Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

5

«...Везет же людям: машина бесплатная и ремонт в первую очередь...» – с какой злой завистливостью сказала это нарядчица Бэлла, принимая от Графчикова заявку...

Да, Василию Васильевичу Графчикову «повезло» выдержать столько испытаний в огне войны, пройти по стольким огненным дорогам. Его имя помнят жители многих городов и сел Украины: Зеленого Гая, Апостолова, Никополя, Боштанки, Шестаковки, Ковалевки, Татарки, Одессы... Его имя чтят жители польских сел Вильполье, Магнушево, что на западном берегу Вислы, южнее Варшавы. Чтят и скорбят, считая его погибшим.

Помнят Графчикова, точнее, его позывной по радиосвязи «Граф» и бывшие немецкие связисты, штабные офицеры, кому довелось уцелеть после боев в районе Магнушева.

Я присутствовал на допросе немецкого офицера в чине капитана, который был пленен в Магнушеве. Он убеждал нас, что в первые дни боев за плацдарм здесь действовали войска не Советской Армии, а какого-то русского графа, который открытым текстом называл себя так по радио и требовал от своих подчиненных двигаться за ним, не отставать от него: «Давай, давай вперед. Бей справа, бей слева. Давай быстро, давай за мной». Граф, а такой смелый и дерзкий. Граф в окопах с солдатами – немыслимо. Солдаты бесстрашно исполняли его команды. Сильный человек, вероятно генерал из старой русской гвардии. Граф? Как он оказался на стороне Советов? Ведь Советская власть, большевики ликвидировали все графские имения и самих графов. Или он из мертвых воскрес? Это страшно. Неужели русские графы поднялись из могил, чтобы пойти против Германии фюрера?.. Или просто это духи? Неуязвимые духи. Страшно...

...Висла – широкая и глубокая река. Западный берег выше восточного. Не так-то много на свете пловцов, которые решатся одолеть упругое течение Вислы и пересечь реку без передышки. Однако 1 августа 1944 года случилось то, чего враг не ожидал. Ранним утром, перед рассветом, группа разведчиков 79‑й гвардейской дивизии во главе с майором Графчиковым, прихватив с собой рацию, на трех рыбацких лодках причалила к западному берегу. Разведчики причалили и, не мешкая, врезались в боевые порядки противника, уничтожили два пулемета, один броневик, до взвода гитлеровцев и закрепились на западной окраине Вильполья. Отсюда Графчиков дал сигнал батальонам:

– Начинайте! Место высадки обеспечено. «Граф».

Гвардейцы первого батальона 216‑го полка, использовав подручные средства, вплоть до корыт и связок сухого хвороста, устремились с восточного берега на западный. Вслед за ними приступили к форсированию Вислы и гвардейцы 220‑го полка. Графчиков встречал нас у воды и ставил задачи перед каждой группой. Он уже успел освоиться с обстановкой и направлял нас на те участки, которые обеспечивали быстрое расширение плацдарма. К двум часам дня на плацдарме находилось пять батальонов. Организацией атак и взаимодействия между переправившимися подразделениями руководил также Графчиков, пока единственный представитель штаба дивизии. Именно тогда, в те часы, звучал его голос в наушниках батальонных раций: «Не отставать! Давай вперед, вперед!» Он же запрашивал и корректировал огонь артиллерии, расположенной на восточном берегу. К вечеру был занят Магнушев, и все попытки врага сбросить нас обратно под берег, в воду, были пресечены дружным огнем и решительными контратаками.

Сложнее и труднее сложилась обстановка к полудню 2 августа. Западнее Магнушева скопилось до трех батальонов пехоты противника. При поддержке танков они начали наступление против наших рот, не имеющих пока ни орудий, ни танков. Завязался встречный бой. Пошли в дело гранаты. Казалось, вот-вот гвардейцы отступят. Но именно в этот момент майор Графчиков поднял в атаку своих разведчиков и роту автоматчиков, что находились в его резерве, и нанес удар во фланг наступающему противнику. Атака была дерзкой и стремительной. Более пятисот солдат и офицеров потерял противник в том бою и откатился на исходные позиции.

