Было это так.
Евгений Викторович много работал над скульптурными портретами Владимира Ильича Ленина. Целая Лениниана в скульптуре – 60 портретов. Вот Ленин погружен в глубокие раздумья. Вот Ленин смотрит в глубину неба, и тебе хочется тоже поднять голову и посмотреть вместе с ним туда, куда сейчас устремились наши космические корабли. Великий мыслитель будто видел и верил, что его Родина, ученые и инженеры страны социализма первыми откроют путь к звездам. Думы Ленина, мечты Ленина, его образ и характер мышления раскрывал скульптор в этих работах.
Помню, я принес в журнал «Молодая гвардия» фотографию скульптурного портрета Владимира Ильича, смотрящего в небо.
Это было весной шестьдесят второго года. Я заведовал отделом прозы журнала. В журнале начал печататься Василий Шукшин, тогда еще студент ВГИКа. Он увидел этот портрет на моем столе и, забыв о своей рукописи, начал допытываться:
– Кто подарил тебе такую фотографию?
– Автор. Евгений Викторович Вучетич.
– Я так и подумал. Здорово схвачено. Где можно посмотреть эту скульптуру?
– В его мастерской.
– А ты бываешь у него?
– Дружим со дня строительства берлинского памятника.
– Завидую. Как к нему попасть?
– Сейчас позвоню, спрошу. Тебя он тоже знает.
– Не верю… А если правда, то веди меня к нему немедленно.
Я набрал номер телефона мастерской Вучетича. Тот отозвался.
– Евгений Викторович, наш автор, рассказчик Василий Шукшин, просит привести его в мастерскую скульптора Вучетича.
– Где он?
– Вот, возле меня…
– Хорошо. Он молодец, талантливый человек. Жду к обеду…
В полдень мы были в мастерской.
Евгений Викторович встретил Шукшина так, будто они знали друг друга очень давно. Быстро нашли общий язык. Шукшин больше всего интересовался работой над образом Ленина, затем его внимание привлекла гипсовая композиция «Степан Разин».
– Вот это Разин!.. Могучий, мудрый, волевой. И ромашка в руке. Здорово… Хорошо бы в кино сыграть!
Сели за стол. В ходе разговора Василий Шукшин признался, что хочет испытать свои способности в лепке.
Вучетич посмотрел на него сквозь очки и сказал:
– Надо сначала полюбить глину…
На столе, в тарелке, лежали ломтики черного хлеба свежей выпечки. Евгений Викторович взял один ломоть и, продолжая разговор, спрятал руки под стол, изредка поплевывая на пальцы то одной, то другой руки. Тем временем Шукшин рассказывал что-то интересное, заразительно хохотал. Так прошло минут десять – пятнадцать. И вдруг, именно вдруг, на столе появился миниатюрный скульптурный портрет Василия Шукшина, вылепленный из хлебного мякиша. Удивительно верно схвачены черты смеющегося скуластого лица, характерный лоб с глубокими изломами морщин, взъерошенные волосы – все точно, почти фотографично, с небольшим налетом иронического гротеска. Шукшин, узнав себя в этом портрете, вскочил:
– Дьявольски похож!.. Как это можно?
– Так просто, этюд, – ответил Вучетич.
– Не верю. Под столом есть какой-то инструмент?
– Есть. Вот, пальцы. – Евгений Викторович развернул перед ним свои ладони…
Этим жестом он как бы сказал: «У скульптора должно быть второе зрение». И я до сих пор убежден, что у Евгения Викторовича было второе зрение в пальцах.
Прошло недели три. Поздно вечером раздался телефонный звонок. Поднимаю трубку, слышу знакомый голос чем-то возмущенного Василия Шукшина. Спрашиваю:
– Что случилось?
– Возмутительно! Пока ездил в командировку, они забрались в комод и съели мой портрет.
– Кто?
– Пока жив, буду вести с ними беспощадную борьбу.
– С кем?
