Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

В конце своей исповеди немецкий капитан сказал, что он должен сам, своими руками снять злые «сюрпризы» дальнего прицела, иначе к нему снова придет призрак в «литых сапогах» и будет преследовать его даже там, в загробном мире.

– В загробный мир спешить не следует, – поправил его комбат. – Вам еще здесь, на нашей земле, много работы.

– Спасибо, – сказал немецкий капитан, глядя на ноги обступивших его людей. Все они были в валенках, и опять ему, вероятно, показалось, что перед ним привидения. Он не мог скрыть своего испуга, прижался спиной к стене.

– Здесь все живые люди, – попытался успокоить его комбат и, обращаясь к своим бойцам, пояснил: – Вот что значат умелые действия только одного отважного воина! Он, вероятно, погиб, но и мертвый держит врага в страхе. Мне думается, это был тот самый командир, что руководил обороной на круче в районе тракторного завода. У него было всего лишь пятьдесят шесть бойцов и одна девушка-санинструктор.

– Точно, товарищ майор, точно, он! – выкрикнул Петр Чесноков и, схватив своего брата Антона за рукав, кинулся к выходу. – В госпитале мне одна раненая санитарка рассказывала про него. Все совпадает...

Братья выскочили из блиндажа. Они долго стояли на ветру, провожая взглядом чернеющую в заснеженной дали живую точку. Лейтенант шагал на запад. Он догонял свою часть.

Запись вторая

Истинные герои, как правило, неохотно рассказывают о своих подвигах. Они не умеют и не хотят подчеркивать своей значительности. Природа щедро наградила их дерзким умом, отважным сердцем и не дала никаких внешних признаков, по которым можно было бы отличить, герой человек или не герой. Вероятно, потому мы так глубоко верим в скромных, порой застенчивых людей.

Они не замечают за собой никаких заслуг и продолжают делать свое дело просто, по-будничному. О них уже складываются легенды, но они не хотят признать в них себя, идут по жизни своим путем. Легенды догоняют и обгоняют их, а они еще все живут и трудятся среди простых людей. И не думают о славе...

Что-то подобное можно проследить на судьбе человека, названного «комдивом бессмертных».

В сорок третьем году, в конце февраля, когда центр военных событий переместился с Нижней Волги на курскую землю, где назревало новое, не менее значительное, чем на Волге, сражение, в селе Хомутовка в избе колхозника Ворохобина появился военный человек с немецким автоматом. Появился ночью. Постучался в дверь, открыл и тут же упал, не переступив порога.

В избе было много военных людей. Тут остановились на ночевку артиллеристы. Сейчас все, кроме Тани Ворохобиной, спали крепким, непробудным сном. Усталые, едва успели поужинать – и сон свалил каждого из них где попало: у стола, на полу, на лавках, – целый день они вытаскивали застрявшие в сугробах машины и орудия.

– Кто это?! – испуганно спросила Таня, отпрянув от стола, на котором после ужина беспорядочно громоздились солдатские котелки, ложки, кружки и остатки провианта к завтраку.

Упавший у порога не отозвался, и Тане почему-то показалось, что это какой-то пьяный бродяга – встанет и начнет хлестать из автомата. Надо предупредить старшего. И она принялась тормошить спящих. Потолкала одного, другого, третьего. Ни один не просыпался. Что же делать? Кликнуть мать – не услышит. Она ушла за хворостом в овраг, да и этот может вскочить...

Снова принялась расталкивать артиллеристов. Толкала изо всех сил, зажимала носы, и, хоть убей, ни один даже головы не поднял. Поведет носом из стороны в сторону – и опять храп со свистом, жутко слушать...

Наконец послышались шаги матери. Таня осмелела, подошла к упавшему у порога человеку. Остановилась перед ним и мать. Ей, вероятно, тоже показалось, что в избу ввалился пьяный немец из числа тех, что были вышиблены из села позавчера. В таком случае надо обязательно поднять артиллеристов. Но, присмотревшись, сказала:

– Погоди, дочка, с ним случилось неладное.

– А чей он, наш или не наш? – спросила Таня.

– Наш, – ответила мать. – Автомат немецкий, а пуговицы на хлястике шинели, видишь, наши, со звездочками.

