Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

4

...Степное небо Хвалыни кажется сибирякам ниже родного, привычного, и горизонт – вот он, рукой подать. И, словно обманутые этим, они шагали по степи на запад без устали, как бы желая наступить на подол небосклона. Шагали день, вечер. Подкреплялись галетами на ходу. Не останавливались и после появления звезд на небе. Лишь перед рассветом, на заре, которая, к удивлению, показалась на кромке западного небосклона, с багровыми отсветами косматых, вполнеба столбов, последовала команда:

– Привал!..

Местом привала была выбрана степная балка в шести километрах от Ахтубинской переправы. Добрая сотня верст осталась позади. После такого марша веки и ресницы тяжелее железных ставней на окнах, но не смыкаются: надо оглядеться и понять, как шли и куда пришли. За спиной тоже занимается заря.

– Нас, кажется, на край света привели, – недоумевали одни.

– Да, вместо одной – две зари. Такого еще нигде не видывали! – восклицали другие.

– Откуда придет взаправдашний рассвет? – спрашивали многие.

– Отоспишься, сам поймешь, – толковали те, кто поопытнее.

Рассвело. Однако небо над степной балкой становилось все мрачнее и мрачнее. Полосы дыма с прожилками какой-то непонятной окраски, будто испарения крови, змеились над степью и посыпали землю пеплом, хлопьями сажи. Черная пороша вместо снега в третьей неделе сентября. И не спится людям. Тревожно вглядываются они туда, откуда несет гарью, тротиловым чадом.

Тревожная бессонница истощает бойцов и командиров, которые после привала должны сделать еще один короткий, но очень напряженный бросок до берега Волги – и там... в Сталинград. Утомленный и рассеянный боец – удобная для врага цель. Как внушить людям спокойствие и заставить спать? Хоть сеанс гипноза устраивай...

Комиссар медсанбата старший политрук Сыромятников шел вдоль балки и думал о столь необычной для него задаче: вместо взбадривания, чем всегда озабочены комиссары, заставить людей спать. Перед ним усталые, но встревоженные взгляды сотен, тысяч бойцов и командиров. Они его знали. У него была приметная черная борода. Бывалый человек, участник гражданской войны, член партии с 1918 года. От него ждали всегда самого верного слова. Но он молчал и заразительно зевал, с приговоркой: «Приди, сон, и верни мне силы». Затем вышел на отлогий берег балки, выбрал видный бугорок, положил на него скатку шинели, присел и не спеша начал готовиться ко сну. Разулся, сбросил ремни, зевнул, перекрестив шутейно рот, чтобы нечистый дух не вселился в него в состоянии сна, и, безразлично махнув рукой небу, улегся поудобнее на правый бок, подложив под щеку ладони, и по-настоящему заснул.

В каждой роте, в каждом подразделении есть свои моральные ориентиры. Это, как правило, смекалистые, проворные, рассудительные и смелые люди. Они утверждают свой авторитет умением предвидеть развитие событий чуть-чуть раньше других. У них неукротимая жадность знать и видеть как можно больше, и ради этого они готовы забыть об усталости. Некоторые из них не уснули и сейчас, когда все по примеру бывалого человека, комиссара Сыромятникова, провалились в сон.

И вот на высокий ахтюбинский берег я вывел трех таких бойцов. Они вышли и остолбенели, затем каждый из них отступил назад, словно под ногами зашевелилась и поползла земля. Поползла в гигантскую коловерть огня и дыма. Оступись – и втянет в самую глубь, не успеешь охнуть. Надо хоть дух перевести и уж тогда бросаться в эту кипень. Бойцы переглянулись и, чтоб не уличить друг друга в растерянности, снова сделали по шагу вперед. Это Иннокентий Сильченко, Иван Умников, Иосиф Кеберов – старожилы Рождественки помнят их.

– Та-ак, – сказал самый рослый, артиллерист-наблюдатель Иннокентий Сильченко.