– Да с этой нечистью – тараканами…
Я засмеялся, не зная, как ответить на такую ругань.
– И ты еще смеешься? – возмутился он.
– Готов плакать, но дело непоправимое.
– Почему?
– Евгений Викторович в больнице, кажется, снова инфаркт у него.
– Инфаркт… – Шукшин замолчал, были слышны его сдержанные вздохи. – А к нему можно прорваться?
– Пока нет. Поправится, тогда попробуем.
– Жаль… Но ты ему скажи: я хотел скопировать тот портрет, из дерева вырезать, а теперь хоть реви…
– Поправится – скажу, – заверил я.
Евгений Викторович вернулся к работе в середине зимы. Я передал ему разговор с Шукшиным. Посмеялись. И тут же он по-своему уловил смысл этого разговора.
– Рад встретиться с ним, только вылепить такой же портрет не смогу. Так и скажи ему – не смогу… Может получиться хуже или вовсе ничего не получиться. Впрочем, давай подождем годика три-четыре. Вырублю его бюст из мраморной глыбы. Я очень верю в него…
Прошли годы. Василий Шукшин стал известным писателем, актером, кинорежиссером.
Евгения Викторовича после открытия памятника на Мамаевом кургане все чаще и чаще стало беспокоить сердце, целыми месяцами коротал время на больничной койке. Встреча между ними не состоялась: каждый был занят своими неотложными делами.
Ахтубинская пойма… Какой простор, какое раздолье водных гладей, сенокосных угодий, камышовых зарослей – смотри и радуйся первозданной красоте природы Нижнего Поволжья. И воздух над поймой настолько чист и прозрачен, что небо, кажется, вот оно – рукой можно дотянуться до выступивших на нем в вечерние сумерки звезд – они здесь кажутся крупными и близкими.
Почти всю ночь хожу вокруг костра, вскидываю централку к левому плечу, ловлю на линии прицела клочки дыма, ночных мотыльков. Вроде получается. Так я проверял себя еще прошлый год, но не решался признаться своим друзьям охотникам. А вдруг самообман. Глаза, глаза… Их не заставишь подчиняться твоей воле, если острота зрения притупилась.
Но вот наступила утренняя зорька. Я сижу в скрадке, жду начала стрельбы. Жду с дрожью в душе – зачем соблазнился ехать сюда? Буду мазать и снова казнить себя.
Справа раздался выстрел. Охотовед поднял стайку чирков. Они идут на меня. Пропускаю их над собой и вдогон бью дуплетом с левого плеча. Тах, тах… и один чирок шлепнулся на воду. Не верю себе и все же хочу убедиться – потерял я право быть охотником или не потерял? Идет пара кряковых на встречный выстрел. Вскидываю централку, чтоб взять, как принято говорить, цель на штык. В былую пору признавал в себе охотника только после таких выстрелов. Тук… и утка у твоих ног! Сейчас по старой привычке приподнимаю стволы с опережением, закрываю цель мушкой и даю сразу два выстрела. Промазал?.. Нет!
– Так держать, так! – послышался за спиной знакомый голос. Это Борис Бурухин подкрался ко мне незаметно. Ему не привыкать быть незаметным – бывший партизан и опытный охотник.
За охотничьим завтраком с наваристой ухой из окуней – их успел надергать Георгий Кретов – вернулись к воспоминаниям о войне. И когда я как бы вновь увидел перед собой участников экспедиции «Летопись Великой Отечественной», когда в моих ушах зазвучали слова тех ребят: «Все это нам нужно, мы хотим знать», мне пришли в голову добрые размышления: значит, и я, и Георгий Кретов, и все мы, старые воины, нужны им. Они не говорят: «Должен, должен». Это слово уже скребет мою душу. Каждый из нас выполнял свой долг перед поколениями как мог, порой не щадя себя. Но теперь, когда видишь и слышишь – ты нужен! – не хочется уходить от себя. Зовите нас, ребята, зовите к себе на задушевные беседы. Мы окрылены вашим зовом, молодеем от общения с вами. А если учесть, что день окончания Великой Отечественной войны каждый из нас отмечает как день второго рождения, то, само собой разумеется, можете рассчитывать на наши силы впрок.
