Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

6

Дальний свет фар газика выхватил из темноты степной ночи фигуру человека, накинувшего на плечи, как мне показалось, бурку или тулуп из черных овчин... Странно видеть в такое жаркое лето путника в таком зимнем облачении. Впрочем, опытные чабаны-степняки и в знойное лето не расстаются с косматыми папахами и меховыми куртками – хорошая защита от яростных лучей солнца. Но сейчас ночь. Быть может, здесь остановились гуртоправы, и один из них сторожит скот на привале? Нет, что-то не то. Человек стоит на обочине, спиной к дороге, запрокинув косматую голову к небу. Боковой ветер откидывает полы бурки, и они напоминают крылья какой-то огромной птицы перед взлетом. Верь не верь, а он, кажется, в самом деле собирается взлететь или внушает кому-то страх перед собой.

– Кто это и что он тут делает? – спросил я шофера.

– Здешний богомол. Молитвы читает, просит небо не поднимать на земле черных бурь.

«Богомол? – про себя удивился я и подумал: – Если перед ним есть люди, то попрошу шофера остановиться».

Однако шофер, зная, что я спешу к сыну и дочери – небось не спят, стоят у окна гостиницы, ждут заблудившегося в ночной степи отца, – на ходу, без остановки прощупывает лучом фары довольно широкую площадь. Кругом ни души. А этот стоит, как изваяние, глядя в небо. На нем не бурка, а черный халат с широкими рукавами... Один в поле, ночью, убеждает себя или делает вид убежденного богомола, верящего в небесные силы, потому не обращает внимания ни на свет фар, ни на шум мотора газика. Похож на монаха в рясе перед иконой.

– Из какого монастыря он сюда приехал? – спросил я.

– Не из какого, местный... Часто ездит к священнику в Славгород. Его возит туда на мотоцикле бывшая подруга моей дочери – Зинкой ее зовут. В районной школе механизаторов работала, а теперь к нему перекинулась. Тут многие за него горой. Грамотный человек, начитанный. Участник Сталинградской битвы.

– Так это Митрофаний из Рождественки?

– Он самый, Митрофан, – подтвердил шофер и, помолчав, продолжил: – Про Сталинградскую битву много рассказывает, помнит многих погибших там земляков. Накануне Дня Победы звал мою тещу в славгородскую церковь помолиться за упокой души ее брата Горбцова Григория Ивановича.

– Помню Гришу Горбцова, – сказал я, – на Мамаевом кургане погиб.

– И он тоже так говорит – на Мамаевом... Теща не поехала: ее брат комсомольцем был. Сказала, нельзя ложные поклоны делать перед святыми иконами.

– Значит, она все-таки верит в святые иконы?

– Не знаю, но червонец дала Митрофану на свечи...

Чаще замелькали в свете фар дорожные знаки, телеграфные столбы. Мы уже выехали на Степновский тракт. Встретился мотоцикл с коляской. За рулем женщина.

– Это Зинка... За ним поехала. Он под открытым небом молится. Церквей-то в нашем районе нет, а он все-таки молится – и Зинку с толку сбил. И никто ему ни слова. Как это понять? – спросил шофер.

– Гражданам СССР гарантируется свобода совести...

– Понимаю, но жалко мне одного парня. Сохнет он по Зинке, уже спивается, а она и ухом не ведет, хоть раньше замуж за него собиралась. Загодя, еще до черной бури, парень готовился к свадьбе с ней, стариков вытеснил из нового дома в старую развалюшку, для нее веранду пристроил, а она... вдруг к этому бородачу переметнулась. Вроде мотоциклистом к нему нанялась. Тут всякие старые кликушки присушили ее к нему: «Святой, благочестивый, живи с ним, облагородишься». И она живет. Вот уже третий год денно и нощно возле него облагораживается, стыдно смотреть, комсомолкой была...

– Как и чем он приворожил ее к себе?

– Как... длинная история. Дом у него есть свои в Рождественке, крестовый, от отца достался. Отец был учителем, вся округа его знала и почитала. Зинка в детстве училась у него. А когда он умер, Митрофан стал богомольем заниматься, иконы появились в доме учителя. Говорят, дорогие иконы. Зинка с подругами съездила туда раз, другой... Видно, понравилось. Митрофан художника привез – Зинкин лик рисовать. Богородицей ее назвали, и... попалась на удочку.