– А вдруг он умер? – прошептала Таня, когда мать нагнулась над человеком и стала ощупывать его голову, лоб, лицо.

– Нет, жив, дышит, – сказала она и, помолчав, заключила как бы про себя: – Ясно, знакомое дело.

– Что ясно? – не поняла Таня, помогая матери тянуть непосильную ношу от порога. – Почему он упал?

– Голодный обморок... Чаю и хоть крошку сахару найди.

Таня со вчерашнего утра хранила подарок командира стрелковой части, прошедшей здесь раньше артиллеристов, – бурый брикет какой-то сладости. Хранила для больной дочки учителя, что ушел с Таниным отцом в партизаны. Девочка живет в погребе у сторожа сгоревшей школы на той стороне оврага, и Таня никак не могла выбрать время сбегать туда. А сейчас перед ней лежал человек в голодном обмороке.

– Вот, – сказала Таня, подавая матери стакан горячей воды и часть брикета, который она разделила пополам.

Утром, чуть свет, проснувшиеся артиллеристы, увидев спящего среди них человека с бледным лицом и дергающимися во сне бровями, быстро поднялись. Будто пружины подкинули их на ноги. Заспешили, засуетились, молчком, на цыпочках. Старший из них встал перед спящим, поправил ремень на шинели, хотел что-то сказать, но не осмелился. Посмотрел лишь виновато на своих товарищей:

– Он за нами пришел.

– Откуда?

– Оттуда, где нас ждут. Там, видно, люди кровью исходят, а мы тут вылеживаемся.

– Попадет?

– Проснется – своей рукой расстреляет!

Артиллеристы, как по команде, выскочили из избы. Даже завтракать не стали. Провиант к завтраку остался нетронутым. Он лежал посредине стола, под скатертью. Это Таня прикрыла его от своих глаз еще ночью.

Вскоре возле избы загудели машины с орудиями и ящиками со снарядами. Таня смотрела в окно и не понимала, почему так поспешно поднялись артиллеристы. И рассудила по-своему: отдохнули – и пошло дело. К тому же за ночь подморозило и дорога стала лучше. Нет, видно, ночью с этим человеком свежие силы сюда подошли...

Когда машины с орудиями удалились, Таня присела к столу. Оставшийся в избе человек проснулся, открыл глаза, осмотрелся.

– Извините, – сказал он, – где я нахожусь?

– У нас, – ответила Таня.

– Где – у вас? Как называется это место?

– Село Хомутовка.

– Хомутовка. – Он помолчал, подумал, скупо улыбнулся. – Спасибо.

– А ты чей будешь-то? – спросила его Танина мать.

– Чей? Свой!

– Видим, что свой. Всю ночь стонал... Думали, умирать собрался.

– Умирать?.. – Он опять улыбнулся и, поднимаясь, ответил: – Умирать рановато, дела есть дома.

– Где твой дом-то? Небось отец, мать ждут, а ты вот тут чуть ноги не протянул.

– Дом у меня – армия. Родных – отца и мать – не помню, а та женщина, что усыновила меня еще в детстве, пожалуй, не ждет.

– Так уж и не ждет! Вспоила, вскормила сызмалу, а ты так говоришь!

– Кажется, погибла она...

Он вышел на улицу, умылся снегом и вернулся. Голубые глаза заискрились, светлый чуб улегся вьющимися прядями на правой стороне лба. Красивый и, видно, очень сильный человек. В петлицах по три малиновых квадратика – старший лейтенант. Под правым глазом розовела ямка, вроде вдавленной вишенки. Губы улыбались, а в глазах какая-то грустинка.

– Долго стояли здесь немцы? – спросил он.

– Дольше вечности, – ответила Танина мать и, помолчав, пояснила: – В горе каждый час годом кажется, вот и посчитай, как долго мы вас ждали.

– Посчитал.

– Вижу, не первый раз подсчитываешь, потому и упал на пороге. Хватит тебе вокруг стола ходить, садись и ешь. Это для тебя оставлено.

В центре стола лежали надрезанная буханка хлеба, открытая банка тушенки, большой комок сахару, несколько селедок и котелок перловой каши.