И верю, небо над родным мне городом-героем Волгоградом, как и над всей Родиной, никогда не будет похожим на рваную рубаху с кровавыми подтеками. Пусть оно остается чистым навсегда и ласкает глаза своими лазурно-голубыми красками.
Москва
1983
ОЧЕРКИ
ВОСХОЖДЕНИЕ
I. СТОЙКОСТЬРубежи, перед которыми в дни уличных боев в Сталинграде были остановлены дивизии армии Паулюса, обозначены башнями танков на постаментах. За ними, вдоль берега Волги, тянется узкая полоска земли. На каждом ее квадратном метре и сегодня можно собрать не одну горсть ржавых осколков от снарядов и мин. И сегодня земля здесь все еще пахнет гарью и удушливым тротиловым смрадом. Что же это за люди, которые смогли выстоять в метелях горячего свинца? Как вызрела непреклонная решимость – стоять насмерть и, выстояв, победить?!
Боевые действия на дальних и ближних подступах к сталинградскому берегу Волги подробно освещены в трудах военных историков. На местах героических подвигов высятся памятники и обелиски. Оружие, которым доблестные защитники города отражали натиск гитлеровских захватчиков, бережно хранится в музеях. Все это призвано служить благородной цели – увековечить историческую реальность, столь дорогую сердцу каждого советского человека. Но, осмысливая монументальность застывшего в камне гимна Сталинграду, представляя себе обширность и богатство музейных экспозиций, посвященных битве на Волге, неизменно задаешься жгучим вопросом: что несли в себе защитники этих рубежей? В чем человеческая суть их подвига? У памяти столь же устойчивое долголетие, что и у мемориалов. И именно от нас, живущих сегодня, зависит, насколько продолжительным оно окажется. Наш гражданский долг – сохранить, донести до будущих поколений мысли и светлые чувства тех, кто до последней капли крови сражался у волжских берегов.
Мне хочется поделиться личными впечатлениями, раздумьями о духовном мире участников Сталинградской битвы. Передо мной записи и заметки сорокалетней давности, архивные материалы, воспоминания. Тогда мне, политработнику батальонного звена, довелось быть среди тех, кто отстаивал Сталинград, и время не властно размыть в моем сознании величие тех героических дней, бессмертие людей, с которыми я, по счастью, оказался рядом. Я вижу их лица, словно и не было этой длинной вереницы лет, словно все произошло вчера…
Сорок второй год. Над холмистой степью большой излучины Дона нещадно печет жаркое июльское солнце. На дорогах столбится рыжая пыль. Части Красной Армии отходят на восток. Впереди штабные машины, тягачи и упряжки без орудий. Вслед за ними бредут усталые пехотинцы, артиллеристы, связисты, и дорожная пыль оседает на их спинах с тощими вещевыми мешками. Вот уже который день отступают они к новым рубежам обороны где-то в районе Дона. В небе кружат «юнкерсы» и «мессершмитты», охотясь за движущимися машинами. Одиночным пехотинцам бомбы и пулеметные очереди с воздуха не так страшны: свернул с дороги, припал в первую попавшуюся на глаза канаву и лежи. Но надоело быть беспомощными. Когда же это кончится?
