Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

– Что вы предлагаете? – спросил капитан.

– Думай сам. Если на других участках не удалось взять «языка», то бери там, где тебя не ждут.

– Откуда вам известно, что здесь опорный пункт?

– Говорю, значит, знаю. И вообще можешь считать меня своим помощником взамен выбывших.

Капитан удивленно переспросил:

– Вас своим помощником?

– Да, меня. Сейчас я пока никто. Из госпиталя сбежал, и в дивизию не пускают – больной. Вот и болтаюсь в колхозном доме отдыха для фронтовиков. Слыхали, куряне организовали такие дома?

– Слыхали, знаем.

– Ну вот и живу пока на колхозных харчах.

– А может, сегодня же ночью попробовать по этому маршруту? – предложил кто-то из разведчиков. Им стыдно было показаться на глаза командованию с пустыми руками.

– Где спех, там и грех. Сначала научись обезвреживать мины в ночных условиях, в темноте.

– Сейчас же начнем повторять ваши приемы, хоть по десять раз.

– Ну, тогда повторяйте, а мне надо на обед. Вон над крышей избы на шесте шапка показалась: к столу зовут.

Обговорив план очередной вылазки за «языком», разведчики проводили теперь уже хорошо знакомого и близкого им товарища. Уходя, он сказал задумчиво, строго, как приказ:

– Трассу прокладывать днем, двигаться по ней ночью, брать «языка» перед рассветом. Пароль на выход – девушка с ведром в правой лощине.

Разведчики, завязывая друг другу глаза, ползали по земле, разыскивали запрятанную в земле мину, разряжали ее, снова прятали и так увлеклись, что не заметили, как подкралась ночь.

Вскоре к ним подошла девушка с ведром. Назвала себя – Валя Коровина – и, звякнув пустым ведром, ушла.

Утром разведчики возвращались с «языком». Капитан Писарев встретил их на нейтральной. Не успел он подползти к первому ряду кольев проволочного заграждения, как из темноты прямо перед ним, будто преграждая путь, запыхтел связанный немец. Во рту пилотка, руки и ноги в одном узле за спиной. Здоровенный, на погонах унтер-офицерские знаки. Пахло от него самогонным перегаром и чесноком. Когда вытащили изо рта пилотку, его вырвало: обожрался колбасой.

Капитан Писарев допрашивал с пристрастием – не ложный ли «язык», но унтер давал показания, которые не расходились с предварительными данными, имеющимися в отделе разведки штаба армии.

Через день перед разведчиками капитана Писарева была поставлена новая задача: взять контрольного «языка» с запасных позиций обороны противника. Командованию важно было знать о резервных частях гитлеровских войск и откуда они прибывают.

Два дня и две ночи не уходили разведчики с переднего края. Теперь им предстояло проникнуть в глубину обороны противника и привести оттуда контрольного пленного. Попытка окончилась неудачно: за первой траншеей схватили артиллерийского наблюдателя, но на обратном пути попали под обстрел из пулеметов: пленный был тяжело ранен и умер. Вторая попытка сорвалась: не учли, в какой час всходит луна, а ночь выдалась на редкость ясная.

Накануне третьей ночи им передали записку на клочке топографической карты: «Задача ясна, надеюсь на помощь местных жителей с той стороны. Ждите здесь». Стрелка показывала на развилку оврага. Подпись неразборчивая.

Капитан Писарев не хотел верить этой записке, но на всякий случай сличил клочок бумаги со своей картой и тут же обнаружил, что со стороны противника подход к развилке оврага не виден даже днем: мелкий кустарник, извилистые промоины, много надежных, слепых от огня противника укрытий, и пожалел – как же раньше сам не додумался прочитать карту этого участка более внимательно?

Послав разведчиков к развилке оврага, он остался на прежнем наблюдательном пункте. Записка обжигала ему ладони: второй раз пришлось идти на рискованный шаг, а вдруг все это есть не что иное, как умная и глубоко продуманная система выдачи ложных «языков»? Ему еще трудно было поверить, что есть люди, как этот, с костылем...