Газик мягко уткнулся передними колесами в пыльный сугроб с зубчатым гребнем поперек дороги. Это уже ночной понизовый ветер настрогал на нашем пути такое препятствие. Шофер сконфуженно посмотрел на меня, дескать, вот заговорился, чуть в пыльный сугроб не врезались, и, включив заднюю скорость, молча повел газик в объезд.

Я тоже как в рот воды набрал, хотя чувствовал, что шофер ждет от меня суждений по поводу высказанных им недоумений. Признаюсь, я плохо разбираюсь в убеждениях религиозных людей, но недоумения шофера напомнили мне один эпизод из фронтовой жизни.

Было это перед рассветом 16 апреля 1945 года. В ослепительных лучах мощных прожекторов, озаривших нейтральную полосу и объекты атаки, неожиданно возник человек в черной рясе. Он поднялся над бруствером окопа, вскинув над головой трофейный немецкий автомат и, казалось, вспыхнувший белым огнем крест священника. Два креста над головой в луче прожектора. Засеребрилась и черная ряса. «Кто допустил в цепи гвардейцев попа с крестом? Подвох! Какой позор тебе, замполит полка!» Я готов был броситься туда, на фланг первого батальона, но нельзя уходить от знамени: еще секунда – и я, вместе со знаменщиком и ассистентами, должен повести роты в атаку!.. Что же делать? Посылаю ассистентов сдернуть с бруствера незваного гостя. Однако тот, уловив сигнал общей атаки, сию же секунду бросился вперед. Размахивая полами рясы, он бежал по полю, предвещая, как мне подумалось в тот момент, беду больших потерь в атаке.

– Остановить!..

Он, конечно, не услышал мой голос в том сотрясающем воздух и землю грохоте, но оглянулся – идут ли за ним? – и упал, ослепленный лучом прожектора.

Мы шли за огневым валом, соблюдая интервал, подсказанный чутьем – не попасть под осколки своих снарядов, – а он остался позади нас. Неожиданно появился, чтобы показать свою причастность к победе, и так же неожиданно исчез, не принеся никакой пользы атаке.

Да иначе и не могло быть. Поднять в атаку и повести за собой людей может лишь тот, в кого они верят, кого знают и на кого надеются. Это только в кино так бывает: прибежал к траншее какой-то отчаянный человек, вскочил на бруствер: «За мной, в атаку, ура!» – и ринулись солдаты за ним...

Я в это не верю. Не верю по одной простой причине: атака – суровое испытание всех твоих моральных и физических возможностей. Утверждаю так по личному опыту. Сколько атак и контратак оставили в моей памяти свои следы – можно сосчитать, я их все помню по дням и часам с минутами, но ни одна из них не удавалась вот так, с ходу, без подготовки.

Вырытый и замаскированный за одну ночь окоп стал для солдата и спальней, и столовой, и укрытием от пуль и осколков. Все у него тут под рукой: оружие на бруствере, боеприпасы рядом, котелок в нише, вещевой мешок в уголке – можно голову прислонить к нему, под ногами ветки или дерн. Проходят сутки, другие, и окоп соединится с соседом справа и слева. Так зарождается сплошная траншея. К ней с тыльной стороны прирастают землянки, блиндажи, пункты наблюдения за противником. Смотришь, за недельку солдат освоился с земляными сооружениями на переднем крае так, что готов назвать свою стрелковую ячейку рабочим кабинетом, а всю систему траншей, ходов сообщения и блиндажей – улицами и переулками батальонного городка в земле. Все сделано своими руками, все обжито, утеплено и тщательно замаскировано. И если противник попытается вышибить тебя из этих укрытий, то будет встречен огнем с фронта и с флангов. Но вот приходит пора покидать эти «кабинеты», надо вышибать противника из таких же укрытий, усиленных закопанными в землю железобетонными колпаками с амбразурами для скорострельных пулеметов... И, прежде чем достигнешь первой траншеи противника, необходимо преодолеть заминированные участки, пристрелянные из орудий и минометов рубежи. Каждый метр под прицелом, а ты с открытой грудью, только голова под стальной каской. Какие силы могут поднять тебя на такое деяние? Какой клапан следует открыть в себе, чтобы одолеть страх за свою жизнь?