В те дни на сборном пункте севернее Суровикино мне довелось услышать горестные упреки рядового Александра Цыганкова. Когда я закончил изложение очередной сводки Совинформбюро, он сказал:
– Вот такими сводками нас вроде бы норовят убедить: отступление – позор. Правильно, мы и без того знаем – позор. Но почему так получается? Наш взводный погиб при первой же бомбежке. Тут справа и слева показались вражеские танки. Мы остались без командирского пригляда. Что делать? Послали связного в штаб полка, а того и след простыл. Пока ждали его, началась настоящая кутерьма. Смотрим, а уж немецкие танки наши окопы гусеницами утюжат. Кто уцелел, стал откатываться назад. Откатились и мы на запасные позиции. Ведь должны же где-то наконец проявить себя, коль уцелели… А там еще хуже – окопы мелкие: от танков не спасешься. Снова бомбежка, снова артобстрелы, затем танки, за ними фашистские автоматчики. Сатанинская у гитлеровцев тактика – огнем с воздуха прокладывают себе путь. А что может придумать солдат против такой тактики? Вот и откатились почти к самому Дону… Так что не позорьте нас, рядовых, за отступление. Не одни мы виноваты…
В ту пору боевой устав разрешал командирам батальонов и полков размещать командные пункты и штабы на значительном удалении от первой линии обороны. Скажем, штаб полка, как правило, располагался в зоне недосягаемости для пулеметного огня противника, а штаб дивизии – на расстоянии вдвое большем. Разрыв между боевыми порядками и командными пунктами достигал трех-четырех километров. Управление боем в обороне осуществлялось с помощью средств связи. И когда связь нарушалась, на переднем крае наступала растерянность, затем начиналось отступление. И, конечно, за это нельзя было винить рядовых. Назревал пересмотр коренных уставных положений. На практике это было сделано в ходе боев у стен Сталинграда, месяц спустя. А сейчас передо мной стоял рядовой Александр Цыганков, щуплый, подвижный, взгляд умных глаз колючий, требовательный: «Ну, отвечай, отвечай, старший политрук, на мои доводы». И, признаюсь, я тогда не находил слов. Ведь он выражал не только свое мнение. Его отец Василий Иванович Цыганков, крестьянин с хутора Лучновского, что на Хопре, отправил младшего сына на фронт вслед за старшими Григорием, Петром и Антоном отражать натиск врагов, а не отступать в глубь страны. Александр еще не знал судьбы братьев, но выполнить наказ отца было для него святым делом.
В большой излучине Дона развернулись упорные бои с авангардами 6-й полевой армии Паулюса. Против них оборонялись выдвинутые сюда из резерва Ставки части 62-й и 64-й армий. Александр Цыганков действовал как наводчик орудия в противотанковом дивизионе 181-й дивизии.
В конце июля поступил приказ Сталина. Помню, как пронзительно звучали слова приказа:
«После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше – значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину».
И заканчивался приказ словами:
«Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование – ни шагу назад без приказа высшего командования…»
Что творилось в душе у наводчика орудия Александра Цыганкова, когда зачитывался приказ, догадаться нетрудно. В борьбе с танками и пехотой противника севернее Суровикино он не дрогнул, за что был награжден медалью «За отвагу». Позже командующий артиллерией 62-й армии генерал Пожарский взял его в армейскую группу противотанковых орудий. Самый младший сын хоперского крестьянина Василия Ивановича Цыганкова более четырех месяцев не покидал огневых позиций в заводском районе Сталинграда.
– Отличный наводчик, вдумчивый агитатор, душевный человек, коммунист, – сказал о нем генерал Пожарский на собрании коммунистов штаба артиллерии после окончания битвы.
…Минуло сорок лет, и мне посчастливилось встретиться с Александром Васильевичем Цыганковым. Ныне он доктор наук, профессор Волгоградского инженерно-строительного института. На груди – целая радуга орденских колодок, и среди них колодка ордена Славы, полученного им за штурм Берлина.
– Дошел и до логова Гитлера, – сказал он, перехватив мой взгляд. Мы разговорились о днях Сталинградской битвы. – Главное, – подчеркнул Александр Васильевич, – мы тогда знали и почти физически ощущали, что люди нашей планеты смотрят на нас и ждут, куда повернет ход войны битва за наш город. Повернула куда надо, потому что мы не потеряли веры в себя, в свои силы.
