Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

5

Кто из той маршевой роты, что была включена в состав нашей дивизии, остался жив, он не знает и не может назвать ни одного имени, потому что был снова контужен перед переправой через Волгу. После вторичной контузии он надолго потерял память. Очнулся в тыловом госпитале. Зиму и лето пребывал в состоянии младенца: кормили с ложечки, спал в пеленках, под себя грешил, лежа и сидя... Намучились с ним и няни, и сестры, и врачи. Пятипудовый младенец – ни поднять, ни повернуть... Сознание прояснялось медленно, нужен был длительный покой и душевное равновесие. Перевели в специальный госпиталь, расположенный невдалеке от Москвы. Выписали в конце войны, но на фронт не послали. «Иди ищи свое место в тылу, – сказали ему. – Пчеловодом или садовником».

У билетной кассы Казанского вокзала он попал в окружение каких-то проходимцев. Они опустошили его карманы, даже дорожный паек выгребли из вещевого мешка. Ни денег, ни проездных документов, ни солдатской книжки. Оставили только медаль «За оборону Сталинграда», и ту без удостоверения. Потом выхлопотал дубликат удостоверения к этой медали. Но это уже в духовной семинарии. На вокзале трое суток метался из угла в угол, рылся в урнах и мусорных ящиках, ища свои проездные документы, но тщетно. Голодный, без денег – хоть караул кричи или милостыню проси, но кто подаст такому, с уцелевшими ногами и руками, когда на каждом шагу встречаются инвалиды войны на костылях, с пустыми рукавами. Однако мир не без добрых людей. Встретилась набожная старушка, признала в нем пропавшего без вести сына. Повисла на шее: «Бог мне вернул тебя, бог!» – причитала она так, что разуверить ее было трудно. Развернула все свои узелки, накормила, и уже жалко стало обижать убогую. Она была женой старосты Городецкой церкви, воздвигнутой на высоком берегу Волги в ста двадцати километрах от Москвы. Сказочно красивое место...

В духовную семинарию в Загорск направили по настоянию церковного совета. Учиться было нетрудно. Запас знаний, полученных в школе и на первом курсе Новосибирского педагогического института, откуда был призван в армию и отправлен на фронт, позволял быть среди семинаристов заметным по уму и прилежанию. Началась тихая, смиренная жизнь. Читал священное писание, изучал историю, вникал в философию Гегеля, интересовался новейшими достижениями науки.

– Так я окреп духом и физически, – подчеркнул он. – Потянуло в родные края, испытать себя на стезе многотрудного дела – ограждения человеческих душ от грехов и пороков. И не где-нибудь, а в селах и деревнях, где родился и вырос...

Далее он принялся пересказывать содержание христианских заповедей, цитируя по памяти целые страницы из Нового завета.

Я посмотрел на часы.

– Готов прервать, – согласился Митрофан. – Зинаида, пора подавать ужин...

За ужином Тимофей Слоев вторично нарушил договоренность «молчать и не раздражаться».

– Слушай, Митрофан, скажи по-свойски, на какие деньги ты содержишь этих шарамыг – братьев Хлыстовых и Феньку Долгушину? Горькие пьяницы, они скоро твою веру на водку променяют.

– Ограждаю, как могу, ограждаю их души от грехопадения. Все видят, как это вершится.

– А зачем они тебе понадобились? – продолжал настырно добиваться Тимофей.

– Зачем понадобились? – повторил Митрофан вопрос Тимофея и, посмотрев в мои глаза, спросил: – А можно ли критиковать вас, коммунистов?

«Ну вот, – подумал я, – до сих пор он вроде искал мотивы к самооправданию, а теперь переходит в наступление. Интересно, с каких позиций?»

– Можно. Запрета нет и не будет.

– Мужик собирается в поле, запрягает лошадь, уже затягивает супонь, но в этот момент до его слуха докатился благовестный звон колокола – бом, бом, бом... Мужик вспомнил – троица, перекрестился и снова за супонь. Но звон колокола разбудил в нем добрые думы. Выпала из рук супонь.

– При чем тут супонь, если ты собрался критиковать? – вмешался Тимофей.