– И для меня, и для вас, – ответил он, глядя на Таню (девочка никак не могла справиться с собой, чтобы отвести свой взгляд в сторону от стола). – Садитесь и вы.

– Спасибо, мы сыты, – сказала Таня.

– У нас еще картошка есть и бураки сохранились, – объяснила мать.

В избу вошла соседка, молодая краснощекая женщина.

– Что же это творится, Митрофановна? – сказала она, едва перешагнув порог. – Какие хорошие люди отдыхали у нас, артиллеристы, одно загляденье, только усталые очень. И вот какой-то бес разогнал их чуть свет, отдохнуть не дал.

– Никто их не разогнал, они сами понимают, где им надо быть, – мягко возразила Митрофановна.

Соседка окинула взглядом сидящего за столом человека и, взяв Таню под руку, прошмыгнула под занавеску в кухонный угол.

– Будь осторожна, Таня, – зашептала она, еле сдерживая шепот. – Живой покойник тут ходит, то в енеральской хворме, то просто так. Говорят, здоровый такой, глаз у него страшный. Посмотрит на кого – и прощай белый свет. С Волги, от Сталинграда, он сюда пришел. И за собой ведет целую дивизию таких. Всех убитых там поднял... Жуть! Ерманцы его боялись, и наши тоже пужаются – умирать-то никому неохота. Видела, как артиллеристы напужались? Своими глазами видела, как они пушки и машины на руках выносили. Жутко смотреть. От смерти бежали. Куда же нам теперь деваться?

– Никуда. Враки все это, – ответила Таня.

– Враки... Митрофановна, иди-ка сюда.

– Ну что тебе, сорока, опять чего-то наворожила? – ответила Танина мать.

– Перекрестись, а то смерть в твою избу заглянет.

– Она уже заглянула, – будто ничего не подозревая, сказала Танина мать, хотя ей слышен был шепот соседки.

– Уже!.. – почти выкрикнула та и замолчала. Затаенными вздохами она нагоняла страх и на себя и на Таню, которая чуть было не поверила, что к ним в избу пришел тот самый, о ком говорила соседка: ведь девочка своими глазами видела, как убрались из избы артиллеристы, увидев его спящим. Теперь Тане хотелось посмотреть на него хоть сквозь занавеску, но не посмела.

– Хозяйка, угостите меня луковицей. Очень люблю лук...

Это он увидел связку луковиц под полатями. Штук десять их там осталось, и все дряблые. «Прыгнуть на печку и подарить ему целую низку», – подумала Таня, но ее опередила мать:

– Вот возьми, пожалуйста, хоть связку...

– Спасибо, – ответил он. – А эти продукты возьмите себе: артиллеристы на передовую двинулись – там сытнее кормят, чем в тылу. До свидания!

– Счастливо тебе вернуться домой.

– Вернусь, – ответил он и, уходя, бережно прикрыл дверь.

Таня припала к окну, чтоб проводить взглядом этого странного человека: пришел, упал, отлежался и опять пошел. Шагает широко, размашисто, будто с ним никакого обморока не было.

– А вдруг он обернется и посмотрит на нас? – испуганно прошептала соседка.

– Некогда ему, не обернется, – ответила Танина мать.

– Смерть живых догоняет. Смотри, как торопится, – продолжала та, украдкой поглядывая в окно.

– Живого человека смертью называешь, сорока! – возмутилась Танина мать. – Был он у смерти в руках, и не раз, ночью отхаживала его и убедилась в этом. Из госпиталя он недавно. На груди бинт, рана под самым сердцем. Про такого и в сказке не поверят, из мертвых, скажут, ожил...

– Вот я тебе и говорю: из мертвых он. Потому и боятся его все, – подхватила соседка.

– Не все, а трусливые и шелудивые, как ты. Послать бы тебя, сорока, туда, прямо в Берлин, германцев пугать такими сказками.

– Христос с тобой, Митрофановна, немцы раньше нас с тобой про него знают. Он еще на Волге умертвил их там тыщи.

– Вот и хорошо, – согласилась с ней Митрофановна. – Теперь сюда пришел и здесь их будет умертвлять. Дай ему бог доброго здоровья.

