Текст книги "Ожоги сердца (сборник)"
Автор книги: Иван Падерин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 45 страниц)
– Спелость везде одинакова, – оценил Илья, разломив одну шишку. – После завтрака приступим к работе здесь. Лазовых кедров здесь больше, чем там.
За завтраком Николай Блинов рассказал нам, что ночевал у подножия Семеновской горы, что километрах в двадцати отсюда. Прошелся по своему «путику», где в свое время ставил капканы, кулемки на колонков и горностаев. Отвел душу, наблюдая за тетеревиными выводками, полюбовался на утренней заре баловством двух медвежат-пестунов, которые забрались на богатый кедр и швыряли оттуда ветками с шишками.
– Пришлось согнать проказников с дерева, а шишки собрать в мешок.
– Как?!
– Просто постучал топором по колодине, предупредил самку – человек идет, уходи отсюда! Затем заложил два пальца в рот. Медвежата боятся свиста. Скатились они с дерева без оглядки. Пакостливые, но пугливые…
Михаил Иванович прервал Николая:
– Самка могла дать тебе бой за пестунов.
– Могла в прошлом году, когда ее сыновья были вот такие, с рукавичку, а нынче ей до них мало дела. Они теперь за ней приглядывают, через год в женихи будут напрашиваться!
– Баловались, значит, где-то там, вблизи, сытный обед для них зреет, – высказал догадку Михаил Иванович.
– Наверняка, – согласился Николай. – Задрали или подобрали подбитого марала, зарыли в землю и ждут, пока мясо даст запах. Хищники.
– Хищники… Вкус у них такой. Мясо без запаха для них что для нас хлеб без соли, – уточнил Михаил Иванович.
Перекидка фразами двух опытных охотников с каждым, словом убеждала меня, что тайга для них не просто дремучая глухомань, а хорошо прочитанная и понятая книга. Жизнь в тайге, охота за зверьем не забава, а работа трудная и сложная. Не каждому дано понимать и чувствовать звериные нравы в тайге. И вот их лишили права охоты, спалили построенные ими в тайге избушки. Убежден, они не были и не будут браконьерами: разве будет разумный хозяин обливать керосином стены собственного дома, когда рядом полыхает пожар…
– С детства восхищаюсь мудростью охотников. Мудрые не бывают расточительными и хапугами. Они любят тайгу, охраняют ее от хапуг, тайга, в свою очередь, щедро вознаграждает их своими богатствами, – сказал я, обращаясь к командору.
Внимательно посмотрев на меня, он повернулся к Мичугину, спросил:
– Избушку строил один или вдвоем?
– Вдвоем с Николаем.
– Какова ее стоимость?
– В протоколе избушка не отмечена… Да ладно, вернули бы права, построим новую. Не вернут – ладно, руки, ноги не отсохли, других дел хватает.
Слово «ладно» несет в себе порой неуловимый смысл оценки и плохого и хорошего: ожег руку – ладно, заживет, потерял что-то – ладно, найдется, обидел кто-то – ладно, перетерпится, пришла удача – тоже ладно. Этим словом, по моим наблюдениям, чаще пользуются люди добродушные.
– Ну ладно, чертов сибиряк, – вспомнились мне слова Евгения Вучетича. Так он часто упрекал меня в дни работы на строительстве памятника-ансамбля на Мамаевом кургане. – Добрые эпизоды рассказал, а как их разместить, из какого материала вырубить – молчишь.
– Не молчу, а про людей рассказываю, – отвечал я.
– Тьфу, тебе про Ерему, а ты про Фому, – возмущался известный скульптор. – Ладно, пошли дальше…
А речь шла про Василия Зайцева, того самого, который в поединке с суперснайпером берлинской школы майором Конингсом победил – вложил свою пулю точно между глаз «суперу».
…Бывший охотник Василий Зайцев однажды повел полковых разведчиков за передний край. Он уговорил ребят совершить налет на блиндаж, за которым наблюдал через снайперскую оптику, и установил – «важные двуногие росомахи там обитают». Проще говоря, захотелось ему своими руками пощупать ребра живых гитлеровцев.
Выдалась темная, слякотная ночь. Самовольщики уползли в кромешную тьму. В этот момент на КП батальона прибежал связной начальника штаба полка.
– Где Зайцев? Его «ноль девятый» вызывает.
– Ясно.
– И полковых разведчиков «ноль девятый» приказал немедленно вернуть в штаб.