4 августа разведчики установили, что к магнушевскому плацдарму подтягиваются танковые дивизии «Герман Геринг» и «Викинг»... К этому дню все полки и командный пункт дивизии переместились на плацдарм.

6 августа на плацдарм переправились почти все соединения 8‑й гвардейской армии. Боевыми действиями по расширению и удержанию плацдарма руководил непосредственно командарм Чуйков. Его командный пункт располагался на возвышенности северо-западнее Магнушева. Четверо суток сдерживали сталинградцы бешеный натиск танков и пехоты противника. Вновь, как и в дни уличных боев в Сталинграде, гвардейцам было сказано: «Ни шагу назад! Стоять насмерть!» И выстояли, плацдарм остался за ними.

Помню, в начале октября, когда на плацдарме наступило затишье, я встретился с Графчиковым. Не любил он тишины на фронте. Тревожила она его. Он был как-то напружинен, ни минуты не стоял на месте, будто под ногами углился костер.

– Что с тобой, ты, кажется, сам не свой?

– Отправил ребят за «языком». Они там, а я тут... Лучше бы наоборот. Надо взять контрольного в офицерских погонах.

– Возьмете, не первый раз, с твоей хваткой...

– В том-то и дело. Командир дивизии запретил мне вылезать за передний край. В Москву, в академию, грозится откомандировать.

– Хорошо, завидую.

– Завидуешь, так крой за меня. А я не могу, понимаешь, не могу! Как оставлю ребят, да еще в такое время? Ведь прямо на берлинское направление вышли... Вот будет здорово – вылазка в штаб-квартиру Адольфа Гитлера!

– И все же тебе надо ехать в академию.

Графчиков нахмурился, помолчал минуту-другую, потом заговорил, как бы размышляя вслух:

– Вот возьмем контрольного «языка» в офицерских погонах, затем подготовим и проведем разведку боем – и тогда снова поговорим о Москве...

Контрольного «языка» в офицерских погонах его разведчики взяли. А через две недели на участке нашего полка была проведена разведка боем. В ней участвовал и я. Взяли пять «языков» разного калибра, захватили много документов, выявили новые огневые точки и вернулись на свои исходные позиции. Но поговорить о Москве не удалось: Графчиков был ранен и отправлен за Вислу. Без сознания... Осиротели разведчики, его верные друзья. Они послали коллективное письмо на родину Василия Васильевича. Поклялись, что отомстят фашистам за кровь своего начальника и будут хранить о нем добрую память до конца жизни: они считали его погибшим...

Но майор Графчиков выжил. Победила воля, неимоверная, могучая выдержка.

Лечился до октября 1947 года. Выписан инвалидом первой группы. В 1948 году снова госпитализирован. Сделана операция на позвоночнике: удалены мелкие осколки костей. Потом операции повторялись почти каждый год – всего двенадцать операций на позвоночнике.

Еще раз скажу: никто не избавлен от чувства боязни и страха. Я, например, боялся просить главного врача о встрече с Василием Васильевичем Графчиковым, когда он стал поправляться. Почему? Да потому, что не знал, как на мое посещение отреагирует фронтовой друг, не допущу ли я в разговоре с ним чего-либо непозволительного... А может, он в глазах моих вычитает для себя что-то? Надо ли бередить его сердце разговорами о том, что произошло на станции техобслуживания? Боялся...

Но, когда мне сказали, что он не помнит или старается забыть тот инцидент, боязнь отстала от меня, появился страх...

Сколько инвалидов войны, пожилых людей попадало в больницу после столкновения с грубостью и равнодушием! Страшно подумать. После того случая я много дней не мог нормально спать.

В минувшую ночь мне увиделся сон: граната Ф‑1, та самая памятная «фенька»... Она снова легла в мою ладонь, и я разговаривал с ней шутейно языком Василия Васильевича.