Второго марта сорок третьего года на отдельных участках Центрального фронта немецкие танки и пехота перешли в контратаки. Они стремились восстановить потерянные позиции. Кое-где им удалось создать угрозу окружения наших частей, ушедших далеко вперед. В тот же день был дан приказ – приостановить наступление и отойти на более выгодные позиции. Одна из таких позиций была обозначена в шести километрах восточнее Хомутовки. Но несколько разрозненных групп и маршевых рот, не успевших влиться в части, были остановлены западнее Хомутовки.

Кто их там остановил – не знали ни в штабе армии, ни в штабе фронта, однако к вечеру стало ясно, что перед Хомутовкой противник потерял несколько танков и продвинуться дальше на этом направлении не может. Приятный сюрприз!

Как была организована оборона на этом участке и кто ею руководил, посчастливилось видеть бывшему партизанскому разведчику Пете Ворохобину, которого тогда называли Петя Воробушек.

В тот день Пете исполнилось шестнадцать лет. Накануне дня рождения Пети командир отряда, посоветовавшись с товарищами, принял решение – послать Воробушка в родное село навестить мать. Он так и сказал:

– Ступай, Воробушек, домой, покажись матери в день своего рождения и возвращайся.

Отец, провожая Петю, добавил:

– Скажи матери спасибо от всего отряда. За тебя ее благодарим. Пусть она пока не ждет нас. Нам, мол, приказано оставаться в лесах до особого: немцы отступали, а теперь поворачивают обратно. Остальное – сам понимаешь...

День и ночь Петя шагал по знакомым тропам. Почти всю дорогу он ощущал на своей щеке прикосновение обветренных губ с колючками недавно подстриженных усов отца. Петя понимал, что он послан в разведку, и ему очень хотелось вернуться в отряд с такими сведениями, получив которые командир скажет перед строем всего отряда: «Молодец, Воробушек! Пусть гордится тобой мать за то, что родила и вырастила такого храброго и смекалистого разведчика».

Петя рассчитывал появиться в родной избе с первыми лучами солнца. «Здравствуй, мама! Принес тебе боевой привет от всего отряда». «Здравствуй, сынок, – скажет мать, – спасибо, что пришел навестить нас в такой час».

«И, конечно, будет рада», – рассуждал про себя Петя, вымеряя шагами длинную тропу, вьющуюся лесом и оврагами, по полям и перелескам.

Материнский поцелуй! Что может быть приятнее и радостнее в час возвращения? Но именно в этот час Петю задержали в двух километрах западнее Хомутовки. Задержали свои недалеко от дороги, на опушке леса, где начинается хомутовский овраг.

– Стой, ложись! – скомандовал часовой с сержантскими погонами, с гвардейским значком на фуфайке. За спиной часового виднелся ствол орудия.

– Я свой! – отозвался Петя.

– Тут все свои и все драпают. От одного немецкого танка драпают. Ложись!

– Я не драпал, я с другой стороны сюда подошел...

– Ложись, говорю, а то вон командиру покажу, он и тебя заставит землю грызть.

– У меня есть пароль, – прошептал Петя сержанту.

– Тогда стой и молчи, – смягчился сержант. – Смотри, как от трусости людей лечат.

Петя посмотрел в ту сторону, куда был направлен ствол орудия. Метрах в четырехстах, на пригорке, возле развилки двух полевых дорог, клубился черный дым. Там горел танк.

– Не туда смотришь, – сказал сержант, – а вот сюда, в лес.

Петя повернул голову направо и не поверил своим глазам. Под заснеженными кронами деревьев перед лесной полянкой чернели фигуры людей, поставленных на колени. Перед ними вышагивал в распахнутой шинели командир с автоматом на груди. Высокий, без шапки, голова лохматая, плечистый, голос звонкий, почти мальчишеский:

– Клянитесь – без приказа ни шагу назад! Сержант, следите, кто попятится – ко мне...

– Слушаюсь, – ответил сержант.

– Кто это такой? – спросил Петя.

– Будто не видишь! Командир...

– А зачем он на колени их поставил? – допытывался Петя.

– Молчи, а то и тебя поставит, тогда узнаешь зачем. Пришел сюда, а тут вон что делается, особенно с этими, из маршевых рот. Вот и наводит порядок. Ясно?