– Тоже ясно. Попробуем разыскать и Зайцева, и разведчиков и выполнить приказание «ноль девятого».
– Немедленно, – напомнил связной, – я не имею права возвращаться без них в штаб.
– Тогда пошли вместе вдоль окопов и траншей искать Зайцева и разведчиков, – предложил я.
Но где их найдешь, если они уползли за передний край. Почти вся ночь прошла в бесследных поисках. Наконец на КП батальона к ногам комбата рухнула массивная туша гитлеровского офицера – обер-лейтенанта с эмблемой гренадера на рукаве. Руки связаны за спиной, рот забит кляпом. И тут же выстроились разведчики во главе с Зайцевым.
– «Язык»?
– «Язык».
– Живой?
– Должен быть живой.
– Кто приволок?
– Все волокли.
– Где взяли?
– Там, в блиндаже за водонапорными баками.
– Кто разрешил такую вылазку?
– Сами себе разрешили, и, как видите, не зря.
Тем временем связной позвонил «ноль девятому»:
– Разведчики и Зайцев нашлись. Они привели «языка».
– Какого «языка»? – послышалось в трубке.
– Похоже, живого.
– Немедленно его ко мне!
– Нет, нет, погодите, он, кажется, не дышит, похоже, задохнулся.
– Откачать! – приказал «ноль девятый».
Однако сколько мы ни старались, восстановить дыхание гитлеровца не удалось.
– Мертвеца приволокли! – возмутился комбат.
– Какого мертвеца… Пощупайте, он еще теплый. Живьем брали.
– Кто перестарался?
– Все старались.
– Кто обнимал его за шею?
Делать нечего, кому-то надо признаваться.
Вперед вышел Василий Зайцев, за ним Николай Туров, сибиряк, таежник.
– Погоди, Вася, – остановил он Зайцева, – ты за бока его держал, а я за шею. Он, товарищ комбат, головой, гад, здорово меня саданул. Губы вот расквасил и два зуба до корней расшатал. Ну я и забылся, что живой «язык» нужен…
Разведчики готовы были наброситься на виновника такого исхода вылазки за «языком», но, зная упругость мускулатуры сибиряка – всех разбросает по углам! – только поскрипели зубами.
– Ладно, ребята, ладно, завтра возьму еще одного и обязательно принесу живым.
Всю вину за самовольную вылазку и за то, что нечаянно удушили «языка», взял на себя Василий Зайцев. «Ноль девятый» отстранил его от обязанностей руководителя снайперской группы полка и сослал «на Камчатку» – так называли южные скаты Мамаева кургана. Там наша оборона напоминала изорванную в клочья рубаху и держалась на плече кургана отдельными узелками.
Встретил я его на пути к месту «ссылки». На груди автомат, вещевой мешок и противогазная сумка забиты гранатами, ремень увешан подсумками с патронами, в руках винтовка со снайперским прицелом.
– Василий Григорьевич, разгрузись хоть наполовину.
– Не могу. Срок отбытия в одиночке не меньше недели. Запас карман не тянет.
– А как с продуктами?
– По галете на день… Ладно, вытерплю, были бы патроны.
Вечером комбат послал к Василию Зайцеву своего связного.
– Отнеси ему мой термос с чаем и банку тушенки.
Однако раньше связного к Зайцеву пробрался разведчик Николай Туров с запасом продуктов на целых три дня.
– Почему на три? – спросил я Турова, когда он вместе со связным появился на КП батальона.
– Моя программа за «языком» рассчитана с этого часа на три дня.
– Опять в самоволку?
– Слово дал, надо выполнить.
– Пошлют тебя за это в штрафную.
И он ответил на это точно так же, как сейчас Михаил Иванович:
– Ладно, пусть посылают. Лишь бы руки и ноги не отсохли. И там, в штрафной, для меня работы хватит.
Не отправили Николая Турова в штрафную: точно в назначенный для себя срок он приволок живого «языка». Командир дивизии наградил его медалью «За отвагу». Ссылка Василия Зайцева тоже закончилась через три дня: он «на Камчатке» увеличил свой личный счет почти на целую дюжину, и его отозвали оттуда для организации коллективной охоты за кочующими ручными пулеметчиками противника на подступах к заводу «Красный Октябрь».
И все закруглилось словом – «ладно, ладно»…
Над кедровым царством разыгралось солнце. Шумно застрекотали кедровки.
