Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

2

Трактористку Новосельской МТС, члена бюро райкома комсомола Катю Белякову все в районе называли Катя-ковыль. У нее были густые, красивого серебристо-ковыльного цвета волосы, сводившие с ума наших парней.

Самой Кате прозвище это не нравилось.

– Ковыль – красивая, конечно, трава, но бесполезная. Сорняк. Неужто и я среди вас как ковыль? – урезонивала она не раз, когда кто-то из членов бюро называл ее так.

Она не умела сердиться, но колючих слов не оставляла.

– Язык не лемех, точи не точи, землю не вспашешь.

Белокурая статная девушка. Тяжелая коса оттягивала ей голову назад, и потому казалось, что Катя очень гордая и смотрит только вперед.

Встретишь, бывало, ее в поле за рычагами трактора и не веришь, что она трактористка: коса собрана в тугой, массивный узел под запыленным платком, возвышается над ее головой царственной короной. Она умела следить не только за собой, но и за своим трактором. Как это ей удавалось, скажем, в горячую пору страды или на посевной, когда ночь коротка и днем передохнуть некогда, – знала только она одна. Лишь известно было, что трактористка Катя Белякова не выводила свой трактор в поле, пока не убеждалась, что ни одна деталь не подведет ее, не заставит пачкаться в мазуте.

– Хорошо ухоженный конь и в упряжке должен вести себя как на прогулке, – отвечала она, когда ее пытались упрекнуть, что ей все легко достается, что у нее много ухажеров, которые помогают ей, а она только форс наводит, косу свою возле трактора расчесывает.

До войны это было, до войны.

Тогда же мне рассказали, как она гонялась на тракторе по жнивью за одним молодцом из райфо. Тот, похоже, обидел ее чем-то. Отцепила плуги, развернула трактор – и на него. Тот в сторону – она за ним. Он наутек – она вслед. Он был быстр на ногу, но с выносливостью мотора соперничать трудно. Спасло его маленькое озеро с топким дном.

Когда Катю спросили, зачем так поступила, ведь он действительно был напуган до смерти, заикаться начал, она ответила:

– Вымогатель... Теперь пусть лечится от заикания...

Строго берегла себя, а для кого – знала только одна она.

– Пустые хлопоты, задавала и недотрога она, и все тут, – сетовали на нее местные ухажеры.

Мы привыкли видеть нашу Катюшу в комбинезоне – так, в спецовке, она и на заседания бюро приезжала. Лишь однажды, это было после посевной, в конце мая сорок первого, Катя приехала на бюро райкома в праздничном белом платье, перехваченном в талии узким ремешком. И коса распущена, ни дать ни взять, тугая связка ковыля. Дескать, вот вы хотели видеть меня похожей на ковыль, хоть это мне и не нравится, так смотрите – сама нарядилась так, как вам хочется. Ее сопровождал военный. На бархатных петлицах по одному малиновому кубику – танкист. Поскрипывая ремнями, он переступил порог райкома вслед за Катей, поприветствовал нас, красиво подкинув руку к козырьку фуражки. Мы с любопытством и завистью смотрели на него – вот кто, вероятно, уже овладел сердцем Кати. Заметив наши ревнивые переглядки, она гордо улыбнулась, вроде успокоила нас, представив его двоюродным братом.

Вскоре началась война, и Катя приняла от меня райкомовские дела.

Теперь, как мне сказали старожилы Степного, Екатерина Ивановна Белякова – предисполкома в соседнем районе.

Мне удалось связаться с ней по телефону, и мы встретились на границе двух районов.

От той Кати, какой она помнилась мне, сохранилось немногое. Располнела, срезала косу, будто устала смотреть на мир с поднятой головой, резкие движения сменились плавными, кажется, стала ниже ростом, лишь белизна зубов и лучистость взгляда больших глаз остались прежними.

– Вот, – сказала она и усталым жестом руки показала на серое с желтизной поле. – А ведь пойма была. Не узнаешь? Как после тифа или желтухи земля тут, видишь, полысела и пожелтела...

Перед войной мне часто доводилось бывать на этой пойме: в весеннюю пору охотился здесь за перелетными утками, летом выезжали сюда всем активом работать на заготовке сена. Какие тучные стада коров, табуны лошадей паслись тут на отавах, сочных и мягких травах, выросших после летнего укоса. Тысячи голов скота неторопливо передвигались по разливу пойменных трав. Легко тут дышалось тогда, а теперь унылая, неживая желтизна коростой схватила пойму...

– Что же случилось тут, Екатерина Ивановна? – спросил я, проглотив горькую с песком слюну.

– Назови меня сейчас Катькой, легче будет, – сказала она и, помолчав, пояснила: – Неправильная вспашка здесь прошла. Песок вывернули наружу, дерновый слой под песок ушел, и вот любуйся теперь...

– Кто вспахал, кому пришло в голову?

– Мы сами и пахали, нам это пришло в голову. План расширения посевных площадей выполняли. А опыта не было...