– Ясно, – ответил Петя.

Через минуту сержант представил Петю командиру.

– Кто такой, откуда? – спросил тот.

– Я тутошний, хомутовский. Иду проведать мать. Сегодня у меня день рождения, – объяснил Петя.

– Где твой дом?

– Наша изба вон там, правее ветряка, под соломенной крышей.

– Вижу. Как твоя фамилия?

– Ворохобин, Петром звать.

– И сестренка у тебя есть?

– Есть, Таня.

– Значит, в день рождения к матери показаться идешь... Это хорошо! Но погоди, не спеши. Ветряк пристрелян, там тебя осколки срежут.

В этот момент левее горящего танка на белеющем косогоре показались темные полосы. Послышался гул моторов.

– Дивизион! К бою! – раздался приказ. – Без команды огонь не открывать!..

Справа и слева зашевелились кусты. И только теперь Петя понял, что это не кусты, а замаскированные орудия. Знакомая опушка леса, сколько раз тут бывал, помнил наперечет каждое деревце, каждый кустик и, поди ж ты, не заметил перемен! Сколько же появилось тут таких новых кустов? Четыре. Значит, в дивизионе четыре орудия и пятое вон эта пушка, что на горящий танк смотрит. Не густо!

– Ложись! – крикнул сержант, направляя автомат в ту сторону, где работали люди, и, помолчав, пояснил: – Ложитесь в свои ямки, где землю грызли, чтоб пулеметом не срезали, для себя старались...

– Связные, внимание! – крикнул командир. – Передать по орудиям: огонь только прямой наводкой. – И сам убежал вправо, на край опушки, на самую стрелку: там тоже укрывалось орудие, шестое по счету.

«Это уже, кажется, больше батареи!» – прикидывал в уме Петя.

Между тем по косогору катились какие-то клубки, расстилая на снегу ленты выхлопной копоти. Казалось, вот-вот эти клубки размотаются, изойдут на нет и снег перед опушкой станет чистым, нетронутым.

Самих танков не видно. Они были покрашены под снег, белой краской или известью. Их выдавала выхлопная копоть. Однако чем ближе стлались ленты, тем крупнее вырастали клубки и все яснее и яснее доносился гул моторов. Восемь танков. Куда же они пойдут? Прямо на опушку или вдоль дороги, в село? Если в село, то наши опять спрячутся. Но где, в каком погребе их найдешь, чтобы хоть побыть возле матери в день своего рождения!

– Косяком, сволочи, идут, – сказал сержант, – широким фронтом! Значит, начнут прощупывать нас.

Из башни головного танка вырвался сноп огня. Вдоль опушки просвистел снаряд, и после этого донесся сухой, отрывистый звук выстрела. Затем башня заискрилась пулеметными очередями, и в ветках деревьев защелкали разрывные пули.

Сержант дернул Петю за рукав:

– Ложись вот сюда, за лафет, – а сам присел на корточки рядом с Петей. – Издалека, сволочь, бьет, неприцельно! Но какая-нибудь дура к тебе подвернет, вот и будет тебе день рождения... Так что лежи пока. Это пушка самого командира, личная, так сказать. Я при ней наводчиком числюсь.

Петя прилег между станин и, найдя узкое окошко под кромкой щита, устремил взгляд туда, на побуревший косогор. Теперь уже стало видно, как поблескивали зубцы гусениц. Их освещали лучи солнца, поднявшегося над родным селом.

– Сюда идут, наводи, – подал Петя свой голос, который почему-то в этот момент сорвался и пропищал совсем по-мальчишечьи.

– Погоди, наша пушка резервная, спешить нельзя, – сказал сержант, приседая еще ниже.

«Сколько же можно годить?» – встревожился Петя, наблюдая за танками. Приближались они с возрастающей скоростью. На какое-то мгновение Пете показалось, что не танки идут к опушке леса, а сама опушка двинулась к ним навстречу. Гусеницы тянут ее под себя. И чуть было снова не закричал: «Стреляйте!»

Но сержант, посмотрев в ту сторону, куда убежал командир, разъяснил:

– Сейчас он сам по переднему гвозданет, а остальные, как давеча, повернут обратно. Только давеча было три, а теперь пока восемь. После разведки, как всегда...