– Кто их всполошил?
– Никто, сами себя они всполошили, – ответил Михаил Иванович.
– Как?
– Когда шишка крепко сидит на ветке, тогда кедровка долбит ее молча. А если тронула шишку и та полетела на землю, кедровка поднимает шум, отгоняет грызунов от своей добычи. Слышите, как там попискивают бурундуки, цокают белки?
– Значит, и нам пора подниматься, – подсказал робким голосом Илья Андреев, обращаясь к командору.
– Пора, – согласился Михаил Аркадьевич.
Распределение обязанностей членов бригады взял на себя Илья Андреев. Всех разделил попарно. Один лезет на кедр трясти ветки, другой собирает шишки в мешок и доставляет их к «агрегату». Самых молодых – моего сына и Геннадия – направил к вершине Кедровой горы, Елизарьева и Федорова – на левый склон, Мичугина и Блинова – в разведку вдоль ключа, сам с сыном определился «шишкарить» на противоположном косогоре, меня оставил сторожить хозяйство возле фургона.
– Сбор по сигналу автомашины, – предупредил он, и все тронулись по своим маршрутам.
Как все-таки красива и приветлива природа тайги. По-моему, неверно называют такие таежные массивы глухоманью. Какая же это глухомань, если все кругом шелестит, звенит, поет, пощелкивает, заполняя слух неумолчным гомоном птиц, перекличкой разных зверьков. Сижу, прислушиваясь к этой извечной музыке тайги, пытаюсь разгадать ее смысл. В ней много радостей и тревог. Где-то захлопал крыльями тяжелый на взлете глухарь. Не иначе к нему подкрадывался проворный соболь, но не успел схватить крылатого короля тайги. Не успел и теперь злится сам на себя, а глухарь, одолев испуг, радуется, что избавился от опасного наземного преследователя. Небось спланировал на вершину кедра и гордо посматривает на землю – теперь попробуй достань меня, вот лови кисточки хвои, которые я сбрасываю тебе для своей потехи.
Бывает в тайге и чуткая тишина, слышится какая-то музыка таежной мудрости.
Приветливость тайги отличается мягкостью красок, господством хвойной зелени и чистотой воздуха. Такая приветливость располагает к спокойным раздумьям. Хочется верить во все хорошее, разумное без воспоминаний былых горестей и невзгод. Все твое существо устремлено к свету завтрашних дней. И всякие болячки забываются. Душа окрыляется верой, что это кедровое царство будет сохранено и останется навсегда девственным на радость грядущим поколениям.
Проходит полчаса, час… Появляется мой сын с полным мешком отборных шишек. Вываливает их к моим ногам. За ним Саша. И передо мной вырастает целый ворох даров тайги. И мне пришла пора работать – засыпать бункер «агрегата» и крутить вороток. Подошел командор, он помог мне. Сильные у него руки, проворные. С треском отлетает ребристая оболочка шишек, бронзовыми монетками перекатываются со звоном по решету орехи.
Неожиданно вернулся из дальней разведки Михаил Иванович.
– Что случилось, Михаил Ваныч?
– Ничего… Два парня с двустволками побрели на Кедровую. Мотоцикл замаскировали у ключа, в кустах. Николай пошел отогнать от них подальше маралиху с теленком. Такие стреляют во все без разбору. Пойду предупредить ребят.
– Они сейчас сами придут, – остановил я Михаила Ивановича, а у самого спина похолодела: «Такие могут вместо медведя человека с кедра снять».
К счастью, вскоре показались мой сын с Геннадием, Елизарьев, Андреев, Саша. Ворох шишек превратился в копну.
– Хватит, – сказал я, стараясь не выдавать своего тревожного настроения.
– Как хватит?! Еще по мешку приволокем, тогда посмотрим, – возразил вошедший в азарт мой сын.
– По мешочку еще можно, – согласился командор.
Ребята ушли на косогор. Михаил Иванович встал за вороток, я на загрузку бункера и отсыпку орехов. Трудоемкое, но интересное занятие. Растет и растет ореховая грядка пока еще с паргой и копейками – так называл Михаил Иванович куделистые хвостики стержней и прилипшие к ним округлые ноготки шишек. А воздух, напоенный до густоты над «агрегатом» ароматом кедрового сока, кедровой смолы, – вдохнешь и выдыхать жалко. И вдруг… Нет, не вдруг, этого следовало ожидать: на верхней террасе Кедровой горы раздались выстрелы. Михаил Иванович бросил крутить вороток, прислушался.