К полуночи капитан Писарев уже решился считать ложными результаты вылазки своих разведчиков и сам направился туда, к развилке оврага, но на пути его встретил связной.

– Есть, – доложил тот, – танкист, кажется, механик-водитель из какой-то особой танковой дивизии прорыва. Наступать они, гады, готовятся.

На другой день приказом командующего армией разведчики группы капитана Писарева были награждены орденами. Наградной лист на самого капитана представлен командующему фронтом.

Через день разведчики пришли в деревню, где размещался «дом отдыха для фронтовиков». Они нашли избу, над которой поднималась шапка на шесте, звала к обеду.

– Кого вы ищете? – спросил их хозяин избы.

Они рассказали о человеке, которого искали: не знает ли он такого?

– Как не знать! – ответил хозяин. – Его тут все оберегают пуще себя. Небось это ваш комдив?

– Наш, – ответили разведчики.

– Вижу, с гостинцами пришли. Ему тут целую неделю носили со всех сторон. Весь погреб завалили, на все лето хватит.

Разведчикам не терпелось узнать, где он сейчас.

– Где? Самовольщик он у нас, вот где. У меня у самого о нем душа ноет. На той неделе ночью куда-то уходил и вернулся с перевязанной рукой, вроде пулей или осколком его опять царапнуло, а позавчера ушел – и все нет. Бросил костыль и ушел. Я и дочерей, и жену послал искать. Ищите и вы! Ну что стоите? Ступайте ищите...

Разведчики вышли из избы и задумались.

– Значит, комдивом его тут величают, – сказал один.

– Вот бы к такому попасть! – мечтательно сказал другой.

– Таких не примет, – возразил третий.

– Почему?

– Сам знаешь почему.

– Да... Может, лучше явиться в штаб? – сказал первый. – Расскажем все как было. Ведь и он орден заслужил.

– Не поверят, скажут – не мог он с больной ногой ходить с нами за «языком».

И, вероятно, долго бы искали разведчики близкого, ставшего родным человека, но через несколько часов, в ночь на 5 июля сорок третьего года, над курской землей поднялась огневая радуга. Разразилась гроза. Теперь она не была неожиданностью для наших войск и штабов. А когда войска и штабы заняты боем, от войсковых разведчиков почти никогда не требуют контрольных «языков».

Запись четвертая

Схлестнулись две силы, неистовые, исполинские. Схлестнулись острием в острие. Не искрами, а пламенем до неба озарились поля боев у основания Курской дуги. Кто наступает, кто обороняется – первое время трудно было понять. Огонь гасился огнем, против брони поднималась броня, атаки отбивались контратаками. С неба и по земле, отвесно и настильно прошивался воздух встречными потоками чугуна, железа, стали, горячего свинца. Взрывная сила снарядов и бомб смахивала с лица земли каменные и деревянные постройки, дробила бетон укреплений, косила, как траву, вековые дубы и березовые рощи, а люди смотрели только вперед. Кто первый покажет спины – русские немцам или немцы русским? Прижимаясь к земле, наши поднимали голову и смотрели в ту сторону, откуда угрожала опасность. Смотреть назад или поднять руки выше головы – унизительная, слепая и презренная смерть. Глаза – этот удивительный инструмент, при помощи которого человек отличает красивое от безобразного, нормальное от уродливого, – на этот раз видели лишь линию прицела и выслеживали живые цели.

Семь дней и шесть ночей бушевал ураган сражения. Седьмая ночь рвалась паузами оглушительной тишины. Обе стороны в эту ночь строили догадки, что задумал противник: немцы залегли на косогоре невзятой высоты в ожидании очередной команды «Вперед», наши – на своих позициях в готовности номер один.

Наконец забрезжил рассвет, но еще не погасли звезды. Два наших солдата подошли к орудию, что стояло невдалеке от санитарного окопчика Кати Чернышевой. Звякнув затвором, один из них бросил в грозную тишину емкое слово:

– Ухайдакались!