Что «как всегда» и чего надо было ждать сейчас, Петя не расслышал: танки увеличили скорость, и вся земля загудела так, что кричи не кричи – ничего не разберешь.

Наконец раздался выстрел из того орудия, что было спрятано на стрелке опушки. Петя даже подскочил, чтобы посмотреть, как задымится головной танк. Но задымился последний, а не головной.

– Ага, понятно! – как-то обрадованно крикнул сержант, прижимая Петю к лафету.

Чему обрадовался сержант и что он понял после этого выстрела, Петя, конечно, не мог догадаться. Между тем замысел командира дивизиона был смел и удивительно прост. Если бы он подбил головной танк, то следующие за ним могли развернуться и двинуться на орудие или уйти обратно, и тогда жди повторной атаки с какой-то другой стороны.

Прогремел еще один выстрел, затем – залп двух дальних орудий. Наводчики, поняв с первого выстрела замысел командира, били по хвосту танкового косяка. Наконец из башни и из-под борта головного танка брызнули искры. Тот, словно споткнувшись, повернулся боком, накренился. Остальные, следующие за ним уступами справа и слева, начали круто разворачиваться, подставляя бока. Этого момента и ждал весь дивизион. Задергался, запрыгал край неба, видимый Пете через овальный вырез щита. Заснеженный косогор вздыбился копнами снега и земли. Залп за залпом, выстрел за выстрелом сотрясали воздух, его упругие волны откидывали Петю от одной станины к другой. Он не находил, за что уцепиться, чтобы не потерять из поля зрения того, что происходит перед опушкой.

Задымились еще два танка, а тот, что шел впереди, совсем перевернулся на бок, и у него под брюхом в задней части заметались языки огня – воспламенился мотор!

– Горит! Горит!.. – закричал Петя.

– Вижу! – громко, в самое ухо, отозвался сержант, сунув в ствол орудия снаряд.

Тут же появился командир – в распахнутой шинели, но уже без автомата. На правом рукаве – большое темное пятно. Кисть руки спрятана в карман. «Ранен в руку, потому и бросил автомат», – догадался Петя, не зная, как и чем помочь командиру.

– Осколочным, – сказал он сержанту, улучив момент короткой паузы между выстрелами. – Осколочным по экипажам. – И к Пете: – А ты что смотришь? Подавай... – Следующее слово заглушил выстрел соседнего орудия, но Петя понял по движению толстых губ командира: снаряды!

Теперь он ничего не видел. Все внимание было сосредоточено на том, чтобы быстрее подать снаряд прямо в руки сержанта. Один, второй, третий. Затем он сам стал заряжать орудие. Замок открывается, вылетает пустая гильза, и вместо нее – новый снаряд. Быстро и без опоздания, за что сержант похлопал по плечу – дескать, хороший заряжающий подвернулся.

Сколько прошло времени – может, час, может, полчаса или всего лишь несколько считанных минут, но когда стихло, то Петя, взглянув на поле, увидел семь горящих танков.

– А где же восьмой?! – вдруг вырвалось у него с каким-то удивлением и даже упреком, будто в самом деле допустили оплошку или просчет, подбив семь, а не восемь танков.

– Восьмой увернулся, не успели, – виноватым голосом ответил ему командир, по-прежнему пряча руку в кармане. Через сукно проступала кровь. Он сидел на пне, задумчиво устремив свой взгляд куда-то вдаль.

– Вас прямо в руку, давайте перевяжем, – предложил Петя, пожалев, что не мог догадаться об этом раньше, когда командир спрятал руку в карман.

– Понимаешь, восьмой танк раньше других разгадал, что мы закрываем им выход, – продолжал тот объяснять все тем же виноватым голосом и так, будто тут были не танки врага, а всего-навсего заблудившиеся кабаны. – Мало осталось у нас в дивизионе настоящих истребителей танков. Там, перед Волгой, в заводском поселке, много потеряли. Эх, если бы те остались в строю!

– Давайте перевяжем руку, – повторил Петя.