Атаки бывают разные: атака взводом, ротой, батальоном. Крупные операции начинаются с атак целых полков и дивизий. И в каждой основная атакующая единица – солдат. От него зависит решение боевых задач любого масштаба. Значит, он – центр внимания и забот командира и политработника в подготовке подразделения к атаке. Ты поведешь его через зону смертельной опасности, он должен поверить тебе, ты – ему... А это, как известно, требует немало времени. С ходу, с лету, одним выкриком можно поднять только степных курочек – пугливых стрепетов – из травы. Солдат всегда сам себе тактик и стратег. Даже в час артиллерийского удара по обороне противника – в заключительный этап подготовки атаки – он, видя мощь огня, снова и снова сверяет замысел командования со своим решением – где и как надо действовать, на кого равняться. И всякий, кто в своих суждениях допускает, что можно вот так просто поднять и повести за собой людей в атаку, тот обманывает прежде всего себя, а на практике это означает ложный героизм.

Тот частный эпизод из фронтовой жизни на заключительном этапе войны не заставил бы меня сейчас доискиваться до истинных причин появления человека в рясе перед поднявшимися в атаку гвардейцами, если бы я не встретил здесь, в Кулундинской степи, человека за чтением молитвы перед пустым полем.

– Как часто он выходит в поле на молитву? – спросил я шофера.

– Вижу в третий раз, – неохотно ответил шофер и, повременив, предупредил: – Не надо его трогать, пусть молится про себя, никому не мешает.

– Я не собираюсь трогать его, только интересно, кого он тут приобщает к своей вере?

– Это его надо спросить... Если никого, то заставляет думать о себе проезжих и прохожих.

– В этом он чем-то похож на того человека в рясе и с крестом в лучах прожектора, – сказал я и поведал шоферу фронтовую историю.

Выслушав меня, шофер оживился:

– Могу об заклад биться, могу «вселенную» на плаху положить, – он показал на свою голову, – мог и Митрофаний такое совершить. Мог...

Мне стало ясно, что «вселенная» моего собеседника заполнена сомнениями, поэтому он побаивается резко выступить против Митрофания. Я промолчал, обдумывая, как можно объяснить такие явления в наше время.

– Вот и приехали, – сказал шофер, резко нажав на тормоза.

Свет фар уперся в крыльцо гостиницы. На веранде, с подветренной стороны, идет чаепитие. Первыми выскакивают из-за стола дочь Наташа и сын Максим. Пыль на висках, пыль на бровях, бетонная шершавость от песка на моем небритом лице, хруст пропотелой толстовки – все удивляет их. Они не дают опомниться, тянут в сарайчик, приспособленный под душевую.

– Зря нас с собой не взял, – упрекнул Максим, а Наташа без передыху тараторит о том, что их приглашают побывать в разных колхозах района и родственники погибших фронтовых друзей зовут в гости, хоть на неделю; что не надо мотаться по пыльным дорогам, есть какой-то другой путь; что в Кулунде жарко и знойно, но люди добрые, злых не встречали, все расспрашивают о Москве, как там живется.

– А ты все мотаешься и мотаешься, – продолжала она. – Тут на веранде люди со своими заботами ждут тебя.

– Кто?

– Знаю, но не скажу. Сам посмотришь, проверю твою зрительную память.

В голосе дочери послышались непривычные для меня нотки самостоятельных суждений о людских нуждах и заботах. До сих пор, как мне казалось, она умела лишь хорошо пересказывать содержание прочитанных книг на исторические темы, подражать матери в попытках взять власть надо мной, командовать мною в домашних делах, не вникая в существо событий, происходящих за стенами квартиры, а здесь, оказывается, ее интересует круг моих друзей. Сын молчун, пока только приглядывается, но в нем тоже созревают какие-то перемены. Что ж, пожалуй, не зря привез их сюда: инкубаторные цыплята на воле шустреют не по дням, а по часам.

За чашкой чая, приглядываясь и прислушиваясь к собеседникам, я старался припомнить, где и когда встречался с ними. Половину из них мог назвать по имени, не боялся ошибиться. Женщины моего возраста и чуть моложе. Рядом с ними сыновья и дочери. Все они будто сговорились, не называют себя, проверяют мою память. Это Наташа подготовила их к такому спектаклю. Но мне ясно – это родственники, сестры и жены моих боевых друзей. Называю по имени одну, другую, третью... И каждая, улыбнувшись, хватается за платок. Слезы перехватывают и мое горло. Всплеск веселого удивления и смеха, задуманный в сценарии дочери, обернулся тяжелым дыханием с подколами в сердце.