– Ты хотел сказать – выдохлись, – возразил другой.

– Нет, выдыхаются люди, лошади, а эти на гусеницах, на моторах перли...

Катя Чернышева, прислушиваясь к разговору солдат, никак не могла понять, о чем спорят. Ее послали сюда, в отдельный противотанковый дивизион, из медсанбата дивизии на должность санитарного инструктора в тот же день, как возобновились боевые действия.

– Нам известно, – сказал ей начсандив, – что вы работали в колхозном доме отдыха для фронтовиков. Работали как санитарная сестра, помогли подняться на ноги одному тяжело раненному командиру, а теперь подали заявление зачислить вас как добровольца в дивизию.

Катя хотела возразить, что не она, а ее отец лечил командира и еще нельзя считать, что тот поднялся на ноги, за ним еще нужен уход, однако начсандиву некогда было выслушивать такие объяснения, и она ответила односложно:

– Да.

– Вот и хорошо! – будто обрадовался начсандив. – Направляю вас в распоряжение командующего артиллерией дивизии на должность санитарного инструктора отдельного противотанкового дивизиона.

– Слушаюсь, – по-военному ответила Катя.

Тот человек, что тайком ушел из дома отдыха с больной ногой, числился здесь начальником артиллерийской разведки. Его позывной был обозначен цифрой «13».

– Говорит «чертова дюжина», – звучал его голос в наушниках рации, – вижу коробочки с крестами. Ползут в квадрат двадцать восемь. Мундштуки плюются из квадрата четырнадцать.

Где он находился и откуда передавал такие сведения, никто не мог сказать: разведчики, в том числе и артиллерийские, всегда впереди. Катя долго искала повод, чтобы прорваться вперед, и только на исходе седьмых суток боевых действий, ночью, оказалась в батарее, которая стояла в противотанковой засаде. Тут был ранен наводчик орудия. Его надо было перевязать. Перевязала и осталась возле раненого, который воспротивился, не захотел уходить из засады.

– Не пойду, – возражал он, – не имею права.

– Почему?

– Мой командир ушел вперед, а я с такой царапинкой – назад? Не выйдет!

Катя сразу поняла, о ком ведет речь наводчик, но не подала виду и, повторив про себя излюбленное выражение Алексея «не выйдет», заметила:

– Ты собираешься ждать его или догонять?

– Сначала дождусь рассвета, посмотрю, чем все это кончится, а там видно будет.

По законам санитарной службы Катя не могла, не имела права согласиться с ним, но ей вдруг пришло в голову: наводчик поможет догнать Алексея по самой короткой дороге. Она считала, что эта батарея находится почти рядом с противником, и не ошиблась, потому что наводчик был ранен в голову пулей. Светлячки трассирующих очередей сновали над головой, но батарейцы не имели права раскрывать себя, свои огневые позиции в борьбе с немецкими пулеметчиками, они ждали выхода на этот участок танков врага.

Стволы орудий, точно хоботы диковинных животных, прижавшись к земле, смотрели в сторону противника. По ним Катя вглядывалась в редеющую темноту, внимательно прислушиваясь к каждому звуку с той стороны. А невдалеке от нее солдаты продолжали спорить:

– Говорю же тебе, ухайдакались, а не выдохлись, понимать надо. Жди не жди, больше не подымутся...

И раненый наводчик не молчал, будто нарочно мешал ей вслушиваться в тревожную тишину, отвлекая ее внимание, как ей показалось вначале, на пустяки. Он устремил взгляд в небо и говорил, словно в бреду:

– Заморгали, милые, перемигиваться начали. От стыда небось свои золотые ресницы укоротили. От стыда...

– У вас температура? – спросила его Катя.

– Есть, конечно, не больше тридцати семи, – ответил наводчик совершенно нормальным голосом.

– Напугали вы меня своим непонятным разговором, – созналась Катя.

– Напрасно! Я сейчас со звездами разговариваю.

– Со звездами?! А за что же вы их стыдите?