– Да, – подтвердил его земляк Иван Умников. До ухода на фронт он работал инструктором райкома партии, потому комиссар полка назначил его политбойцом минометной роты.

– И «да», и «так»... – согласился с ним щуплый и верткий Иосиф Кеберов, парторг взвода полковых разведчиков. – Все равно нельзя робеть, раз на то пошло...

– Ты хотел сказать, – помолчав, продолжил его мысль Иннокентий Сильченко, – раз пошла такая пьянка – режь последний огурец?

– Повтори еще раз, – попросил артиллериста Иван Умников.

Я прислушался к ним, мне стало интересно, чем закончится этот разговор.

Сильченко повторил, и Умников от удивления широко раскрыл глаза. Удивляться было чему: Сильченко считался неизлечимым заикой, не мог произнести ни одного слова без мучительных усилий, а сейчас сказал так, будто никогда не заикался.

– Значит, ты всерьез испугался.

– Почему? – запальчиво произнес Сильченко.

– А очень просто: заикание испугом лечат.

– Посмотрим на месте, у кого поджилки дрожат. Идет? – бросил вызов Сильченко, как бы проверяя вдруг появившуюся у него способность произносить целые фразы без запинки.

Потом, когда батальоны проснулись, в полковую батарею приходило много бойцов из других рот. Долговявый артиллерист Сильченко охотно беседовал со многими, приободрял, старался шутками-прибаутками посмешить земляков и убедить их: знаю, куда идем, насмотрелся, но не оробел, страх прошел.

Убеждать людей в том, что страх можно одолеть, Иннокентий Сильченко считал теперь своей обязанностью агитатора, которую он взял на себя и не собирается перекладывать на других.

На исходе дня 21 сентября 1942 года, под покровом вечерних сумерек, дивизия втянулась в прибрежные дубравы, скрывающие подходы к переправе через Волгу. Чем темнее становилось в дубравах, тем, казалось, яростнее бушевал огонь в Сталинграде. На том, правом, берегу был красивый город с дворцами и парками, с улицами длиною до сорока верст. Был, а теперь не видно ни улиц, ни скверов – всюду смерчи пожаров, разгул огня во всю ширь города. Кажется, даже камни горят. Кто обрушил на него такую массу огня, как врагу удается усиливать адское всепожирающее пламя, бойцы дивизии уже знали. Сильченко, Умников, Кеберов и десятки других смельчаков успели рассказать, какое было небо над Сталинградом с утра и сколько самолетов кружило над потонувшим в огне городом... Пачками, вереницами устремились пикировщики к пожарищам. Взрывы бомб подкидывали к небу рыжие космы огня. Смотреть было невозможно, злость скулы сводила, и дух захватывало... Но сейчас, кажется, и Волга воспламенилась. Отражая огни пожарищ, Волга напоминала огромную пасть – сколько захочет, столько и проглотит. Но пока она не жадничала, разрешала держаться на своих волнах лодкам. Чудилось, что утлые посудинки плавают по огню, а взмахи весел казались всплесками огненных крыльев удивительно бесстрашных птиц.

Какие силы могут увлечь человека туда, в адский огонь, если он видит и физически ощущает его неистовый жар?

А ведь речь ведется не о храбрецах одиночках, не о каком-то редкостном смельчаке герое. Здесь готовились к броску в огонь более десяти тысяч молодых советских людей, крепко любящих жизнь и знающих ей цену. Какая же сила вела их на такой исключительно мужественный шаг?

...Размышляя сейчас о том, что пережил каждый перед началом переправы, я смотрю в лицо Митрофану и жду, что он скажет о себе, о своем участии в тех событиях, но он не спешит и, кажется, думает о чем-то своем, изрекая не очень ясные фразы о просветлении сознания. Лицо его то каменеет, то оживает, и зрачки глаз суживаются. Мои вопросы разоружают и угнетают его. Ему неудобно перед самим собой, перед Зинаидой, которая смотрит на него не отрываясь. И теперь я уже вслух отвечаю на те вопросы, которые волновали меня на переправе и здесь...