Долго и терпеливо молчала молодая женщина, сидевшая чуть в стороне от стола. Кто же она? Лицо смуглое, брови сомкнулись над переносьем, густые волосы спадают на широкие плечи двумя волнистыми потоками. Широкие плечи...

– Таня Чирухина!.. – вырвалось у меня.

– Была Чирухина, а теперь не знаю, как называться... – На коленях у нее дремлет годовалый ребенок. Она переложила его с одной руки на другую. Руки большие, загорелые. – Как вы меня могли узнать, ведь перед войной я была еще в зыбке?

– Отца твоего хорошо помню, – ответил я и достал из грудного кармана листок. – Ездил в Урлютюпский совхоз, хотел показать тебе и брату вот эту записку. Почерк твоего отца. Небось хранишь его фронтовые письма?

– Мать перед смертью их куда-то девала. Мы тогда были еще маленькие... Не помню.

– А Петр?

– Петр... Он теперь совсем без памяти. Спился, накуролесил и вот скрывается где-то там, в степи.

– Я только что побывал в поселке Урлютюпского совхоза. Сторож-казах сказал мне, что Петр сбежал куда-то в тайгу...

– Неправда, – прервала меня Татьяна. – Не пойдет в тайгу степной человек. Там он обивается, возле этого сторожа.

– Удивительно, почему он скрылся от меня?

– Значит, кто-то успел предупредить его. Скрылся, стыдно стало на глаза добрым людям показываться. Так опуститься! Скоро он от себя будет прятаться.

– Почему? Ты ведь тоже работала вместе с ним там, в тракторной бригаде.

– Работала и проработалась. Вот... – Она показала глазами на ребенка.

– У ребенка, вероятно, есть отец?

– Был, потом сбежал, еще до родов.

– Можно найти.

– Зачем?.. Лишний нахлебник на мою шею. Не хочу и видеть его. Без него вспою и вскормлю. Только теперь как-то надо восстановить сыну мою девичью фамилию. Назвали его именем деда – Василий. Чирухиным Василием он должен стать. Помогите...

– Попросим Екатерину Ивановну Белякову, главу районной власти, – ответил я.

– Она и велела побывать тут, посоветоваться и показать вот его...

Татьяна развернула проснувшегося мальчика. Мы все поднялись посмотреть на него. Смуглый лобастый крепышок, еще несмышленыш, но взгляд сердитый, того и жди разразится ревом.

– На кого похож?

– На мать, а мать на отца, на Василия Чирухина, – ответил я.

– Мы этого и ждали, – обрадовалась ша и ее глаза заискрились.

– Теперь дело за крестинами, – подсказал кто-то.

– Согласен быть крестным отцом, – вызвался я. – Надеюсь, без вмешательства славгородского священника.

– Обойдемся без него, – согласилась Татьяна.

– И орден Отечественной войны первой степени, которым был награжден, но не успел получить бронебойщик Василий Чирухин, передадим на вечное хранение его внуку Василию Чирухину.

– Разве так можно? – спросила Татьяна.

– Положено, – подтвердил я.

– Спасибо, – сказала она и, поцеловав сына в лоб, встала. – Рассвет начинается, пора расходиться.

В доме с голубыми ставнями
1

Широкие плахи пола, бревенчатые стены, тесовая перегородка, стол, табуретки, скамейка привлекли мое внимание первозданными рисунками древесины. Они смотрят на меня круглыми и продолговатыми срезами сучков, похожими на глаза с расширенными зрачками, обреченные быть безмолвными свидетелями того, что здесь происходит. По ним недавно прошелся скребок и веник с песком. Все свежевымыто, почищено, дышит прохладой и запахами выдержанной сосны. Нигде ни одного пятна краски или лака. Лишь потолок, обитый фанерными листами, покрыт краской густой голубизны и напоминает купол неба. По углам перед иконами в лампадках желтеют овальные языки огня, в центре над столом – висячая лампа с голубым абажуром в густой россыпи звезд. И занавес в проеме тесовой перегородки тоже небесного цвета.