– Сволочи, по зверю стреляют.
– Может, по глухарю.
– Нет, жаканами.
Раздался еще выстрел, сдвоенный – дуплетом. И огласилось кедровое царство звериным ревом. Рев медвежий, грозный и жалобный. Опасно: раненый зверь приходит в ярость, не убегает от человека, а идет на него.
– «Губернатор»? – спросил я Михаила Ивановича.
– Нет, – ответил он и, схватив свой топор, бросился на косогор с тревожным криком: – Максим! Геннадий!..
Я видел, как кто-то из них взобрался на кедр, но когда и как слетел или спустился на землю – не заметил. Неужели побежали на рев раненого зверя?..
– Назад! Назад!.. – тревожным голосом пытался остановить их Михаил Иванович. Готов кричать и я изо всех сил, но горло перехватила спазма: мне показалось, что именно в этот момент разъяренный зверь вздыбился перед ними.
Бросаюсь к кабине фургона. Благо хороший аккумулятор – сигнал сработал. Да, вот они, пятятся сюда. На них напирает Михаил Иванович и, как видно, костит их на чем свет стоит. Сумасшедшие, захотели посмотреть разъяренного медведя…
– Как и чем наказать вас, глупцы!..
– Березовой кашей по голой заднице, – подсказал прибежавший сюда Василий Елизарьев.
– И в карцер с ключевой водой до пупков, – добавил командор.
Виновники переминаются с ноги на ногу, с благодарностью поглядывая на Михаила Ивановича. Как видно, он успел внушить им, чем могла закончиться встреча с раненым медведем. Такой зверь и с продырявленной головой опасен. При приближении человека он и с последним вздохом может подняться и обнять мертвой хваткой.
– Ладно, оставим без наказания, – заступился за них Михаил Иванович. – Они все поняли. – И еще раз напомнил: – Зверь есть зверь…
– Мичугин, кажется, твоего «губернатора» ухлопали, – сказал Илья, появившись возле фургона.
– Едва ли… «Губернатор» не такой глупец, чтобы подставлять себя под выстрелы браконьеров, – ответил Михаил Иванович и, подумав, добавил: – Впрочем, все может быть. Придет Николай, уточним.
– Как?
– Там, в кустах смородины, мотоцикл запрятан.
– Пошли, устроим засаду, – предложил Илья.
– Не горячись. У них ружья, а у нас… Браконьеры в таком деле хуже зверя. Можно пулю в грудь схлопотать.
Илья остепенился.
– Тогда за работу. Дотемна надо все перемолоть!
Снова закрутился вороток, захрустели оболочки шишек, зашуршала на покатом решете коричневая рябь зернистого богатства.
Пройдет еще неделька, вторая, ветер смахнет шишки на землю, скаты Кедровой горы будут усыпаны так, что негде ступить ноге, и начнется здесь пир грызунов всех мастей, умеющих заполнять свои гнезда и норы впрок драгоценными зернами. Но они истребят лишь мизерную часть кедрового урожая, все остальное попадет под снег и будет преть до весны. Жаль такое богатство!..
Кедровая шишка напоминает по форме и цвету «лимонку» – гранату «Ф-1», названную в дни уличных боев в Сталинграде «фенькой», – любимое оружие мелких штурмовых групп. Бывало, погладишь ее ребристые бока – она удобно укладывалась в ладони, – выдернешь предохранительное кольцо – и лети, любимая, в форточку окна комнаты или подвала, где засели гитлеровцы.
Между тем мои друзья так увлеклись своим делом, что жалко стало нарушать их согласные действия. Заполнен орехами один мешок, второй, третий…
– Куда нам столько? – удивился я.
– А мы не только для себя. И в больницу, и в детский садик завезем. Здоровье надо дарить людям, – ответил Илья.
На обратном пути к водоразделу мы остановились возле того места, где был запрятан мотоцикл. Михаил Иванович свистнул. Из кустов с противоположной стороны ключа вышел Николай Блинов. Он положил на подножку фургона цевье от двуствольного ружья и патронташ с патронами. В патронах крупная дробь и жаканы.
– Не за рябчиками, за пушным зверем раньше срока вздумали охотиться, – заключил Василий Елизарьев.
– Разумеется, – согласился с ним Николай.