– Есть в душе каждого советского человека великое и неистребимое стремление – утверждать веру в себя, завоевывать доверие товарищей, презирать трусость.

Когда бойцы и командиры нашей дивизии увидели, что в раскаленных камнях Сталинграда сражаются не только обученные воины, но и рабочие, народные ополченцы, что им нужна помощь, их надо выручать, у каждого созрело решение – одно-единственное – поскорее быть в Сталинграде. Теперь коммунисты и комсомольцы обсуждали на собраниях лишь главное и неотложное: кто первым должен высадиться на сталинградском берегу Волги и как надо воевать в огне. Было решено использовать все виды маскировки. Переправиться в высшей степени организованно. Действовать скрытно, да так, чтоб обрушиться на врага внезапно со всей яростью сибиряков...

Помню, встретил возле раскидистого дуба, невдалеке от причала, Гаврилу Протодьяконова, командира противотанкового орудия. Смекалистый якут обувал ноги лошадей в мешки с травой. Орудия погрузят на железную баржу, поэтому нельзя допустить, чтобы лошади гремели подковами.

– Тихо будем шагать, потом германские танки стрелять, точно стрелять, хорошо стрелять, – уговаривал он лошадей.

А вот наш земляк Георгий Кузнецов, младший лейтенант, оружейник. Его я застал у лодочного причала, где он был занят погрузкой своих инструментов. Две сумки на нем с железками неимоверной тяжести, ноги вязнут в песке, весь прогибается, но что поделаешь – оружейнику положено быть в лодке с инструментами.

Василий Дупленко, отличный спортсмен – лыжник, футболист, верткий, выносливый, решил попытаться переплыть Волгу с автоматом.

– Назад!

– Назад дороги для нас нет, – ответил он.

Командир все же удержал его от смелого, но безрассудного поступка.

– Прибереги силы бить фашистов. Тут спортивные рекорды ни к чему...

Кенже Жетеров, наш кулундинец, старшина медслужбы, долго подкрадывался к замаскированному под берегом катеру и, когда объявили погрузку, попытался опередить всех.

– Куда прешь, кто ты такой?!

– Ребята, у меня полная сумка белого стрептоцида! Комиссар сказал достать, я достал. Сильное лекарство, хорошо раны затягивает. Мне нельзя отставать. Хотите, дам по порошку.

– Что ты нас раньше срока лекарствами пичкаешь? Отстань.

– Нельзя отставать. Комиссар сказал...

Загремели залпы артиллерийского прикрытия переправы, и баржа отошла от восточного берега. На середине Волги светло как днем. Гитлеровские пулеметчики ведут огонь из крупнокалиберных пулеметов. Пули находят цели, но на барже раненые не стонут, убитые не падают, их придерживают товарищи. Так мы условились перед погрузкой: враг не должен видеть, кто падает от пуль и осколков... Вражеские артиллеристы ловят паром в вилку. Недолет! Перелет!.. Сейчас будет залп, но никто не шелохнулся. Все в готовности оказать друг другу помощь, и оружие наизготове к атаке с ходу. Вот и мертвое пространство! Высадившись на берег, мы с ходу вступили в бой за Метизный завод.

– Да простит меня бог, – переведя взгляд с потолка на свои развернутые ладони, сказал Митрофан. Произнес иным голосом, чем говорил до этого, и тем дал понять, что будет высказывать свои суждения открыто, беря грех на душу. – Туда, в адский огонь, через горящую Волгу шли обреченные, шли на потеху дьяволу.

– Кстати, в нашей дивизии был целый батальон «дьяволов», – прервал я его, вспомнив один из эпизодов Сталинградской битвы.

Было это так.

22 сентября 1942 года, накануне своего дня рождения – ему исполнялось 52 года, – Фридрих фон Паулюс направил ударные силы своей армии на разгром и уничтожение защитников заводского района.