Это жилая половина дома, доставшегося по наследству Митрофану Городецкому, которого люди называют по-церковному почтительно – Митрофаний.

Уже вторую неделю я живу в Рождественке, но только сегодня мне удалось проникнуть в этот дом. Хозяин почему-то стал избегать встречи со мной или в самом деле был занят какими-то своими делами. Уезжал на мотоцикле ранним утром и возвращался в полночь. Стучать к нему в двери ночью я не решался, хотя день ото дня во мне все росла потребность встретиться и поговорить с ним: как-никак у него на груди медаль «За оборону Сталинграда», и разговоры о нем идут разные – не то в святые рядится, не то заблудился в собственных противоречиях и не знает, как из них выбраться. В сельсовете мне сказали, что он проповедует какую-то свою веру, молится только небу.

В какой-то степени оказалась права Ксения Прохоровна Ковалева, предупредившая меня, что возле него ошиваются «одонки», поэтому следует быть осмотрительным. Так и есть. На прошлой неделе вечером мне преградили дорогу в редакцию районной газеты два пьяных мужика и женщина с грудным ребенком. Они потребовали от меня публичного признания каких-то особых заслуг Митрофания в боях за Сталинград, предлагали рассказать о нем в газете и попросить у него прощения за обиды, якобы нанесенные ему мною на фронте.

– О каких обидах идет речь? – спросил я.

– Не прикидывайся... Ты был там комиссаром и все помнишь, все понимаешь.

– Пока ничего не понимаю, но хорошо помню всех бойцов своего батальона, кроме Митрофания.

– Захочешь – вспомнишь, иначе тебе нечего делать в Рождественке. И не смей возить туда своих московских щенят...

Женщина приблизилась ко мне вплотную. От нее, как из просмоленной никотином трубки, несло смрадом махорки. Дыша мне в лицо, она сиплым голосом предупредила:

– Не вздумай отвергать наши требования. Клянусь здоровьем своего ребенка, мы верные слуги Митрофания...

– Напрасно клянетесь здоровьем ребенка, он уже больной.

– Как?

– Кормящая мать курит махорку...

– Это не твоего ума дело. Ишь какой нашелся... – Она повернулась к своим спутникам, как бы подзывая их.

Не знаю, чем мог закончиться тот разговор, но на крыльце редакции послышались знакомые мне голоса. Пьяные мужики вдруг будто протрезвели, отвели женщину в сторону и скрылись в переулке. В сумерках я не разглядел их лиц и потому никому не сказал о встрече с ними, однако в тот же вечер твердо решил безотлагательно выехать в Рождественку.

Рождественка – большое село, более двухсот дворов. До войны здесь было два колхоза. Они славились на всю область богатыми урожаями сильной пшеницы и тучными стадами крупного рогатого скота. Мужики в этих колхозах были как на подбор, сильные, дружные и трудолюбивые. Началась война, и Рождественка осталась без мужчин. Старики, женщины и подростки заменили их в поле и на скотных дворах. Восстановить былую славу рождественцев не удалось и после войны: мало вернулось работников с фронта – почти все инвалиды...

В сельсовете мне показали фотографию Александра Цыганцова – героя обороны Мамаева кургана и штурма Берлина. Он побывал здесь недавно – почетный шахтер Донбасса – и оставил свою фотографию. Вся грудь в орденах. К боевым наградам добавились орден Трудового Красного Знамени и Знак Почета. А как хорошо смотрятся ордена солдатской славы рядом с тремя орденами «Шахтерской Славы». Богатырь, гордость Рождественки!

В сельсовете меня встретил довоенный товарищ по комсомольской работе Тимофей Слоев и буквально утащил к себе:

– Живи в моем доме сколько тебе надо.

Щуплый, невысокого роста, подвижный, Тимофей Слоев в былую пору покорял меня неуемной энергией, был вожаком рождественских комсомольцев. Ему не спалось, не сиделось, если его комсомольская дружина отставала от передовых организаций района. За успешное выполнение плана посадки полезащитных лесных полос силами молодежи ему была выдана премия областного земельного управления – мотоцикл. Единственный из секретарей сельских организаций района, он вихрем носился в районный центр и обратно на собственном мотоцикле.