– За что? – Наводчик тяжело вздохнул. – Мой командир и я любим астрономию.

Кате вдруг интересно стало поговорить с наводчиком, еще не веря, что человек, о котором она думала, умеет мечтать – ведь только влюбленным в жизнь интересен звездный мир.

– Человек и звезды... Какая увлекательная поэма, – продолжал наводчик. – Не будь звезд, и наш разум не поднялся бы выше пяток.

Катя хотела спросить: почему? Однако наводчик еще не ответил на первый вопрос. Она тоже посмотрела на небо.

– Звезды всегда звали и зовут человеческую мысль ввысь, в глубины Вселенной, – продолжал артиллерист. – Чтоб люди мечту о звездах не теряли.

– Тогда, выходит, напрасно вы стыдите звезды.

– Быть может. Как-то ночью, накануне того дня, когда нам предстояло проститься с небом и звездами, это было в Сталинграде, мы разговорились с командиром на эту тему. И он сказал мне: «Правильно мыслишь, астроном. Фашисты хотят лишить нас права мечтать о звездах. Не выйдет! Мы верим в жизнь, стремимся к звездам, поэтому победим». Вот и сейчас он ушел туда, вперед.

– Где он сейчас, ведь он больной? – сорвалось у Кати.

И в это время небо над головой располосовали снаряды «катюш». Они, словно кометы, устремились ввысь, казалось, во Вселенную, к звездам.

Шипение снарядов и водопадный шум залпов реактивных установок заглушали все. Наводчик поднялся на бруствер санитарного окопчика. Белые бинты на голове и волосы заискрились от вспышек залпов ослепительной белизной. Чуть повременив, наводчик вскинул руку. И будто этого жеста ждали и артиллеристы, и пехотинцы, и танкисты.

Все тронулись, все двинулись туда, вперед, на запад.

Орудия смолкли.

Катя подбежала к командиру батареи, который шел с радистом вдоль огневых позиций. Она хотела спросить, как ей быть с этим непослушным раненым наводчиком, но из наушников рации услышала знакомый голос:

– Повторяю... Говорит тринадцатый, «чертова дюжина». Тяните свои трубочки на меня. Как понял? Прием.

– Вас понял: тянуть трубки на вас, – ответил командир батареи.

Теперь Катю трудно было отвлечь от радиста. Она не видела ничего, кроме наушников рации, прислушиваясь к голосу «тринадцатого», и никакой шум не мог заглушить, спрятать от ее слуха голос «тринадцатого».

Батарея свернулась в походную колонну и начала двигаться туда, к огневому валу. Хорошо, что люди стремятся к звездам именно так, таким путем. Душа человека, о котором Катя думала, его разум представлялись ей сейчас глубже, полнее, благороднее.

И когда орудия снова развернулись и последовала команда «К бою», она спохватилась – куда девался раненый наводчик? Спросила командира батареи. Тот ответил:

– За нашего «астронома» не беспокойтесь. Его тянет к звездам. Раз пошли вперед, значит, он там будет лечить свои раны.

Вместе с орудийными расчетами, которые сопровождали пехоту огнем и колесами, Катя надеялась догнать «тринадцатого», но он все время был где-то впереди. При форсировании Десны, а затем Днепра, в боях за днепровский плацдарм она буквально шла по его свежему следу, но так ни разу и не смогла увидеть.

– Говорит «чертова дюжина». Огонь на меня. Мои координаты...

И артиллеристы открывали огонь по этим координатам. Затем в наушниках рации раздавалась брань:

– Кто там стреляет? Салаги! Стрельба по площадям – пустое дело. Принимайте цели: первая... вторая... третья...

В операции на житомирском направлении Катя отстала от него очень далеко. Он, как потом ей стало известно, захватил у немцев бронетранспортер и преследовал отходящие части противника на трофейной технике, указывал цели артиллерии, наводил нашу авиацию на скопление немецких войск, которые в районе Коростеня были отрезаны и окружены. И только там, за Коростенем, «тринадцатый» – начальник артиллерийской разведки дивизии – вышел из строя, и Катя догнала его. Он уже не мог двигаться: был без сознания от тяжелого ранения и контузии.