Фюрер дважды приказывал взять Сталинград – 25 августа, затем 10 сентября, но творилось что-то невероятное. Дивизии шестой полевой армии – эти «алмазные наконечники стратегических стрел вермахта», сосредоточенные в руках покорителя многих городов Европы, вдруг наткнулись на гранитную скалу невиданной прочности. Неужели есть что-то прочнее алмаза? Нет, не может быть! Кто в состоянии выдержать напор сотен тысяч верных фюреру солдат и офицеров, такой огненный шквал артиллерии, авиации, танков, какой обрушился на Сталинград?!

Невероятное, непостижимое происходило в жизни. Вся гитлеровская армада остановилась перед какими-то отрядами рабочих с бутылками и гранатами на северной окраине тракторного завода. Застряла в развалинах центра города перед обреченными одиночками. Подобное не повторится! Огнем, лавиной огня – тротилом, термитом – подавить сопротивление! Раскаленным металлом снарядов, бомб, мин уничтожить, испепелить все живое! Ливнем горячего свинца проложить через руины путь к Волге!

И как раз в день рождения Паулюса, 23 сентября, когда обозначился прорыв к Волге между заводом металлических изделий и «Красным Октябрем», полки 284‑й дивизии вышибли гитлеровских захватчиков с занятой позиции, вышли на северное плечо Мамаева кургана и стали угрожать флангу немецкой группировки войск, ведущих бой в рабочем поселке. Вместо поздравлений Паулюс получал оперативные сводки одна тревожнее другой: потерян ключевой Мамаев курган, контратака русских в заводском районе...

– Утопить фанатиков в огне, – передали из фашистского штаба на аэродромы и артиллерийские позиции.

Паулюс в отчаянии решился разбить и воспламенить резервуары с нефтью и бензином, расположенные у подножия Мамаева кургана. Тысячи тонн горючего, так необходимого для машин и танков захватчиков (потому они не бомбили этот участок до сей поры), превратились в гигантское извержение вулкана. Дрожала земля. Языки пламени лизали небо. Казалось, нашим бойцам осталось только единственное – ринуться к Волге, искать спасение в воде... Но этого не произошло.

Из огня вырвался отряд моряков. Он устремился в атаку лавиной. Моряки на ходу, не выпуская из рук оружия, сбрасывали с себя дымящиеся бушлаты. С невероятной быстротой, стремительно достигли они улиц рабочего поселка. Опрокинули противника, прогнали до самого авиагородка. «Лавину атакующих моряков мы приняли за нашествие дьяволов», – говорили пленные на допросе.

Утром 24 сентября я сопровождал к морякам члена Военного совета армии Кузьму Акимовича Гурова. Он вызвал меня как одного из участников той атаки.

Мы пробирались по дну оврага Банный. К ногам прилипал песок, из которого огонь не успел высосать нефть и мазутные осадки. Сапоги дымились, местами на них плясали куколки в красных сарафанах. Там, где овраг огибал территорию нефтехранилища, стали попадаться на глаза останки сгоревших в огне защитников города. Они лежали лицом к врагу – это я хорошо помню...

Рваная арматура разрушенного трамвайного моста, свалившиеся в овраг вагоны, горелое железо, исковерканные конструкции перекрытий мясокомбината. На каждом шагу хватала за полы плащ-накидки колючая проволока.

Еще тягостнее стало идти мимо ниш, отрытых на откосах, мимо окопов и наскоро построенных укреплений, в которых разместились перевязочные и пункты сбора раненых. Окровавленные бинты, обожженные лица, почерневшие руки, стоны, проклятия.

Этим людям, видевшим, наверное, самое страшное, что только может выпасть на долю человека, сейчас больше всего нужно было доброе слово. Они хотели знать, что приняли страдания не напрасно. Они хотели знать правду. Кузьма Акимович понял это чутьем прирожденного комиссара. Я видел, что ему трудно было говорить, но запомнил, как он сказал людям правду.