Мы с ним одногодки, но ему как-то удалось раньше срока призваться в армию. Участвовал в боях на Халхин-Голе, вернулся оттуда с медалью «За отвагу». Был там ранен и контужен. Поправился и добровольно ушел с лыжным батальоном сибиряков на финскую войну. С финской привез в себе строгость военного человека и с новой силой взялся за комсомольскую работу – будоражил Рождественку ночными тревогами и лыжными военизированными походами. Когда грянула Великая Отечественная война, махнул в штаб СибВО, где состоял на спецучете. Оттуда дал мне телеграмму: «Готовься формированию ударного батальона. Прошу зачислить меня первую роту. Встретимся на боевых позициях. Тимофей».

Я выполнил его просьбу, но встретиться с ним на фронте не удалось. Повидались только вот теперь, спустя много лет после войны. Лысеет, седина пробилась в брови, щеки впалые, глаза, когда-то острые и подвижные, потускнели, будто пеплом посыпаны: изнуряют его боли в ногах – ревматизм. Где и как воевал – рассказывает отрывисто, неохотно. Недоволен он своими фронтовыми заслугами, хотя на груди ряд орденских колодок. Был ранен в боях за Тихвин, в боевой строй вернулся в конце войны. Теперь, вот уже более двадцати лет, работает шофером.

Вспоминая молодость, я исподволь выпытывал у Тимофея, что ему известно о Митрофане Городецком – чем тот занимается?

Тимофей старательно уходил от откровенного разговора о нем.

– Заблудяга и людей смущает.

– Как?

– Поживешь – увидишь.

– Его пока не вижу.

– Знает кошка, чье мясо съела.

– Только не мое. Я атеист, никакого отношения к нему не имею.

– Вот ты и должен потрясти его за бороду. Ведь он, похоже, твой однополчанин по Сталинграду.

– Не уверен, хочу поговорить с ним и выяснить.

– Ну, ну, попытайся... Только смотри, как бы он тебя в свою веру не втянул. Не клади ему палец в рот, прикусит и не отпустит, пока отступного не дашь. А то еще на колени поставит.

– Не поставит, – самоуверенно ответил я. – Он, сказывают, проповеди читает о сталинградцах, а тебе небось известно, кто из нас лучше знает о Сталинграде?

– Значит, со своей библией к нему, – уточнил Тимофей.

– Можно и так сказать, – согласился я и тут же спросил: – А ты, кажется, уже отступил перед ним?

Тимофей замялся, прикусил губу, широкие ноздри напряглись, часто задышал через нос. Я понял, что больно тронул его самолюбие.

– Отступишь, если не дают наступать... Все шибко грамотные стали, нашему брату – комсомольцам тридцатых – даже губами шевелить против него не разрешают. Один раз попытался прижать его через стенгазету – нарисовал с крестом, а на кресте лягушата и ящерицы – в райком партии вызывали... Не смей оскорблять религиозные чувства.

– Правильно, в антирелигиозной пропаганде надо быть более гибким.

– Вот все вы теперь стали чересчур гибкими, – упрекнул меня Тимофей. – Сами себя начинаете забывать.

Последней фразой он попытался вернуть меня в комсомольские годы, дескать, вспомни, какие мы были в молодости непримиримые, из комсомола исключали любого, если устанавливали, что в доме есть иконы. Но теперь иное время, иной подход к решению таких проблем. А Тимофей продолжает жить и думать по нормам того времени. Поможет ли он мне найти верный ключ для откровенной беседы с Митрофаном?

Тимофей охотно показывал и рассказывал, где и как живут родные и близкие моих боевых друзей, заходил вместе со мной в семьи, где хранится память о павших воинах, старался помочь мне советами и подсказками – куда и кому следует написать или позвонить, если ко мне обращались отцы и матери погибших с просьбами и жалобами, но каждый раз, когда разговор как-то касался Митрофана Городецкого, Тимофей замолкал, отворачивался от меня, предупреждал:

– При мне о нем ни слова. Я обхожу и объезжаю его дом стороной.

Но вчера после беседы с Филиппом Ивановичем Ткаченко, отцом погибшего на Мамаевом кургане политрука Ивана Ткаченко, Тимофей будто преобразился, стал предлагать мне свои услуги:

– Хочешь, сутками буду дежурить перед оградой Митрофана?.. Хочешь, махну в степь, найду его там и привезу к тебе в кузове трехтонки вместе с мотоциклом и Зинкой?..