– Ты опознал их? – спросил его командор.
– Нет, незнакомые.
– Почему же они потеряли цевье и патронташ?
– Это у них надо спросить. Штаны и даже портянки они долго полоскали в ключе. Один полощет, другой с ружьем, курки на взводе. Как видно, крепко им задал страху «губернатор»…
– Он ревел, значит, был подранен?
– Могло быть и так. Плохое дело: подраненный зверь, если выживет, будет охотиться за людьми. Но «губернатор» мог отозваться на выстрел ревом издалека и пугнуть их. Будем надеяться на лучшее, – заключил Михаил Иванович.
Цевье и патронташ я передал в руки командора:
– Михаил Аркадьевич, по этим вещественным доказательствам есть основание зачислить «губернатора» в актив борцов с браконьерами на Кедровой горе, а Мичугина и Блинова вооружить удостоверениями народных контролеров кедрового царства.
Командор тут же что-то записал в свой блокнот, чтобы не забыть, и ответил:
– В нашем полку прибыло!..
Перед закатом солнца мы поднялись на гребень водораздела, остановились. Гористая тайга раскинулась перед глазами во всю ширь. У подножия гор, в распадках уже улеглась темнота, но здесь, на водоразделе, еще светло.
Угрюмая тайга. Угрюмость и недоступность – охранная грамота ее богатств. Кое-где справа и слева от леспромхозовской дороги видны вырубки. Там, словно перевернутые вверх дном кадушки, белеют пни недавно сваленных деревьев. Возле них в кучах хвороста и вершинника зеленеют кедровые ветки. Местами кедры сохранены, они возвышаются над вырубками одиноко и тоскливо. Их лишили соседства, лишили прикрытия от ветров и бурь, обнажили догола. Выживут ли они так столько, сколько им положено, или завянут раньше? Долговечность кедра превышает в здешних условиях более пятисот лет. Плодоносить начинает в возрасте двадцати пяти – тридцати лет. Так надо ли валить кедр на древесину или оставлять его без прикрытия – вопрос не праздный.
Фруктовые деревья – яблони, груши, вишни – развиваются в садах лучше, чем в одиночестве. И плодоносят богаче: в больших садах и в кедровых массивах охотно работают целыми семьями пчелы – отличные опылители. Век фруктовых деревьев – несколько десятков лет, и пока они плодоносят, их никто не включает в план лесозаготовок, их никто не рубит на дрова. Так почему же кедр, которому суждено жить и плодоносить пять веков, лишен заслуженного внимания? Ведь за те кедровые массивы, которые мы сохранили в наши годы, за добрый уход за молодыми кедровыми садами нас будут благодарить грядущие поколения в веках третьего тысячелетия! Назрело безотлагательное решение: объявить Кедровую гору и прилегающие к ней кедровники заповедником и охранять его так же, как охраняются фруктовые сады. Поливать и окучивать кедры не надо, а затраты на охрану их окупятся и собранными плодами, и пушным золотом.
– Тронулись до дому, – дал команду командор.
До свидания, кедровое царство. Верю, внуки и правнуки сына моего будут любоваться твоей мудрой красотой и радоваться твоей щедрости.
ГЛАЗА, ГЛАЗА…(Продолжение первой главы)
…Прошел год. И вдруг телеграмма из клуба любителей стендовой стрельбы в Балашихе – тут рядом, под Москвой:
«Сергееву… Телеграфируй согласие выезда Азовские плавни».
Это мои друзья охотники напоминали о себе.
Я ответил: «Не могу».
– Почему? – запросил один из них по телефону.
– Еще не научился стрелять с левой руки.
– Значит, правый всерьез отказал?
– Отказал… Смотрю прямо, но вижу только правое плечо. Может случиться такая же история и с левым, – пояснил я.
– Не допустим, – категорично заверил меня друг и, помолчав, посоветовал пробиться на прием к профессору Федорову: – Он тоже охотник, ветеранов войны принимает в первую очередь. Это «глазной бог». Впрочем, я сейчас же позвоню его друзьям – пусть наседают на него без отступлений. Понял?
– Мне отступать некуда, – ответил я. – Глаукома перекидывается на левый глаз.
– Ах, так… Тогда сиди дома до завтрашнего утра. Подскочу к тебе на машине. Прошвырнемся на стенд, а там… посмотрим.