А тот все продолжал, будто не слыша, к кому обращен этот тревожный голос:

– Ты беги сейчас к матери. Пока немцы не опомнились, успеешь проскочить. Скажи матери, пусть перебираются в Юдовку. Там и встретимся. Понял?

– Понял, – ответил Петя. – А рука...

– Кому сказано! Беги, иначе опоздаешь.

Петя отвел глаза в сторону. Нет, он не побежит домой, пока не поможет командиру перевязать руку, потому что другая у него, кажется, тоже больная. Командир без рук.

– Что случилось, комдив? – послышался басистый голос справа. Там стоял в белом полушубке низенький, плечистый человек с автоматом на груди.

– Все в порядке, комиссар, – ответил ему командир.

Комиссар подошел к Пете, подал руку и назвал себя:

– Капитан Филимонов, звать Борисом, замполит дивизиона.

– Здравствуйте! – ответил Петя и собрался было пояснить, что командир ранен в руку, но комиссар приложил палец к губам: дескать, вижу, но молчу, и ты молчи, не серди командира.

А тот в самом деле рассердился и уже закричал на Петю:

– Приказываю: бегом и не оглядываться!

В центре Юдовки стоял старый дом. Все окна были заколочены досками. Ступеньки крыльца давно ушли на дрова. Карниз тесовой крыши оброс мхом, стропила прогнили. Казалось, толкни плечом хоть один угол – и весь дом рухнет. Но он выстоял, когда здесь громыхали колонны танков и мотопехоты немецких войск, наступавших на восток в первый год войны, не рухнул и даже, кажется, чуть приподнялся, презрительно щуря забитые досками окна, когда мимо него мчались подгоняемые взрывами снарядов и бомб отступающие на запад завоеватели. Они отступили совсем недавно, всего лишь неделю назад, – в конце февраля 1943 года. И в тот же день из трубы старого дома завился дымок: вернулась хозяйка – Мария Петровна Краснова. Вернулась из леса с десятилетним мальчиком.

Целую неделю они обживали пока один уголок запустелого дома – голбец возле печки. Здесь запахло жизнью. Печеная картошка, корочки и зерна съеденной тыквы, жареные семечки подсолнуха привлекли сюда и мышей, которые после длительной голодухи старательно помогали хозяйке дома и днем и ночью прибирать шелуху и оброненные зерна. Они не боялись миролюбивых обладателей теплого уголка, вставали на задние лапки перед мальчиком и смотрели своими бусинками дымчатых глаз ему в рот, как бы упрашивая его побольше ронять шелухи с остатками тех лакомств, которые он ест...

– Кыш, охальники! Вот погодите, приведу кошку, она вас отучит, – ворчала на них Мария Петровна без злобы и возмущения. Она знала, что возле покойников мыши не водятся: значит, и от сына запахло жизнью, а то ведь было совсем умирать собрался – три недели без сознания лежал в землянке. В тифозном кипятке варился. Сырость, а лекарств – одни материнские глаза со слезами.

Сейчас, обогревая сына теплом своего тела, в своем доме, Мария Петровна обретала уверенность, что сын будет жить, но ее не покидали тревожные думы: неужели опять вернется сюда война, неужели здесь снова будут рыскать германцы? Когда же это кончится? Она не знала, что основные силы наших войск отошли назад, что Юдовка, по существу, осталась пока на ничейной полосе. Надолго ли – трудно сказать. Вчера целый день западнее Юдовки на хомутовском большаке вспыхивали яростные перестрелки. Вспыхнут и погаснут, не удаляясь и не приближаясь, все в одном месте. Вечером Мария Петровна вышла на крыльцо, прислушалась и, не обнаружив ничего подозрительного, вернулась в дом.

– Будем спать, сынок, – сказала она.

– Будем, – согласился мальчик.

Они улеглись на печке, притихли. Только мыши никак не могли угомониться. Они носились по полу, взбирались на стенки до самого потолка, прыгали оттуда, обшаривали постель, попискивали, чему-то радуясь.

– Мам, а мам... – заговорил мальчик.

– Что, сынок?

– А мышки большие бывают?

– Бывают. Спи.

– И большие тоже добрые?

– Тоже. Почему ты не спишь, уже полночь!

– Там, за потолком, большие ходят.