– В заводском районе атаки фашистов отбиты. Плохо дело севернее тракторного завода: там танки утюжат окопы ополченцев. Я видел, как женщина бросилась под гусеницы вражеского танка со связкой гранат. Но люди держатся. И не отступят. Завтра нам придется, может быть, тяжелее. Но мы все равно не отступим. За Волгой для нас земли нет...

Эти слова отпечатались в моей памяти на всю оставшуюся жизнь.

Раненые умолкали. Некоторые просили перебросить их туда, где гибнут рабочие, где женщины бросаются под гусеницы.

Перед развилкой оврага, где часто ложились мины и густо посвистывали очереди гитлеровских автоматчиков, притаившихся где-то справа, в развалинах холодильника, Кузьма Акимович встретил санитаров – они тащили на себе раненых моряков. Впереди полз с виду тщедушный, но проворный бородач. Он удивительно легко и быстро проскочил простреливаемый участок, затем энергичными жестами принялся регулировать движение всей группы:

– Быстро вперед... Вот так. Веселей, веселей, братики, не унывай, живой вес легче мертвого!.. – И Кузьме Акимовичу успел подсказать: – Эй, товарищ в накидке, пригнись и шустрей проскакивай, автоматчики могут срезать!

Это был комиссар медсанбата Сыромятников, тот самый, что на привале в степной балке демонстрировал сонливость. Гуров не знал его, он только обратил внимание на порыжевшую бороду, а Сыромятников не мог разглядеть под плащ-накидкой малиновые ромбики – по два на каждой петлице – и звездочку на рукаве – знаки отличия дивизионного комиссара. При иных обстоятельствах, может, состоялось бы знакомство, нужный деловой разговор. А тут они разошлись молча, наградив друг друга доверительным взглядом: коммунисты умеют понимать обстановку и свои задачи без длинных пояснений.

Вот и вершина левого отрога оврага.

– Стой! Куда? – остановил нас боец в тельняшке возле перемычки.

– В батальон «дьяволов», – сказал, улыбнувшись, Гуров.

Моряк удовлетворенно кивнул:

– Слыхали уже, значит, как наших тут окрестили... Кто такие?

– Дивизионный комиссар Гуров, член Военного совета шестьдесят второй армии. Проводите-ка нас к вашему комбату.

Глубокая воронка от фугасной бомбы приспособлена под штаб батальона. Комбат разместился, надо сказать, удачно: две бомбы в одну точку не падают, а от снарядов и мин есть спасение – во все стороны от воронки проложены ходы сообщения, они же щели для укрытия.

Кузьма Акимович поздоровался с командирами, при этом его густые черные брови не пошевелились: казалось, они сомкнулись над переносьем от тяжелых дум и не могли разомкнуться, будто срослись. Комбата и его помощника смутила такая угрюмость члена Военного совета. Но бояться нечего: более трудных испытаний, чем они пережили, придумать невозможно.

– Как дела?

– Держимся, но моряки рвутся вперед, – ответил комбат.

И тут брови Гурова разомкнулись, лицо посветлело.

– Ведите меня к ним.

– Не могу, товарищ член Военного совета, не имею права. Там же огонь. Обстановку могу подробно объяснить и показать на карте...

Гуров прервал его:

– Карта у меня есть своя.

Комбату стало ясно, что член Военного совета пришел сюда не ради уточнения обстановки.

От укрытия к укрытию, от бугорка к бугорку проскакиваем мы вместе с Гуровым к передним окопам. Моряки не умеют работать лопатами и не любят сидеть в обороне – окопчики мелкие, отрыты наспех, под стрелковые ячейки приспособили испепеленные развалины рабочего поселка, уцелевшие печки, обугленные фундаменты бывших домиков, не подозревая, что и печки с трубами, и фундаменты – хорошие ориентиры для гитлеровских пулеметчиков и артиллеристов. К счастью, среди моряков немало обстрелянных ранее сержантов и рядовых из стрелковых подразделений; они постепенно приучают владеть лопатой, врываться в землю. И там, где окопы и стрелковые ячейки доведены до нормального профиля, Гуров делает передышку. Он советуется с рядовыми и сержантами, ничем не подчеркивая своего положения.