Доставка раненого командира в армейский госпиталь осложнялась тем, что в те дни в тылы наших войск прорвались немецкие танки. Где свои, где чужие – никто не мог как следует рассказать. И девушка, взявшая на себя, казалось, непосильную задачу – спасти умирающего человека, искала пути самостоятельно. Три дня и три ночи пробиралась она на санитарной повозке по проселкам и перелескам, благо у нее был опыт партизанской разведчицы, и она более ста километров смогла преодолеть, избегая прямых встреч с фашистами. Когда наконец добралась до Дымерского госпиталя, больной командир дышал с большими перерывами, губы посинели, глаза провалились, нога почернела. В Дымерском госпитале его не приняли, направили в Дарницу, во фронтовой хирургический, чтоб отнять ногу и тем попытаться вернуть человека к жизни.

Палаты хирургического отделения в Дарнице были так переполнены, что между койками не было проходов. Больные лежали сплошняком, а раненых все подвозили и подвозили. Катя пробилась со своим комдивом к главному хирургу. Тот посмотрел, подумал и сказал:

– Возвращайтесь, девушка, в свою часть.

– Одна или с ним?

– Можете найти себе другого попутчика.

– Доктор... – Катя только взглядом могла выразить свое возмущение.

– Где направление? – спросил хирург.

– Я привезла его добровольно.

– Добровольно... Ну вот что, оставляйте больного – мы знаем, что делать с ним, – и уходите, не мешайте работать.

– Нет, я подожду, – настаивала Катя.

– Комендант! – закричал хирург. – Уведите эту девушку под конвоем за пределы госпиталя!

– Слушаюсь, – раздался голос за спиной. – Следуйте за мной.

Катя уходила с территории госпиталя под конвоем двух солдат, как арестованная. У ворот остановилась, оглянулась, и не поверила своим глазам: вслед за ней на носилках несли человека, с которым она так долго пробивалась сюда. Несли в покойницкую.

И почернело небо в ее глазах, подкосились ноги. Очнулась в полночь на повозке. Кто ее положил сюда, неизвестно. В бескрайней выси искрились звезды. Она нашла глазами самую яркую, почему-то вспомнив разговор с раненым наводчиком орудия, который стыдил звезды.

Вернувшись в свою часть, а затем и в родное село, она никому не сказала, что из ее рук взяли и унесли в покойницкую человека, которого называли здесь, во многих селах Курской области, «бессмертным»... Пусть остается жить в сознании людей бессмертным. Ей не хотелось огорчать людей вестью о смерти этого человека.

Запись пятая

Двадцать пятого апреля 1945 года советские дивизии, прорвавшиеся к Берлину с юго-востока, завязали уличные бои. Стрелковый батальон майора Григорьева раньше других пробился к каналу Тельтов. Ночью несколько мелких штурмовых групп батальона едва успели перебраться через канал, как оказались буквально в огневых мешках. Развалины прибрежных кварталов Темпельхофа, рваная арматура стен, глыбы бетона, кирпичные кучи – все искрилось пулеметными очередями. Немецкие пулеметчики и автоматчики вели огонь из замурованных окон домов, из подвалов. На балконах и чердаках свили гнезда фольксштурмовцы, вооруженные реактивными гранатами, напоминающими по форме и величине настольный графин, насаженный на метровую трубу. Это фаустпатрон – сильное оружие против танков. Немцы не жалели эти патроны и против наших одиночных стрелков. Все это надо было как-то погасить, подавить огнем орудий прямой наводки и тогда бросать на ту сторону весь батальон.

Проще говоря, перед каналом произошла небольшая заминка. Сам комбат майор Григорьев, еще не зная, какие «сюрпризы» таятся в неизвестном, чужом для него городе, чуть растерялся. И вдруг перед ним в отблесках пламени горящего на той стороне дома вырос высокий белокурый гвардии капитан с артиллерийскими эмблемами на петлицах.