– Потерпи, потерпи, сын Степана Слоева, про твоего отца идет речь.

– Про отца? – удивился Тимофей.

– Да, да, к его душе сейчас пойдем... Зовет, зовет его колокол на благочестивое деяние. Перекрестился мужик, распряг лошадь, сменил грязные шаровары и рубаху на чистые, сапоги через плечо – и зашагал на зов колокола... Церковь – самое красивое сооружение во всей округе. Купола с крестами устремлены к небу. Храм божий. В него нельзя входить не крестясь. Вымыл мужик ноги в речке, надел сапоги и смиренно, не спеша вошел в ограду храма, затем переступил порог. В храме диво дивное: своды в россыпи небесных светил, со стен смотрят лики святых. И всюду свечи, свечи. Они горят тихим огнем, высвечивая благородство красок. Смотришь, а рука сама кладет крест на чело, на пояс, на плечи. И хор на клиросе – лучшие голоса, собранные со всей округи, – наполняет душу благостным настроением. Мужик крестится, вдыхает запах ладана. Да, да, и запах здесь служит свою службу. Мужик кланяется, приникает лбом к полу, повторяет про себя свою молитву или повторяет слова, изреченные с амвона... Но это еще не все. Включившись в ход действий прихожан, заполнивших храм, мужик достает из кармана пятиалтынный, быть может единственный, и ставит свою свечу перед ликом Георгия Победоносца. В святость его он не верил, но после затрат своего времени и пятиалтынного уже готов убеждать других, что надо поступать так, как он поступил. Ему, как и всем смертным, не суждено видеть посланников бога, но вера в святость оных начала гнездиться в его душе, гнездиться от общения с другими верующими. Она вошла в него и подсказывает разуму верный выбор убеждений. И не пробуйте после этого перечить такому мужику, доказывать, что бога нет, – не стерпит, назовет богохульным или вступит в борьбу...

– И в этом вся твоя критика против нас? – удивился Тимофей.

– Разумей, Тимофей, разумей, – ответил Митрофан, сверкнув глазами в мою сторону, как бы говоря: «Ты назвал себя агитатором, посмотри теперь на себя глазами мужика».

Я тут же вспомнил свои недавние выступления перед жителями здешних степных сел и деревень... Стоишь перед ними и говоришь, говоришь. Кто-то тебя слушает, кто-то пересчитывает пальцы на своих руках, кто-то борется с дремотой, хмуря брови, хоть я рассказываю о великих сражениях, об участии в них односельчан – о героях обороны Сталинграда и штурма Берлина. А как они слушают лектора и докладчика, который не отрывает своих глаз от конспекта?

Мне стало стыдно, уши, кажется, воспламенились.

Против такой критики у меня остался только один аргумент, и я высказал его Митрофану.

– Вера на ложной основе чревата сложными последствиями. По Гегелю, это означает расщепление сознания.

Митрофан ответил мне тоже по Гегелю:

– Лучше, чтобы у народов была хотя бы дурная религия, чем никакой.

– Значит, безрелигиозное время отрицается? – спросил я.

– Человек без веры идет к саморазрушению, – ответил он.

Тимофей повернулся к нему грудью.

– Постой, постой, Митрофан, – сказал он. – Значит, если я не верю в бога, то разрушаюсь, а ты не разрушаешься?

– У каждого свои пути к истине, – успокоил его Митрофан. – Бог суть разум.

– Не понимаю я твою суть. Какой разум заставляет тебя читать каждую ночь молитвы звездам? Зачем ты это делаешь?

– Молю небо о пощаде.

– От кого?

– От черных бурь, от зноя, от бесхлебицы.

– Вот это критика. Вроде наши грехи замаливаешь.

– Людские заботы мне не чужды. Наступил век противоборства разума и возможностей.

– Как это понять?

– Разум разбудил дикие силы атома. Они могут испепелить землю, целые материки...