– Тебя можно обезвредить просто: вывернул взрыватель, и ты не опасна.

– А чего ты пальцы не мог разогнуть? – спрашивает она.

– Судорога, – ответил я.

– От страха? – спросила она.

– Вероятно, – согласился я.

– Смешно... Помнишь, как Андрей Табольшин хохотал? Своим способом обезвреживал – просто и смешно, – подсказала она.

– Рискованно...

– Рискованно, но без страха, – заметила она. – И чего ты сегодня, сонный, через столько лет вспомнил страх в трубе и холодным потом обливаешься? Забыл, что надо просто вывернуть взрыватель... и спи спокойно... Или теперь ты чего-то другого боишься?..

Сердце защемило от обжигающей боли. Ладонь сжалась в кулак, но граната уже покатилась к ногам. В ожидании взрыва я проснулся.

– Как здоровье Василия Васильевича Графчикова? – спросил я у лечащего врача.

– Обошлось... Но был на грани, – ответил он. – Не иначе как что-то вывело его из равновесия...

– Было кому вывести, – уклончиво сказал я.

– А подробнее? – Он взял меня за рукав, посадил на кушетку. – Нам важно знать причину приступа.

Я стал рассказывать, а врач, слушая меня, прошелся по кабинету раз, другой, молча пощупал пульс на моей руке. Его густые черные брови сомкнулись над переносьем, лоб пробороздили две глубокие, с изломом, морщины. Он моложе меня лет на двадцать пять, пожалуй ровесник той, о которой я ему рассказывал, но столько в его глазах доброты, внимательности...

– У вашего фронтового друга на редкость сильное сердце, – сказал врач, выслушав меня. – Через недельку выпишем его.

Мы вошли в одноместную палату. Больной сидел перед окном спиной к нам, листая какую-то тетрадь.

– Василий Васильевич, к вам посетитель, фронтовой друг, – сказал врач.

Василий Васильевич обернулся. Лицо бледное, брови топорщатся клочками, глаза... будто выцвели.

– Крепко тебя перевернуло, – вырвалось у меня.

– Не ной... Сначала надо сказать «здравствуй», получить приглашение присесть и уж тогда начинать деловой разговор.

– Виноват, исправлюсь, – пристукнув каблуками, ответил я ему в тон.

– Садись. И не отвлекай меня на пустяки. Ты пришел вовремя. Посоветоваться с тобой хочу. Ты же знаешь: в клубе автомобилистов ДОСААФ я периодически провожу беседы с призывниками. За время болезни задолжал клубу. Вот подготовил конспект очередной беседы. О разведчиках. Кое-что цитирую из высказываний о разведке нашего командарма...

Просматривая конспект, я думал не о его содержании, а о том, что Василий Васильевич и на этот раз победил болезнь, но болезнь особого рода, вызванную не физическим ранением, а моральным. Свои суждения я высказал. Графчиков нехотя согласился.

– Давай условимся, что о Бэлле – ни слова. Бог с нею, с этой Бэллой. У нас есть дела поважнее, – сказал мне на прощание Василий Васильевич. – До скорой встречи.

6

Гараж без смотровой ямы что квартира без кухни. Даже ложки помыть негде – беги к соседу. Именно таким гаражом-времянкой обзавелся Василий Васильевич Графчиков, получив автомобиль «Запорожец». Шприцовку и регулировку ходовой части он проводит своим способом: поднимает домкратом передок, подставляет под него кирпичи, переносит домкрат под задний бампер, и поднятая таким способом машина «пропускает» его с инструментами под свое брюхо. Но теперь, когда надо было снять погнутые рулевые тяги, выбить шаровые пальцы, следовало бы подумать об устройстве более устойчивых подпорок.

Мы вспомнили об этом после того, как пустили в дело увесистый молоток, почти кувалду, с короткой ручкой. Машина сползла с подпорок, угрожая расправиться с нами, лежащими на спине под передней подвеской. Благо, двигатель «Запорожца» в хвосте. Тем не менее на нас обрушилась почти вся масса кузова. Железо не пуховое одеяло, мягкой ласки от него не жди.