Затем, помолчав, он с той же интонацией, как и тогда на сборном пункте под Суровикино, упрекнул меня:
– Не успокаивай себя и своих читателей, особенно молодежь, что зажили раны войны. А боевые шрамы памяти? Разве могу я забыть своего брата Петра, казненного гитлеровцами? За семикратные попытки совершить побег из плена он был повешен на площади концлагеря. Как могу быть спокойным, если знаю, что еще один брат до сих пор со слезами на глазах рвется к рычагам трактора, но у него перебита рука: бросившись с гранатами под вражеский танк, он остался калекой. Самый старший, Григорий, тоже вернулся с фронта инвалидом… Вся наша крестьянская семья Цыганковых лишилась радости выращивать хлеб. Вот что сделала с нами война. Но мы все равно победили. Дух наш победил. И если будешь писать, то запомни: стойкость, силу мы обрели там, в большой излучине Дона, в июле – августе сорок второго. Почти месяц заставили буксовать на месте танки Гота и мотопехоту Паулюса. То было начало победной Сталинградской битвы.
…Утром в воскресенье 23 августа 1942 года первый секретарь Сталинградского обкома партии Алексей Семенович Чуянов попытался незаметно пройти в свой кабинет, чтобы побыть одному, вникнуть в суть сведений о работе предприятий города за минувшую неделю, но не тут-то было: обком гудел как растревоженный улей. Уже в коридоре его встретили дежурный обкома и начальник связи области – к исходу 22 августа гитлеровцы форсировали Дон…
Чуянов сразу же связался со штабом противовоздушной обороны города и с командными пунктами городского оборонительного обвода, куда еще накануне начали выдвигаться отряды народного ополчения. Чутье подсказывало ему, что резервные части фронта не успеют занять позиции на обводе, поэтому на всякий случай туда следует направить ополченцев, пусть даже слабо вооруженных.
Сейчас, узнав тревожную новость, первый секретарь обкома, он же председатель городского комитета обороны, ощутил потребность посмотреть своими глазами, что делается на пристанях, на улицах, в заводских поселках, самому убедиться в том, знают ли рабочие, служащие, домохозяйки, школьники, как надо поступать в случае налета вражеской авиации. Фронт переместился в междуречье Дона и Волги и может скоро подкатиться к стенам города. Необходимо пресекать всякие проявления паники. Об этом следует предупредить в первую очередь комиссаров народных дружин и команд местной противовоздушной обороны.
Кабинет заполнился в считанные минуты. Комиссары – в большинстве своем партийные работники (секретари райкомов, парткомов, инструкторы обкома и горкома) – не присаживались, как обычно, к столам, а стоя ждали, что скажет председатель городского комитета обороны.
– Никогда не забуду этого момента. Под взглядами собравшихся я растерялся, – признался много лет спустя Алексей Семенович. – Они смотрели на меня, как солдаты в строю: ну, командуй, командуй. Но «командирствовать» я не умел…
В первом часу дня ему позвонил директор Тракторного завода К. А. Задорожный:
– Алексей Семенович, тебе известно о прорыве фронта?! Немецкие танки вышли на Мечетку. Наши зенитчики ведут с ними бой. Это в трех километрах от завода.
Чуянов тотчас связался со штабом фронта, который за день до этого перебазировался в город, в штольни под высоким берегом реки Царицы.
Сообщение директора завода подтвердилось: 14-й танковый корпус – один из стальных наконечников гитлеровских стратегических стрел – смял оборону наших частей на участке Вертячий – Бородин и вышел в район Тракторного завода – Латошинки. Основные силы фронта остались на Дону. Резервные части могли прибыть на ближние рубежи обороны Сталинграда только через три-четыре дня.
Легко сказать: три-четыре дня, а противник в трех километрах от стен завода… В городе и ближайших его окрестностях не было боевых соединений и частей. Полки 10-й дивизии НКВД несли патрульную службу, охраняли военно-промышленные объекты и транспортные сооружения. Подразделения ПВО – зенитные батареи и команды аэростатчиков – состояли в основном из девушек. Такими силами с танковым корпусом не справиться.