– Почему стоим? – спросил он, намекая на растерянность. В голосе иронический упрек. – Я прибыл к вам на помощь с дивизионом кочующих орудий. Прошу ставить задачу.

«Экий франт! – подумал майор Григорьев, глядя на капитана. – Не успел осмотреться и уже просит поставить задачу». И ответил:

– С рассветом проведем рекогносцировку и начнем готовиться к форсированию канала всеми силами.

– Почему с рассветом, а не раньше?

– Люди – не мыши, – заметил майор Григорьев. – Ночь – для мышей, день – для людей. К тому же это Берлин, а не полевое гумно, здесь много и дневных мышеловок.

– Понятно, – протянул капитан. – Между прочим, более выгодного момента для форсирования канала мы здесь не дождемся. И я, пожалуй, начну перетаскивать свои пушки на ту сторону.

– Как? – удивился майор. – Немецкие пулеметчики не подпустят вас к берегу, мы перед ними как на ладони.

– Ничего они не видят, – возразил капитан. – Сейчас организуем еще два-три пожара на той стороне, и они совсем ослепнут, точнее – наш берег для них будет темной стеной.

– Не понимаю.

– От костра смотреть в темноту ночи страшнее, чем из темноты на костер, – пояснил капитан и скрылся в темноте.

Прошло не более часа, и к майору один за другим стали подходить командиры штурмовых отрядов, рот, взводов, рядовые солдаты. Каждый из них намекал, что они где-то, когда-то не то лично знали этого капитана, не то слыхали о нем.

По каким-то чисто военным обстоятельствам случилось так, что в батальоне майора Григорьева в конце войны, у стен Берлина, куда вели в ту пору все военные дороги, встретились и участники Сталинградской битвы, и добровольцы из курских деревень, и бывшие партизаны из Брянских лесов, и те солдаты, что форсировали Днепр, сражались на житомирском направлении, под Коростенем, лечили раны в армейских и фронтовых госпиталях, в том числе один из них – в Дарницком, откуда принес он невероятную историю о том, как однажды ночью дежурные санитары чуть не попадали в обморок, увидев человека, вернувшегося из покойницкой.

– Он вырвался из сарая мертвых как раз в тот момент, когда туда пришли солдаты похоронной команды.

Всему этому трудно было поверить, и майор Григорьев по-прежнему не спешил. Он был реалистом, не допускал безрассудных решений и верил словам только тогда, когда сам воочию убеждался, что это так, а не иначе. На войне, как и на охоте, много бывает преувеличений и хвастливости. Война... Она научила его проверять себя и людей на деле. И на этот раз он вышел к берегу канала, разумеется, с риском попасть под пулеметную очередь, только затем, чтобы проверить, своими глазами убедиться – перетаскивает ли капитан свои кочующие орудия на ту сторону или просто так, для форса, брякнул языком, а теперь молча ждет рассвета?

Проверил и не только убедился, но и несказанно удивился: вместе с артиллеристами орудия перетаскивали по разбитому железнодорожному мосту солдаты его батальона. По существу, весь батальон был уже на той стороне. А капитан будто забыл или вовсе потерял свой штаб, свой командный пункт. Он, как рядовой солдат, грузил снарядные ящики в лодки, толкал их от берега, все время подгоняя артиллеристов.

– Шевелись! Шевелись!

И сам работал так проворно, что, глядя на него, можно было подумать: хочет перегнать самого себя или в самом деле уже успел схватить за гриву сказочного коня и теперь несется рядом с ним во весь мах, чтобы ветром скорости сбить с себя пламя. Он будто сгорал от нетерпения скорее прорваться в центр Берлина, в Тиргартен, и там прямой наводкой ударить залпом своего дивизиона если не по самому Гитлеру, то по его последнему укреплению.

Как тут говорили, «трижды вернувшийся из мертвых», он рвался вперед, не зная страха. И разве можно было остановить его у канала Тельтов и заставить ждать рассвета?