Такая перемена в настроении наступила после рассказа Филиппа Ивановича о своих снах.

– Каждую ночь приходит ко мне мой Иван. Приходит то без рук, то без головы, но говорит своим голосом. Помолись, говорит, за меня, отец, свечу поставь святой иконе. Не жалей, говорит, ног и денег, сходи в Славгород, поклонись иконе Иоанна Крестителя – и дух мой опять придет к тебе. Слышу его, вижу, а вот потрогать за плечи... не получается. Протяну руку к нему и просыпаюсь. Просыпаюсь от испуга – в воздухе растворяется он, не дает прикоснуться к себе грешной руке. Без креста долго жил...

Филипп Иванович сидел на завалинке под окнами своей избы, плел корзинку из тонких лозинок, привезенных соседкой из яркульских тальников.

– Это у меня приработок к пенсии, – пояснил он. – Сплету пяток – и на базар. По трояку платят, а если лазурь, небесную краску, по бокам вплету – по пять рублей нарасхват берут.

– А где вы лазурь берете?

– Лазурь... Лазурь у Митрофания водится, больше нигде... Он по святому писанию живет и мне велит следовать за ним. Корзинки-то я плету по его велению. Свечи-то теперь стали вон какие дорогие, а мне еще надобно накопить на дорогу в Славгород. За сына там неделю молиться собираюсь...

Мы уходили от Филиппа Ивановича Ткаченко отягощенные думами о его душевном надломе. Тимофей шагал впереди меня прямо к дому Митрофана Городецкого, будто чувствуя, что именно в этот час застанет его если не в огороде, то в постели. Был уже полдень.

В Рождественке всего две улицы. Они тянутся вдоль двух грив, разъединенных отлогой лощиной и березовыми рощами. Между рощами продолговатый водоем со скамейками и подмостками для полоскания белья. Этот водоем строился и облагораживался еще до войны силами молодежи под руководством Тимофея Слоева. Но сейчас Тимофей даже не обратил внимания на свое довоенное творение, его взор был устремлен на дом с голубыми ставнями на окнах. Там перед окнами прохаживалась женщина в белом холщовом сарафане.

– Зинаида! – позвал ее Тимофей, остановившись перед оградой.

К городьбе неторопливо подошла статная молодица – плечи покатые, шея длинная, русые волосы причесаны на прямой пробор, взгляд голубых глаз томный, разлет бровей широкий. И впрямь живой портрет богородицы, хоть в икону ставь.

– Доброго здоровья, – сказала она голосом наставницы: дескать, с этого надо начинать разговор при встрече с человеком. – С чем пожаловали?

– Скажи Митрофану, гость к нему из Москвы, однополчанин.

– Митрофаний почивает после трапезы. Проснется – скажу.

– Проснется... Как на курорте! – упрекнул ее Тимофей.

– Окстись, дядюшка Тимофей, ночная у него сегодня была.

– Разбуди. Скажи, некогда нам.

– На закате солнца разбужу. А вы приходите завтра после полудня.

Она оказалась непреклонной, калитку закрыла на засов, и мы попятились восвояси. Тимофей вскипел.

– Тихо, – остановил я его, – если завтра состоится встреча с Митрофаном, то прошу держать себя в руках. Так надо, иначе у нас ничего не получится.

– Понимаю... Буду молчать, – передохнув, согласился он.

Попутно я спросил Тимофея, почему Зинаида назвала его по-родственному – дядюшкой.

– В племянницы напрашивается по материнской линии. Горбцева она, родственница моей матери, – сконфуженно объяснил он и надолго погрузился в какие-то свои думы.

И вот мы в доме Митрофана. Точнее, в одной половине его дома, в другую он не пригласил и, как видно, приглашать не собирается. Окинув взглядом голубой потолок, висячую лампу с голубым абажуром в густой россыпи звезд, я заметил вслух:

– Культ неба.

– Вера в небо, – как бы поправляя меня, уточнил хозяин и, пригласив нас в передний угол к столу, пояснил свой тезис: – Небо нельзя гневить. Люди, теряющие веру в земные силы, должны обращать свои взоры к небу, усердно просить у него пощады.

– С каких пор, по-вашему, вера в небесные силы стала сильнее веры в земные? – спросил я.

Вижу, не первый раз его донимают таким вопросом, потому он ответил, не задумываясь:

– Искони, искони...