«Как в канализационной трубе, по которой мы с Графчиковым пытались проникнуть в дивизию Людникова», – подумалось мне. Тогда страх нагнала на меня застрявшая в руке «фенька» с выдернутым кольцом. А теперь... за считанные секунды надо было принять какое-то решение, чтоб не закричать: «Спасите! Выручайте!» И хватит ли воздуха в придавленной груди для крика? Кричать, вероятно, придется долго: гараж на задворках нового квартала, и время дня такое, что поблизости никто не прогуливается. У нас же оставалось, как мне теперь думается, чуть больше двух-трех секунд... И все же Василий Васильевич успел поставить монтировку торцом против наползающего картера...

А оказался я под машиной вместе с Василием Васильевичем при следующих обстоятельствах. Прихожу к нему на квартиру, чтобы повидаться после его выздоровления, а жена его говорит – какую-то посылку из Запорожья получил и ушел в гараж.

«Неужели сам решился заменять рулевые тяги? Ведь после госпиталя прошло лишь две недели...» – подумал я.

Бегу в гараж. Вижу – торчат ноги из-под приподнятой машины. Упираясь пяткой здоровой ноги в кирпичный выступ порога, он натужно кряхтит, что-то отвертывает.

– Василий Васильевич, ты с ума сошел!..

– Поздно заметил, – отозвался он. – Но ты вовремя подоспел. Напяливай на себя халат и лезь ко мне. Нужна помощь.

– Готов, только ты уступи мне свой халат, – схитрил я, чтобы выманить его и не пускать больше под машину.

– Не хитри, – оборвал он меня, – тут одному не справиться... Получил с завода новые рулевые, но старые снять не могу. Одна погнута, и крепление заклинило.

– Давай поступим проще: на буксир и... до станции техобслуживания, – предложил я.

– Куда?! Что?! – почти закричал на меня Василий Васильевич. – Ты что, хочешь, чтобы я опять попал туда...

Василий Васильевич затаил дыхание, замер, носок ботинка на левой здоровой ноге неподвижно нацелился на меня.

– Хватит топтаться, лезь ко мне, – снова подал голос Василий Васильевич.

– Лезу, – отозвался я, сбросив пиджак. – И подвинься чуть правее... кряж.

– Сам коряга... Лезь с другой стороны, – подсказал он.

Под машиной тесно, но чисто: днище он успел вымыть и очистить до дорожной грунтовки. Однако, взглянув на крепления подвески, на изогнутую правую штангу рулевой тяги, я удивился: как он мог водить машину с такими аварийными повреждениями?

– Где ее так угораздило? – спросил я.

– Булыжник не заметил... в траве...

– Где?

– На гоночной трассе. В объезд пошел.

– Ты что, еще в гонках участвуешь?

– Участвую... Играющим тренером от клуба автомобилистов ДОСААФ.

– Сумасшедший! – вырвалось у меня.

– Опять неточно. Нормальный. Проверен по всем правилам. Могу показать удостоверение: «Общественный инструктор, преподаватель школы автомобилистов». Лишь вот одну промашку допустил.

– Как это получилось? – спросил я.

– Что?

– Авария!

– Аварии не было. Дотянул свою команду до финиша без единого отставания.

– Странно.

– Ничего странного, только руки устали и соль на ушах выступила.

– Когда и где это было?

– В День автомобилиста, в районе Планерная – Подрезково.

– В Подрезково...

И теперь я вспомнил молву, которая ходила среди шоферов: в Москве есть автолюбитель-циркач, который на «Запорожце» с электромагнитным сцеплением откалывает такие номера на сложных трассах, что удивляются даже испытатели вездеходов и амфибий. Так и говорят: «Салатовый «Запорожец» – бронированный, непромокаемый, берет любые препятствия, как будто он на воздушной подушке».

Однажды и мне пришлось видеть трюки салатового «Запорожца»... Тогда я и не подозревал, что за его рулем – мой друг-однополчанин Василий Васильевич Графчиков.