– На чердаке?

– Прямо как человеки.

– Никто там не ходит. Спи...

Мария Петровна, поплотнее накрыв голову сына одеялом, прислушалась. Да, на чердаке действительно кто-то ходит. Но почему же никто не постучал в дверь, а прямо на чердак забрался? Крыльцо без ступенек, и, видно, подумали – дом пустой.

Через час она вышла в сени, присмотрелась. Перед крыльцом, на том месте, где когда-то были ступеньки, белели снарядные ящики, из-за угла над снежным сугробом чернел хобот орудия. С чердака доносился приглушенный говор:

– Товарищ комдив, с бензином плохо, в баках сухо. Бензовозка сюда не пройдет, дорога пристреляна.

– Знаю, – ответил сипловатый голос. – Прикажи разведчикам собрать в деревне вожжи.

– Зачем?

– Если ты не понимаешь, то разведчики сообразят. По снегу канистры с бензином волоком. Ясно?

– Теперь как днем...

Мария Петровна улыбнулась про себя: мальчишки в военных играют, а пушка у них взаправдашняя, настоящая, со снарядами.

– Перед рассветом проверь, как расположится батальон Панарина, – заговорил опять тот сипловатый юношеский голос. – Мостик и подходы к нему держать под прицелом всех станковых пулеметов. Орудие первой батареи держать на прямой наводке...

– Закапываемся по самое горлышко, – послышался третий голос, бас, и, кажется, не такой уж молодой.

– Орудия второй батареи с рассветом выдвинем на пригорок, к мельнице, демонстративно...

– Значит, огонь немцев будем отвлекать туда, – подхватил бас, – а то они по деревне станут хлестать, напрасно мирных жителей, значит, губить.

– Значит, почти так, – будто подсмеиваясь над словом «значит», согласился юноша.

На чердаке захихикали трое. Мария Петровна слушала их и не могла понять: над чем смеются? Человек с басистым голосом резонно и с толком сказал – нечего мирных людей Юдовки, их дома под удар подводить, а они смеются... Кто же они есть?

Смех стих, и опять заговорил тот, с юношеским голосом:

– Только ты, значит, на конце каждого бревна набалдашники намалюй, как у дальнобоек, будто тяжелые гаубицы, с пламегасителями.

– Слушаюсь! – ответил бас.

– Вот так, – продолжал сипловатый голос, – здесь мой КП и основной наблюдательный пункт. Только почему до сих пор мне сюда не дали связь? Мне надо немедленно связаться с батальоном Сазонова...

Прислушиваясь, Мария Петровна озабоченно прикидывала: «Что же они собираются делать?»

– Будем держаться, пока хватит боеприпасов, – как бы отвечая на ее вопрос, сказал юноша. – Телефон сюда немедленно.

– Слушаюсь, – ответил бас, и через несколько секунд над кладовкой заскрипели доски. Шагали два человека к смотровому окну. Там приставлена лесенка. Сейчас они появятся в сенях. Что им сказать? Ничего, пусть идут, промолчу. В темноте не разберутся и поднимут шум, мальчонку разбудят...

Мария Петровна тихонько вернулась в дом. Мальчик спал крепким сном. «На поправку дело пошло, – подумала она. – Сон для больного – лучший лекарь». Однако сама не могла заснуть, хоть считала себя вполне здоровой. Побаливала поясница, но про нее можно и забыть. Беспокоило другое: если здесь будет проходить передовая, то от Юдовки ничего не останется и этот старый дом развалится до основания. Неужели снова придется прятать ребенка в сыром подвале? Ему сейчас нужен сухой чистый воздух. Что же делать? На чердак забрались, устраивают какой-то основной пункт. Самовольники! Утром посмотрит на них и скажет: «Уходите, у меня ребенок больной». Не послушают – вышвырнет...

В том, что Мария Петровна Краснова могла вышвырнуть с чердака своего дома кого угодно, сомневаться не следует. Высокая, проворная, сильная, она не раз утихомиривала разбушевавшихся по пьянке мужиков. Схватит в охапку и – дрыгай не дрыгай ногами – не выпустит или засунет куда-нибудь под лавку: лежи и не дыши, а то еще хуже будет.