На рассвете майор Григорьев был уже на той стороне канала, в горящих кварталах Темпельхофа.

Бой в городе не похож на бой в полевых условиях. Здесь нельзя найти такого наблюдательного пункта, чтоб был виден весь батальон. Люди действуют мелкими группами, укрываясь в развалинах, подвалах, тесных переулках. Улицы и площади пусты. Слепая обстановка. Без привычки командир, не видя своих подразделений такими, какими он привык их видеть в обычном полевом бою, здесь может признаться, что он остался без войск.

Что-то подобное пережил в это утро майор Григорьев. Прошел час, второй, третий... И комбат готов был докладывать командованию горестно, но честно о том, что, по существу, остался без батальона. Но именно в этот момент перед ним предстал высокий белокурый капитан с артиллерийскими эмблемами на погонах.

– Идет дело, майор! – сказал он. – Пора докладывать: занято шесть кварталов, выходим к железнодорожному полотну, что огибает аэродром Темпельхоф с юго-запада...

Вслед за ним пришли с докладами командиры рот и отдельных штурмовых отрядов.

Майор Григорьев сделал пометки на карте, затем поднялся на самый верхний этаж полуразрушенного дома. Он был убежден – батальон действует успешно.

Тотчас же сюда прибыл представитель штаба дивизии, затем – батальон за батальоном, полк за полком – вся дивизия, а за ней и весь корпус, переправившись через канал, устремились в узкую горловину прорыва. Устремились вперед вслед за батальоном Григорьева.

Нет, что и говорить, майор Григорьев по-прежнему не видел батальона, но, побывав в отдельных подразделениях, он не узнавал своих подчиненных командиров и солдат. Их будто подменили: они самостоятельно принимали разумные решения, ставили перед собой задачи и выполняли их. Казалось, каждый солдат и офицер батальона хочет сбить с себя то пламя, которым был охвачен капитан. Что он сделал с людьми батальона и кто теперь вел батальон и присоединившиеся к нему штурмовые танки, майора Григорьева не волновало. Он сам как бы подчинил свою волю тому, что происходило на его глазах, и старался всеми силами быть там, где решались самые трудные задачи.

Пять дней и пять ночей батальон Григорьева шел впереди дивизии. Он, точно маленький ручеек из огромного водоема, проделывал в оборонительных плотинах узкие промоины, через которые потом устремлялись все силы, взламывая и сметая на своем пути все преграды.

На шестые сутки, в ночь на 30 апреля, батальон остановился. Люди устали, измучились. Сон сваливал их буквально на каждом шагу. Была дана команда – восемь часов отдыха.

Штабы батальона и артиллерийского дивизиона разместились на линии переднего края перед парком Тиргартен, в подвале здания с толстыми бетонными стенами и не менее прочными потолками.

Подвал имел несколько бетонированных отсеков и ходов в подземелье через люки, закрытые чугунными плитами с загадочными замками. Пахло гарью, дымом, жженой бумагой и взрывчаткой. На стенах остались образцы денежных знаков, кое-где сохранились камуфляжи золотых медалей с гербами различных стран и портретами каких-то деятелей. Был тут и узел телефонной связи, а также несколько разбитых раций. Что это за учреждение и кто тут находился до того, как сюда ворвались штурмовые группы, трудно сказать. Кто-то предположил, что это чуть ли не филиал какого-то международного банка. Кому-то в голову пришла мысль, что это бывшее хранилище ценностей самого Германа Геринга, покинувшего Берлин и теперь уже проклятого Гитлером за измену немецкой нации.

Майор Григорьев пропустил все это мимо ушей, считая, что узел телефонной связи и разбитая рация есть верный признак того, что здесь, под надежными укрытиями от ударов авиации, размещался какой-то штаб, скорее всего – противовоздушной обороны. Такого же мнения придерживался командир артиллерийского дивизиона. Они пришли к заключению, что более подходящего укрытия для отдыха людей не найти – можно уснуть, не опасаясь прямого попадания снаряда или бомбы.