Чуянов и думать не смел, что завод может оказаться в руках врага. Там делают танки, идет серийная сборка автоматов ППШ. Рабочие умеют владеть оружием, которое производят. Но хватит ли у них тактической грамотности и решительности в борьбе с танками и мотопехотой противника? Вспомнилась встреча с комиссарами. Должно хватить… Ведь моральная стойкость людей – существенный фактор в бою.
– Сколько в данный момент на заводе готовых танков и автоматов? – спросил он Задорожного.
– Шестьдесят и тысяча двести.
– Немедленно пускайте их в дело.
Вслед за развернутым строем танков с заводской территории двинулись батальоны рабочих, вооруженных автоматами и гранатами. Их вел за собой высокий, могучего сложения человек, готовый, казалось, заслонить собой от пуль и осколков всех, кто шел за ним. То был секретарь Тракторозаводского райкома партии Дмитрий Приходько. Санитарную дружину девушек возглавляла Лидия Пластикова – секретарь райкома комсомола. Они спешили, чтобы усилить оборонительные позиции 282-го полка НКВД и батарей зенитчиков, которые вели тяжелые бои с вражескими танками и автоматчиками на рубеже Мокрая Мечетка. Сюда же торопились поднятые Чуяновым по тревоге отряды рабочих заводов «Красный Октябрь» и «Баррикады».
В 2 часа 30 минут дня объединенные силы вооруженных рабочих трех заводов ринулись в контратаку. Их поддерживал 21-й учебный танковый батальон капитана А. В. Железнова. Машины этого батальона укрывались на заводском танкодроме и в нужный момент нанесли удар по флангу захватчиков, попытавшихся закрепиться между Орловкой и поселком Тракторного завода. Контратака удалась. Были заняты выгодные позиции на возвышенностях северо-западнее завода… «Захватчики понесли урон в живой силе и технике. Подбито и сожжено двадцать три танка. В борьбе с танками отличились зенитчики 1077-го полка ПВО», – передали связисты в три часа дня в городской комитет обороны.
Это взбесило гитлеровских стратегов. Кто же остановил танки? Невероятно… Какие-то мужики, женщины. С автоматами и гранатами они идут на танки. Фанатики! Подавить, во что бы то ни стало подавить этот дух фанатизма силой оружия. И в небо была поднята армада бомбардировщиков Рихтгофена.
Во второй половине дня 23 августа, когда солнце покатилось по западному небосклону, воздух над Сталинградом наполнился сотрясающим душу гулом. В тот час Чуянов получил сигнал: «Объявляется общегородская воздушная тревога». Покидать свой кабинет он не стал, решив дождаться отбоя, а затем отправиться на позиции тракторозаводцев. Но он даже предположить не мог, что отбоя воздушной тревоги не будет до конца Сталинградской битвы, а город в считанные часы утонет в море огня и превратится в сплошные развалины.
Массированный налет бомбардировщиков на Сталинград застал меня на высоте Садовая. Я проскочил сюда на полуторке из Карповки с партийными документами политотдела 62-й армии. Документы надлежало переправить за Волгу.
Отсюда, с высоты Садовая, город виден как на ладони. Он протянулся вдоль западного берега Волги узловатой лентой почти на сорок километров. В северной его части над Волгой высятся корпуса заводов с дымящимися трубами. К ним прилегает густая россыпь деревянных домов с зеленеющими купами деревьев и палисадниками. В центре – от пристани до вокзала – сереют кварталы каменных зданий. Вдоль улиц и перед площадями высокие деревья. В южной части среди мелких построек выделяется электростанция с тремя массивными трубами. Это Бекетовка. От нее по косогорам разбегаются узкие улицы. Весь город в садах. Особенно много их у подножия высоты Садовая и на Дар-Горе. Мирный город, город скверов и парков, с дворцами культуры, школами, больницами, детскими площадками…