– Главный козырь в наступательной тактике врага – авиация. Надо выбить этот козырь, сокращая нейтральные полосы до броска гранаты. Бомба – не пуля, окопы рядом, пусть глушат своих!

В другом окопе Гуров, как бы размышляя вслух, говорил матросам:

– Вы почти отрезаны от главных сил дивизии. Но, гляжу, отдыхать не собираетесь. Вас также не смущает и угроза окружения. Если же гитлеровцы попытаются расчленить батальон – им, как я понимаю, глядя на вас, придется блокировать каждого. Вижу – страха смерти в вас нет, с позиций вы не уйдете. Но не самое главное – с честью погибнуть. Победить и остаться живыми, чтобы бить врага и дальше, – вот что должен уметь боец. А для этого нужно, чтоб каждый из вас немедленно сдружился с лопатой, ломом. Учитесь стремительно наступать, но умейте так же стремительно, когда нужно, зарыться в землю. Окопная война, понятно, не ваша стихия. Но вы воюете теперь на земле...

– Что ж, будем учиться, – подытожил комбат, когда Гуров закончил. – Научимся! Непременно научимся. Нам с нашей земли нельзя ни шагу. Землю свою в беде не бросают!

Уяснив обстановку на Мамаевом кургане, возбудив в каждом защитнике энергию поиска новых тактических приемов, Гуров сделал и для себя выводы. Позднее он советовал командирам дивизий и полков:

– Надо подтянуть штабы к переднему краю вплотную. Узнав, кто наблюдает за его действиями, боец и себя не позорит, и начальника не подведет... В городском бою каждый дом – крепость. Делайте оборону упругой за счет дерзких, ошеломляющих врага атак с флангов и тыла. Верьте в тактические способности своих солдат. Командир, не верящий в своих подчиненных, – уже не командир.

Возвращаясь с Мамаева кургана на КП армии, мы встретились с моим земляком Иннокентием Сильченко. Артиллерист-наблюдатель тянул связь в батальон «дьяволов». Высокий, с катушкой телефонного кабеля на загорбке, он размашисто шагал во весь рост.

– Пригнись, – сказал ему Гуров.

– Не могу, не положено.

– Почему?

– Пусть видят все: связь идет в батальон «дьяволов», значит, будем держаться до конца. Я агитатор...

С пунктов наблюдения, расположенных в батальоне моряков, он корректировал огонь полковой батареи до самого конца Сталинградского сражения. Теперь работает механиком Тисульской автобазы. Душевный и жизнерадостный человек.

...Упоминание о Сильченко насторожило Митрофана.

– Да простит меня бог, – сказал он с упреком в голосе, – нынче вторично навещал Иннокентия, нес ему доброе слово в День Победы – отверг. Богохульник, беса тешил, сквернословил...

– Перед кем?

– Молвил под смех людей: «Небу молись и подальше катись». Агитатор...

Тимофей Слоев толкает меня в плечо и вступается в защиту Иннокентия:

– У тебя своя вера, у него своя. Зачем ты к нему лезешь? Ведь он тебя не трогал и трогать не собирается.

Наступила минутная пауза. Тимофей смотрит на Митрофана, Митрофан – на меня, как бы ища во мне защитника. Вижу, ему не нравится слово «агитатор», у него не хватило терпения дослушать мой рассказ о Гурове – боевом комиссаре 62‑й армии.

И мне осталось только сказать:

– Я тоже агитатор.

Митрофан насупился:

– У каждого своя вера... – И, помолчав, попросил послушать его, как он шел к своей истине.