«Он решил внушить мне и Тимофею страх перед завтрашним днем, – заметил я про себя. – Не тут-то было, мы уже испытаны огнем. Типичный проповедник библийских сказаний. Однако сейчас ему трудно справиться с растерянностью: так или иначе, я вынудил его думать о том, что он в дни Сталинградской битвы не верил в правоту нашего дела и был наказан за попытку дезертировать – «повел людей к Волге за водой», а затем попал в госпиталь контуженным. Всякие были контузии. Были среди контуженных опытные симулянты...»

И я не вытерпел, тут же спросил его прямо:

– Проповеди страха перед наукой и спекуляция на горе народном тоже входят в арсенал шарлатанствующих «богоискателей»?

Митрофан сник, как после удара штыком в грудь.

– Вот оно как, видишь, Зинаида! – воскликнул Тимофей.

– Не троньте ее. Она при мне по убеждению.

– По убеждению... – Тимофей насупился: – Зинаида, иди сюда, сядь рядом со мной. Расскажи гостю из Москвы, какие у тебя убеждения.

Она скрылась за перегородкой.

Митрофан задышал порывисто, плавность жестов исчезла, взгляд стал колючим, как у ястреба с подбитым крылом. Отодвинув в центр стола тарелки, чашки, ложки сначала от Тимофея, затем от меня, он ушел за перегородку.

– Пора уходить, – предложил Тимофей.

– Пора, – согласился я.

И, когда мы поднялись, Митрофан выглянул в просвет между занавесками.

– Прощения не прошу, – сказал он. – Разбередил ты, Тимофей, душу Зинаиды. Не с добром приходишь. Плачет она. Оставьте нас в уединении.

Мы вышли. Восточный край небосклона прочеркнула розовая полоска утренней зари. Началась отслойка ночной темноты неба от земли.

– Ты верно заметил, – сказал Тимофей, – живет он в деревянном веке. И Зинка... Видал, как прислушивалась, кое-что поняла.

– Посмотрим...

– А что смотреть, кровь-то у нее нашенская, еще одумается... И нас критиковать пытался.

– Не пытался, а критиковал, да еще как, – возразил я. – Хотя он надломленный человек и противоречий в его суждениях много, но своей критикой сказал нам: не умеете вы входить в душу человека со своими идеями, построенными на реальной основе, а вот посмотрите, как надо утверждать веру в то, чего в действительности не было и нет. Ведь бога никто не видел и не слышал, а люди верят в него. Почему?

– Черт его знает почему, – не задумываясь ответил Тимофей.

– Не черт, а многовековая практика служителей религиозного культа... Церковники помогли солдату, у которого украли все документы, осталась только медаль «За оборону Сталинграда».

– Это он про себя рассказывал, – уточнил Тимофей.

– Про себя, – согласился я. – Но как об этом было сказано! Деваться некуда, вот и пошел к ним, а те, кто обязан был помочь ему, остались в стороне...

И далее я почти дословно повторил притчу Митрофана о мужике в троицын день, обратив внимание на значение звуков, красок и даже запахов в том церковном спектакле, в котором прихожане приобщаются к действию, а значит, и к идеям.

– Тут в самом деле есть над чем подумать, – спохватился Тимофей. – Выходит, он высек нас.

– Высек по всем правилам, – согласился я.

– И ты готов поднять перед ним руки?

– Не собираюсь...

Мы остановились невдалеке от дома Митрофана. Утренняя прохлада, тишина, между березок стелется реденький туман. Мне захотелось постоять, подумать, высказать Тимофею свои суждения о минувшей ночи. Она вроде прошла для меня не без пользы.

Неожиданно из тумана послышались голоса:

– Митрофаний!.. Батюшка, помоги, ограбили!..

Мы обернулись, и к нашим ногам припал старичок. Плечи трясутся, седая голова бьется о землю, руки тянутся к моим ботинкам.

– Батюшка... Мит... Мит... – Он обознался, считая, что перед ним Митрофан.

Мы подхватили его за плечи, подняли на ноги. Я охнул, ощутив в сердце обжигающую боль: на меня смотрели глубокие, как бездна, кричащие о помощи глаза отца моего фронтового друга политрука Ивана Ткаченко, погибшего на Мамаевом кургане.

– Филипп Иванович, что с вами?! – спросил его Тимофей.

Старик всхлипнул раз, другой, осмотрелся.