А было это так. По размокшему от дождя проселку хлюпали три учебных грузовика. Перед спуском к деревянному мосту, где застряла моя «Волга», они остановились. Из кабины выскочили водители и, оборачиваясь назад, замахали руками: дескать, пробка, надо искать объезд. Вдали показалось еще три грузовика. За ними кавалькада легковых. Ко мне подбежал молодой водитель с красной повязкой на рукаве:

– Уходи с дороги!.. Соревнование срываешь!

– Некуда, – ответил я. – И грузовикам тут не пройти, мост провалился.

– А где объезд?

– Не знаю.

– Э-э, зевака, – упрекнул меня водитель и убежал к грузовикам. Там на бугре уже сбилось до десятка водителей. Они в замешательстве – не знают, куда кинуться: искать объезд или поворачивать назад? Вдруг на большой скорости к ним подскочил «Запорожец», блеснул фарами в мою сторону, будто собирался с разбегу боднуть «Волгу», затем помчался вдоль косогора. Какие вензеля он там выписывал – на бумаге не нарисуешь. Взбежал на бугор и оттуда на предельных оборотах ринулся к разлившемуся ручью. Вода вздыбилась, словно бомба или тяжелый снаряд там взорвался. Сдвоенный столб водяной пыли и брызг закрыл от моих глаз дальнейшее. Что происходило в русле ручья – не видел. Однако через несколько секунд «Запорожец» показался на противоположном косогоре. Грузовики последовали на ту сторону тем же путем.

Моя «Волга» задним ходом все же выкарабкалась на бугор, но двигаться по объездной тропе я не решился, хотя тогда мне очень хотелось догнал «Запорожец» и познакомиться с его водителем...

«Запорожец» салатового цвета с электромагнитным сцеплением – вот он. Я у него под брюхом, но где тут генератор воздушной подушки?

– Василий Васильевич, скажи, пожалуйста, где под днищем «Запорожца» крепятся дополнительные агрегаты? – спросил я.

– Короче.

– Я спрашиваю о приспособлении для воздушной подушки.

– Короче.

– Мне известно, что у тебя было такое приспособление.

– Короче, – снова прервал он меня.

– Короче некуда, скажи – и приступим к делу.

– Болтовня, – ответил он.

– Я своими глазами видел, как ты взлетел над ручьем в Подрезково.

– Видел, но ничего не понял: готовим автомобилистов для армии – без находчивости и решительности и на амфибиях можно застрять в луже. Уяснил?

– Стараюсь, – ответил я. – Только как мы расклиним крепление тяги, если штангу ты превратил в коромысло?

– Выпрямим, и пойдет дело... Короче, бери кувалду и давай выпрямляй.

Лежа на спине, мы принялись расклинивать крепления. Он продвинулся чуть вперед, подсунул под крепление монтировку, а я кувалдой перед его носом нанес несколько ударов по изгибу штанги. Штанга пружинила и, кажется, не собиралась выпрямляться.

– Наддай еще, наддай плотнее! Еще, еще... Ага, кажется, сдается. Теперь поразмашистей дай ей прямо...

Я отвел кувалду назад, приготовился вложить в этот удар все силы, но именно в этот момент машина пошла на нас.

– Стоп! – последовала команда.

Я остановился. А что дальше? Я мог успеть выскочить из-под машины, но тогда вся тяжесть пришлась бы на одного Василия Васильевича. «Нет, лежи, – приказал я себе, – двоих один «Запорожец» не придавит намертво».

В грудь уперся выступ фартука подножки. Что же делать? Я заметил, что Василий Васильевич успел поставить монтировку торцом, и она затормозила движение. Теперь и кувалда в моих руках должна стать на попа, подпереть днище. До темноты в глазах напрягаю свои силы, и кувалда слушается меня, встает как надо. Лежим, молчим. Кто-то из нас должен теперь первым выбраться из ловушки.

– Дышишь? – спросил Василий Васильевич.