На стенде я выпалил дюжину патронов с левой руки, но ни одной тарелочки не разбил. С правой прикладываться не стал – стволы растворяются в туманной серости.
– Садись в машину! – скомандовал друг. – Поедем к Федорову.
О профессоре Федорове, о его методе лечения глаз, пораженных катарактой – затемнением хрусталика, – мне доводилось слышать разные толки: «Одержимый… Приживляет искусственные хрусталики… Осваивает новую технику… Экспериментатор…» Это как-то сдерживало меня прорываться к нему со своей глаукомой. Но вот он принял меня, что называется, во всеоружии. Невысокого роста, энергичный, чуть прихрамывая на правую ногу, он быстро провел меня к аппарату для обследования глазного дна, уточнил диагноз – травматическая глаукома – и объявил:
– На подготовку к операции даю сутки.
– Только сутки? – удивился я.
– Откладывать нет смысла. Послезавтра в одиннадцать ноль-ноль быть на моем столе. Займусь твоим левым лично. Охотники просили…
В этот момент я еще не знал, благодарить или сетовать на друзей охотников, – уж больно круто принял решение Святослав Николаевич. Но когда оказался в палате на шесть коек с такими же, как я, «глаукомщиками», мои сомнения рассеялись: все послеоперационные больные бодро перекидывались шутками, подсмеивались над своей робостью перед операционным столом, вспоминали музыку, которая звучала для них в ходе операции. Невероятно, операция с музыкой! Никто не хнычет. Почти все собираются «обмыть» расставание с глаукомой…
К полудню палата опустела. Четверо из шести выписались с направлением по месту постоянного места жительства. Не получил такого предписания только один. Его оперировали позавчера. Он лежал на самой большой кровати, поставленной возле окна. Огромный, грузный, дышал прерывисто, на глазах целые копны бинтов.
– К вечеру его тоже должны выписать. Ждем Святослава Николаевича, – сказала палатная медсестра, показывая глазами на кровать возле окна.
– А что с ним?
– Катаракта была. Теперь сняли. Новые хрусталики поставили. Ничего не видел шесть лет.
– Восемь, – уточнил тот.
Часа через два в палате появился Святослав Николаевич. Появился с группой ассистентов. Среди них были иностранцы, то ли англичане, то ли американцы. Профессор переговаривался с ними на английском языке, поясняя, что перед ними ученый-математик, который восемь лет приходил к студентам с поводырем, писал на доске формулы с помощью специальной линейки, а теперь он будет видеть.
– Так, Борис Маркович?
Больной ответил:
– Шутите, Святослав Николаевич.
– Шутить никому не запрещено. Но, похоже, вы не верите мне. Поднимайтесь.
Ассистенты помогли больному сесть, зашторили окно и принялись неторопливо снимать бинты и тампоны. Наступила тишина. Последнюю повязку снимал Святослав Николаевич, приговаривая:
– Тихо, тихо… Не спешите открывать веки… Вот так, так…
И вдруг невероятное: грузный Борис Маркович с удивительной легкостью вскочил на ноги, волчком повернулся, ощупывая руками свои бока, плечи, затем протянул ладони к затемненному окну, словно норовя поймать в горсть воздух, подносил руки к глазам.
– Свет, свет!.. Вот он, на моих ладонях, Святослав Николаевич, вот он, на ладонях!.. Или это сон?
Святослав Николаевич посмотрел на часы, ответил:
– Через пятнадцать минут по телевидению футбол «Спартак» – «Динамо». Держитесь не ближе трех метров от экрана.
– Я вижу яснее, чем до наступления слепоты.
– Так и должно быть… Мы вживляем просветленные голубые хрусталики. Голубые, – уходя, подчеркивал Святослав Николаевич. За ним последовали ассистенты.
Борис Маркович растерянно топтался на месте, метнулся к дверям, остановился, вернулся обратно к своей кровати и, ощупывая подушку, одеяло, тумбочку, подоконник, похоже, проверял увиденные предметы по привычке ощущениями. Не зря же говорят, что у слепых зрение перемещается в пальцы рук.
– Ух, ух, – выдыхал он. – Просветление… Просветление…
В палату вернулась сестра. Она увела Бориса Марковича к телевизору. А в моих ушах продолжали звучать его вздохи и радостные возгласы: «Свет, свет… Вот он, на моих ладонях!»
Значит, профессор Федоров умеет дарить людям такую радость – возвращать зрение. Буду надеяться и я…