– А где Митрофаний?

– Здесь его нет, он у себя.

– Не верю, дайте перекреститься на вас.

– Не надо, Филипп Иванович, не надо...

Я прижал его голову к своей груди и чуть не закричал: кто посмел грабить теряющего рассудок отца фронтовика!..

Отдышавшись, старичок еще раз осмотрелся, узнал нас.

– Вечёрась пришли в мою избу два мужика с бабой и младенцем. Выпили три бутылки. Баба передала мне на руки младенца и давай с одним мужиком лобзаться, потом со вторым, срамница... В полночь подняли меня. Лезь, говорят, в подпол за литровкой, которую припас на поминки сына. Нету, говорю, литровки, я непьющий. Баба схватила меня за ворот и об стенку головой. Мы, говорит, от Митрофания. Выкладывай деньги, которые припас на свечи. Завтра, говорю, после базара сам отнесу Митрофанию. Продам корзинки и отнесу... Врешь, старый пес... И пошли потрошить мои манатки. Полезли на чердак за корзинами. Я за ними и... полетел с лестницы вниз головой. Очнулся, а их и след простыл. Вот и бегу к Митрофанию – как мне теперь быть-то? Хотел сыну хоть во сне пожаловаться, а он не пришел, эти супостаты не дали ему прийти ко мне...

Я снова прижал голову Филиппа Ивановича к своей груди и задохнулся от приступившей к горлу спрессованной горести. Он, вероятно, почуял, что мое сердце западает, принялся дышать в грудь, прямо над сердцем, горячо и нежно, приговаривая:

– Ничего, сынок, ничего, крепись и дыши, дыши глубже, еще глубже... Со мной тоже такое бывает. Молитвой и дыханием отвожу от себя беду...

На горизонте показался край солнечного диска. Замычали коровы в разных концах Рождественки. Где-то щелкнул бич пастуха. Тимофей посмотрел на часы.

– Пять часов, пошли в сельсовет.

– Зачем? – спросил его Филипи Иванович.

– Позвоним в район. Задержать надо твоих грабителей.

– Не надо. Над ними вся власть в руках Митрофания.

– Ничего, обойдемся без него.

И Тимофей взял Филиппа Ивановича под руку, зашагал с ним к сельсовету. Я последовал за ними. Последовал, не оглядываясь на дом с голубыми ставнями, чтоб вновь не вспыхнула обжигающая боль в сердце.

Запах хлеба
1

Иду к элеватору и вспоминаю охваченные огнем войны поля спелой пшеницы. Досадно и до слез горько было дышать хлебной гарью. Тогда мне казалось, что вся жизнь погружается в вечный мрак. Потому и теперь, в мирное время, когда вижу ломти хлеба с подгорелыми корками, я готов высказать самое суровое обвинение стряпухе или пекарю.

Зато с какой окрыляющей душу радостью я дышу ароматом свежевыпеченных булок, калачей, ватрушек! Впрочем, хлеб всегда и везде излучает свой, хлебный запах – устойчивую веру в жизнь. Даже в солдатском окопе мороженный – хоть топором руби, – хлеб пахнет хлебом, и без него свет не мил. Хлеб никогда не приедается.

Довелось мне испытать и голод. Это было в дни боев на дальних подступах к Сталинграду, когда вместе с батальоном попадал в окружение и выходил из него, когда приходилось хранить каждый сухарь, каждую галету как зеницу ока и, если кто-то позволял себе самовольно распечатывать пакет НЗ с десятком сухарей или галет, тому угрожало самое строгое, какое может быть в боевых условиях, наказание. В общем, я знаю цену хлебу и помню, чего стоит горсть зерна из размятых на ладони спелых колосьев. Я смотрел на зерна – и снова лучилось солнце передо мною, снова виделась цель жизни, ради которой стоило бороться и одолевать трудности фронтовых будней. В такие минуты мне даже казалось, что зерна пахнут солнцем, которое спустилось на мои ладони и наполняет меня своей неистощимой энергией.