После команды «Привал» солдаты быстро устроились, и казалось – не было и нет во всем Берлине более уютного помещения для солдатского сна. Свернувшись в клубок или растянувшись на цементном полу, как на мягкой перине, они спали мертвым сном. У каждого под рукой автомат, карабин, пулемет; под головами противогазные сумки или вещевые мешки с гранатами. Обросшие, запыленные, в бинтах, они дышали глубоко, хмуро пошевеливая бровями или улыбаясь. Какие сны видели солдаты в этот час, угадать не трудно: они жили тем, что было наяву, – победными боями.

Но именно в этот час в подвале произошло то, чего не мог даже предположить предусмотрительный майор Григорьев. Развернув свой походный столик к дальнему углу подвала, он собрался подписывать наградные листы, заполненные писарем на отличившихся воинов, в том числе и на командира артиллерийского дивизиона, как вдруг услышал, что в подвал пришли какие-то незнакомые люди. По тону разговора можно было подумать, что они если не личные представители Верховного Главнокомандующего, то генералы из штаба фронта.

– Кто тут старший?

– Могу ответить за него, – отозвался командир дивизиона кочующих орудий.

– Кто вам разрешил? – перебил его нетерпеливый, с начальствующим тоном, голос. – Кто вам разрешил занимать это помещение?

– Сами себе разрешили, – ответил капитан. – Выбили фашистов, разумеется, с вашего позволения, и решили здесь отдохнуть.

– Найдите другое помещение для отдыха.

– Почему? Извольте объяснить.

Капитан был сегодня раздражен: погиб его верный ординарец, но сейчас он разговаривал подчеркнуто вежливо, видимо, для того, чтобы подавить в себе гнетущую грусть.

– Это особо важный объект.

– Ну и что же?

– Мы из особого полка по обеспечению охраны таких объектов. Поэтому предлагаем сейчас же освободить это помещение.

– Отдохнут люди – и освободим, – ответил капитан уже другим тоном.

– Не разрешаем.

– Что?! А где вы были, когда мы брали этот дом?.. – голос капитана начал срываться.

– Не ваше дело, – послышался ответ.

Это возмутило и майора Григорьева. Он отложил наградные листы в сторону и направился к выходу, чтобы посмотреть, с кем разговаривает командир дивизиона.

Но оттуда уже неслось:

– Ах, так... Кругом! Шагом марш!..

Каждое слово этой команды прозвучало так внушительно и с такой властью, что майор Григорьев успел увидеть только спины тех, кто приходил сюда с таким требованием.

Не прошло и часа, как сюда пришел целый взвод во главе с полковником. Все с автоматами, в касках, в новом обмундировании, свежие, стройные, в суконных брюках. В сравнении с обросшими, усталыми, запыленными солдатами, разбросавшимися во сне по углам и посреди подвала, эти выглядели так, что их не стыдно было провести по центральным улицам Берлина и там сказать – смотрите, други и недруги, вот какая армия, какие бойцы пришли сюда!

Разговор с полковником продолжал капитан. Он начал, он и должен кончать, назвав себя, старшим. К тому же кто-то из тех, что пришли сюда с полковником, показал на него, поэтому майор Григорьев не стал вмешиваться в разговор.

– Почему до сих пор не освободили помещение? – спросил полковник.

– С какой стати? – вопросом на вопрос ответил капитан.

– С кем вы разговариваете?! – возмутился полковник.

– С вами, – ответил капитан.

– Извольте держать себя как полагается. Я командир полка по обеспечению охраны особо важных объектов.

– Очень приятно! Охраняйте, мы не будем вам мешать.

– Я требую немедленно освободить это помещение.

– Ваше требование будет выполнено через семь часов. Возобновим штурм и освободим. Видите, люди отдыхают...

– Значит, вы не подчиняетесь законному требованию? – заключил полковник.

– Насчет законных требований – надо разобраться, – возразил капитан.

– До свидания, – сказал полковник.

– Счастливого возвращения, – сказал капитан.