– Дышу, – с трудом выдавил я.

– Не выпускай весь воздух из легких, – подсказал он.

– Ыгы... – промычал я.

– Теперь и я часть груза возьму на себя. Вот и получится «воздушная подушка».

«Нашел время вспоминать», – возмущаюсь про себя, чувствуя, что дышать становится труднее. Графчиков на ощупь нашел кувалду, поставленную на попа возле моего плеча, придвинулся ко мне, и для меня, кажется, наступила минута забытья. Но только минута. Постепенно пришло облегчение.

– Дышишь? – снова спросил Василий Васильевич.

– Дышу, – ответил я.

– Давай теперь вместе, разом. Вот так... В молодости мы, бывало, ремни рвали на груди таким способом... Давай... я разводной ключ подставлю. Потом под кувалду отвертку... Так мы расклинимся. Давай... Еще разок... Еще...

«Воздушная подушка», в основном, конечно, грудь Василия Васильевича, позволила мне дотянуться рукой до сумки с инструментами, нащупать там плоскогубцы, потом накидной ключ, запасные болты... Всё это я подставил под узлы подвески; улавливая моменты послабления, ставил их торцом и заклинивал. Когда днище перестало «дышать» – покачиваться над нами, Василий Васильевич скомандовал:

– Выползай...

– Ты первый, – возразил я, еще не веря, что у меня хватит сил выползти и приняться за дело.

– Короче... Ты на двух ногах. За гаражом кирпичи. Давай их сюда!

В голосе его послышалась тревога. Торговаться нет времени. Выползаю наружу и, задыхаясь, бегу за кирпичами. Подставляю их под задний бампер, переношу домкрат под передок. Качок, второй, третий... И Василий Васильевич выбирается из-под машины. На лице крупные капли пота. Посмотрев на часы, он спрашивает:

– Туго пришлось?

– Туго, но без страха и испуга.

– От радости стихами заговорил, – заметил он.

– За тебя рад, обошлось.

– А я за тебя перетрусил... Кричать собрался.

Во второй половине дня нам удалось поставить новые рулевые тяги, прошприцевать ходовую часть, заменить смазку в коробке передач, и «Запорожец» встал на свои колеса. От усталости мы еле-еле держались на ногах.

– Не дремать, – пробасил Василий Васильевич над моим лицом. – Сейчас двинем к месту соревнования. Посмотрим новую трассу. А вечером мне надо быть в райвоенкомате. Слушается мой отчет на комитете содействия. О работе с допризывниками...

Я попытался остановить его:

– Не перегружайся. Пощади сердце...

– Не хныкать, – ответил он. – Наши сердца солдатские, перегрузок не боятся, лишь бы ожогов не было.

Тишину майского утра перед моим окном дробят барабанщики пионерского отряда. Они готовятся к встрече Дня Победы. И, глядя на них, я покидаю свой письменный стол. Годы, годы... Седину и морщины на лице платком не смахнешь, а непослушная память возвращает меня в молодость, на рубежи атак и контратак. Вступаю с ней в спор:

– Зачем ты это делаешь, ведь перед глазами радость наших дней?

– Вижу, – отвечает память. – Но о чем ты сейчас думаешь?

– Конечно: о жизни, о завтрашнем дне этих детей.

– Так, так, – замечает память, – узнаю гвардейца.

– Бывшего.

– «Бывшего», – с усмешкой повторяет память, и мне слышится ее упрек. – Выходит, в твоей груди угасла боль от ожогов войны, и ты забываешь то, что было и чего не должно повториться. Так знай, беспечных и забывчивых будет судить совесть.

– Какая ты жестокая, память, – взмолился я.

– Не жестокая, а заботливая, – поправила она.

– Остаюсь в строю и постараюсь, пока дышится, не быть даже свидетелем на суде совести.

– То-то же, – сказала память и замолчала.

И тут же я записал себе в блокнот: «Зов памяти – верность традициям старших, забвение – боль в сердцах ветеранов».

Москва – Кулунда – Москва

1966—1977