И еще запомнилось... К полудню 2 мая 1945 года в Берлине воцарилась тишина. После десяти суток штурма она показалась мне оглушительной. В воздухе повисли пороховой чад и красноватая пелена кирпичной пыли. И вдруг по улицам и переулкам поверженной столицы гитлеровской Германии загромыхали походные кухни, заструились запахи вкусного русского хлеба. До того вкусного и мирного, что казалось, грудь разорвется от радости. И ожил, ожил Берлин. На улицах и площадях возле кухонь и хлебных армейских повозок появились толпы жителей. Запах русского хлеба в смрадном воздухе был воспринят в тот день берлинцами как отмена приговора обреченным на голодную смерть. Какой ценой принесли его туда наши воины, знаем только мы, советские люди...

Золото хранится в банковских сейфах, зерно – в элеваторах. Так подумалось мне по дороге к элеваторному поселку Степного. В самом деле, элеватор здесь – самое значительное и внушительное сооружение, напоминающее дворец с ажурной башней, огражденной колоссальными колоннами из белого мрамора. Он возвышается над приземистыми постройками районного центра и привлекает к себе взор таинственной неприкосновенностью укрытых в нем запасов зерна. Я подхожу к нему с затаенным дыханием и гордостью. Уже началась страда, идет обмолот озимых, и я хочу видеть, чем завершается битва за хлеб хлеборобов родного мне района.

Идут и идут грузовики, наполненные зерном. Это с тех полей, где удалось вырастить полезащитные насаждения, создать травяные кулисы и внедрить безотвальную обработку почв: Яркуль, Новые Ключи, Чумашки, Лягуши, Чигиринка, Дружинино... Мне довелось побывать на полях этих деревень. Там трудятся коренные старожилы Кулунды. Да что и говорить, наученные долголетним опытом борьбы за хлеб, они умеют выращивать зерновые даже в такое засушливое лето.

Идут и идут к элеватору грузовики. Конечно, не сплошным потоком, как бывало в урожайные годы, когда на элеваторных площадках перед амбарами вырастали высокие бурты зерна, такие высокие, что без лестницы на них не заберешься. Гряда за грядой, холм за холмом, словно цепь гор и сопок. Над гребнями взвивались знамена победителей. И кумач тех знамен радовал весь элеваторный поселок. И только ли поселок? Знамена над буртами зерна утверждают веру в силу и жизнестойкость государства: не зря же говорят – хлеб всему голова!

Хлеб – боец! Хлеб – политик! Хлеб – дипломат! В хлебе энергия жизни!

Здесь, на Элеваторной улице, живет Николай Алексеевич Дегтярев – участник боев на Мамаевом кургане и штурма Берлина. В Сталинграде он командовал отделением минеров, подрывал железобетонные огневые точки врага, затем во главе саперного взвода дошел до столицы гитлеровской Германии и в полдень 2 мая 1945 года осколком снаряда расписался на стене парадного входа в рейхстаг: «Н. А. Дегтярев». Он, верный боец хлебного фронта до войны, и теперь, невзирая на пожилой возраст, трудится на элеваторе по-гвардейски, как фронтовик, знающий цену хлеба.

Начало поступления зерна нового урожая на элеватор здесь считается началом праздника хлеборобов.

Праздник хлеборобов... Он отмечается каждым колхозом, совхозом по календарю обмолота: урожай не тот, что на ниве в валках, а тот, что в закромах. Праздничным салютом принято считать разгрузку последней повозки или грузовика в элеваторный бункер. Люди подхватывают в ладони, на лопаты зерно и подкидывают его вверх. Взлетают в воздух, подобно искрам яркого костра, каскады зерен, затем золотым дождем льются на непокрытые головы, на поднятые к небу восторженные лица. Каждый старается поймать горсть зерна – вот какой хлебец закладывается в государственные закрома! Звонкость, аромат – всему миру на радость!..

Помню, какие концерты давал коллектив художественной самодеятельности элеватора в честь колхозов и совхозов, успешно завершивших план поставки зерна государству. Руководил самодеятельностью секретарь комсомольской организации элеватора Василий Бондаренко. Он играл на гармошке, хорошо пел, а если шел выплясывать вальс-чечетку, то завораживал зрителей четким ритмом, легкостью удивительно красивых движений. Все в лад, все под музыку, заразительно, весело, ярко.

Эстраду главной площадки элеватора мы, как могли, оборудовали сами и назвали ее комсомольской. Здесь читали стихи, пели, плясали, разыгрывали короткие сценки. Василия Бондаренко знали во всем районе и как остроумного сатирика, умеющего сочинять частушки и водевили на местную тему. У него были активисты. Помню их поименно: братья Логиновы, сыновья Гордея Логинова, – Федос, Захар и Онуфрий – высокие, стройные парни; их называли кудряшами: смолистые волосы пышно пенились у них над головой – одно загляденье. С ними выступала младшая сестра, первая красавица села, голосистая Агаша, работавшая тогда лаборантом. Появятся, бывало, они вчетвером на сцене, и диву даешься – где и под каким солнцем, какой художник создал такие выразительные живые скульптуры. Вместе с ними участвовали в самодеятельности еще два Логиновых – Егор и Николай, сыновья Никифора Логинова, статные парни с широким размахом плеч, грузчики. Заключали концерт остроумные и шустрые братья Николай и Петр Мироновы, белокурые крепыши, любившие исполнять частушки. С ними, как правило, выходила на сцену Аня Иванова, курносая, ясноглазая, с солнечной улыбкой девушка. Иногда их дополнял чтением комических рассказов и юморесок, опубликованных в журнале «Крокодил», всегда угрюмый, казалось, не умеющий улыбаться и оттого вызывающий особенно заразительный смех аудитории Сергей Живинин.

В весеннюю пору и зимой, когда на элеваторе наступало затишье, агитбригада, составленная из этих активистов художественной самодеятельности, выезжала на полевые станы и в колхозные клубы показывать свое искусство. В этих случаях бригаду возглавлял Федос Гордеевич Логинов.

Когда грянула война, они всей бригадой явились в райком комсомола и потребовали отправить на фронт в составе комсомольского батальона. Их просьба была удовлетворена: хорошие спортсмены, сильные, здоровые и жизнерадостные люди, сумеющие развеселить бойцов в нужную минуту.

Веселить... На фронте в начальный период войны было не до веселья. В первых же боях на подступах к Москве погиб Захар Логинов, затем Агафья Логинова – тогда ей исполнилось лишь 19 лет; были тяжело ранены братья Николай и Петр Мироновы...

После боев в Сталинграде от бывшей агитбригады элеватора остались в строю только Онуфрий Гордеевич Логинов да вернувшиеся из госпиталя братья Мироновы. А когда кончилась война, то в элеваторный поселок вернулся один Василий Бондаренко, что умел так красиво и пламенно плясать. Вернулся без ноги, инвалидом войны. Позже стало известно, что остался в живых после тяжелого ранения Федос Гордеевич Логинов, который теперь работает в Москве, в главке элеваторного строительства Министерства сельского хозяйства.

Вместе со мной от Сталинграда, через Запорожье, Одессу, через Польшу, до Берлина дошел бывший грузчик элеватора Онуфрий Гордеевич Логинов, дошел и...

Иду к элеватору, и под ногами похрустывает шлак угольных топок. Поблескивающие сизыми боками окатыши шлака похожи на черных тараканов. Я даже остановился, посмотрел на обочину – нет ли поблизости ручейка или просто лужи. В сумерках черные тараканы носятся по земле в поисках водопоя.

Столкнуться с огромными массами черных тараканов мне довелось в Берлине после переправы через соединительный рукав канала Тельтов-Даме.

Ожидая возвращения разведчиков, я прилег на отлогий откос дамбы невдалеке от воды. Лежу, прислушиваюсь к свисту пуль, вглядываюсь в задымленное небо. За дамбой должна взвиться зеленая ракета наших разведчиков: «Порядок, можно начинать переправу». Рядом со мной притаились радист Петр Белов и помощник командира огневого взвода полковой батареи Онуфрий Логинов. Сигнала все нет и нет. Вечерняя темнота уже сгустилась до смолистой черноты. Земля вздрагивала от дальних взрывов. И вдруг, чувствую, будто зашевелился, задвигался верхний слой покрытия дамбы. Непонятный шорох справа и слева. Затем за спиной, у воды, послышались чмокающие звуки. Словно свора собак жадно принялась лакать воду. Не веря ни ощущениям, ни слуху, я поднялся и, под прикрытием дамбы, прошелся вдоль берега. На каждом шагу под ногами треск и омерзительное чавканье. Останавливаюсь – и треск прекращается. Шагаю снова и чувствую, что давлю какие-то существа. Включаю карманный фонарик и... О, ужас! Скопища черных тараканов. Крупные, они, поблескивая сизыми спинками, войлоком наползали на песчаную отмель, к водопою. И так дружно и неотвратимо, сплошняком, что некуда поставить ногу, хоть взлетай в воздух и улетай подальше от такого нашествия.

Наконец-то взвилась зеленая ракета. Радист передал сигнал штурмовым отрядам: «Начинайте!» – и я, не задерживаясь, перенес свой наблюдательный пункт на чердак полуразрушенного дома за дамбой. Просто-напросто тараканы вытеснили нас из безопасного укрытия.

Начхим полка объяснил мне причины такого нашествия черных тараканов. Три недели назад на эту часть Берлина, на Рудов, был обрушен удар двух тысяч американских «бостонов». Остались сплошные развалины. Водопровод и канализация вышли из строя. Всюду камни и кирпичная пыль. Нигде ни капли воды. И вот тараканы, вероятно, чутьем нашли путь к воде через дамбу и в эту ночь сползлись сюда со всех улиц и кварталов разрушенного района.

В полдень мне позвонил командир полковой батареи:

– Товарищ майор, скончался гвардии сержант Онуфрий Гордеевич Логинов.

– Как скончался?

– В медсанбате после ранения в грудь.

– Где он был ранен?

– Подобрали на дамбе отводного канала...

– Не может быть...

Я вспомнил нашествие черных тараканов. Будь они прокляты! Из-за них я поспешил сменить наблюдательный пункт. Онуфрий Логинов почему-то замешкался, приотстал от меня. В тот момент мне подумалось: «Он остался встречать своих батарейцев». Приотстал и, как теперь выяснилось, попал под свинцовую метель, взметнувшуюся в тот момент над дамбой.

Через час после звонка командира батареи я уже был в медсанбате дивизии. Онуфрий Логинов лежал рядом с командиром соседнего полка, тоже моим земляком, Ефимом Дмитриевичем Гриценко, который был ранен при форсировании канала Тельтов. Пуля пробила ему сердце, и в медсанбат он был доставлен уже мертвым... И сейчас вижу их перед собой: лежат два богатыря земли сибирской – полковник и сержант – рядом, неподвижно, будто уснули от смертельной усталости и не могут проснуться. Плечистые, гвардейского роста, лица строгой мужской красоты. Темные кудри Онуфрия будто вновь, как на эстраде элеватора, вспенились, только теперь в них обозначились белые с синеватыми оттенками завитки. Пепельная краска войны. Она вплелась в его кудри где-то под Берлином, а может быть, лишь в минувшую ночь. До этого я не замечал, что он седеет. Ведь ему было всего лишь двадцать шесть лет.

Горькая утрата. Столько пройдено, и вот на́ тебе, перед самым концом... Впрочем, на войне трудно, даже невозможно, угадать, где тебя ждет верная удача, а где подстерегает та самая опасность, после встречи с которой ты больше не увидишь солнца. В бою, на переднем крае, у смерти, которая ходит за тобой, свои дороги. И дело не только в том, что ты замешкался или оглянулся не там, где надо, – знал бы, где упасть, солому подостлал! – а в стечении обстоятельств. Случайная смерть возможна везде, но в бою многое зависит от твоего умения чувствовать опасность, от сноровки, боевого мастерства и того самого счастья, которое подарила тебе жизнь.

...Иду к элеватору неторопливым шагом. Под ногами хруст. Это шлак хрустит на каждом шагу. К осени посыпали дорогу шлаком, чтобы машины с зерном не буксовали. Иду со своими думами, вспоминаю своих боевых друзей и дороги, которые привели к центру Берлина.