– Ну, Екатерина, не узнаю тебя...

– Так уж не узнаешь, будто совсем старой стала.

– Я не о твоей внешности говорю...

Невдалеке, на развилке дорог перед поймой, взметнулась пыль. Мимо нас промчался мотоцикл с коляской. За рулем девушка, в коляске бородач, похоже тот самый, что приходил к бабке Ковалихе.

– Хитрован, – сказала Екатерина Ивановна, кивнув в сторону удаляющегося мотоцикла. – И сюда заглядывает... Да ты его, должно быть, уже знаешь – Митрофаний из Рождественки.

– Показывался, – подтвердил я, – с медалью за Сталинград.

– Хитрован, – повторила она и повернулась к столбящейся пыли. – Вот, видишь, завихрилась дорожная пыль. Сейчас ветер погонит ее стеной вдоль дороги или на пойму повернет. Вот так и начинаются пыльные бури, ветровая эрозия почвы...

– Но ведь раньше в этих степях тоже гулял ветер, – напомнил я. – Степь без ветра что грудь без дыхания.

– Правильно, – согласилась она, – и суховеи, горячее дыхание засушливых степей Казахстана, небось не забыл. Травы и всходы хлебов жухли, как ошпаренные кипятком. Но те ветры, как правило, дули в одном направлении, оттуда. – Она показала на багровеющий небосклон юго-запада. – А этот, доморощенный, кулундинский, кружит над пашнями, пока небо не почернеет. Вон, видишь, завихрился, заколесил зигзагами, норовит выдрать из почвы еще что-то для своего разгула, но тут, на пойме, уже нечего поднимать в небо...

Между тем столбы дорожной пыли, покружив над вспаханной поймой, куда-то исчезли, будто растворились в желтеющей дали. Смотрю на пойму, а перед глазами то появляется, то исчезает лицо той Кати-трактористки, которая покоряла нас красотой улыбчивых губ, загаром пухлых щек, колючестью речей и резкостью жестов. Гордая недотрога Катя-ковыль... Что делают годы! Годы ли? Сколько морщин и седин прибавили ей заботы после того, как на этой пойме не стала расти трава. Ее младший брат Алексей Иванович Беляков был в моем батальоне, погиб в Сталинграде, на Мамаевом кургане, в октябре сорок второго. И отец погиб где-то под Москвой в декабре сорок первого.

Нет, не буду больше бередить ее душу расспросами. Надо затеять какой-нибудь пустяшный разговор.

– Катя, – сказал я, не оборачиваясь, – в футбольной команде ЦДКА был наш земляк, отличный форвард Всеволод Бобров.

– Не хитри, – сразу разгадала она мой ход, – мы находимся в полосе черных бурь... Дай выговориться, иначе разревусь...

Она повернула меня за плечи к себе лицом. В глазах у нее появилась строгость и требование – слушай меня внимательно, если хочешь понять все мои думы и заботы.

...Весна шестьдесят пятого года выдалась в Кулунде на редкость тяжелая: уже во второй половине апреля над вспаханными степными гривами завихрилась пыль. Земля быстро теряла влагу. Над будущим урожаем нависла угроза. Дело решили поправить ранним севом. В том году по плану район должен был продать государству с площади 250 тысяч гектаров 6 миллионов пудов зерна. Этот, так сказать, стабильный план на несколько лет, по мнению Екатерины Ивановны, был выполним в любых условиях, не исключая привычные для Кулунды суховеи. Она была уверена, что в хорошие годы с такой площади посевов можно снимать урожаи в три-четыре раза больше, чем запланировано. После мартовского (1965 года) Пленума ЦК КПСС сверхплановая продажа зерна по повышенным ценам открывала такие возможности развития экономики земледельческих хозяйств, каких не бывало за все время существования колхозов и совхозов. Это знали и понимали не только руководители района, председатели колхозов и директора совхозов, но и все полеводы, трактористы, сеяльщики. Поэтому подготовка семян, обработка почвы, заделка удобрений, сам сев – все находилось под контролем общественности. Небывалое прежде явление – ночами вместе с агрономами и без них выходили на поля по собственной инициативе рядовые колхозники и рабочие совхозов проверять качество сева.

Посеяли хорошо и вовремя. Стали ждать всходов. Ждали и дождя. Лишь бы один, хоть небольшой.

Вскоре зазеленели густые, ровные всходы яровых. Вот теперь нужен дождь, дождь. Пусть пролетный, проходной, и тогда наверняка – 100 пудов с гектара.

Но дождя не было, а солнце все жарче и жарче палило землю. Ждали дождя с северным ветром – не пришел, дали с западным – тоже не пришел. Подул восточный – и снова сухой, без росинки. Наконец засвистел южный, порывистый, теплый. Появились тучки. Вот-вот брызнут живительной влагой. Опустились низко, с лохматыми метелками по бокам. И опять ни капли. Ушли быстро, как будто куда торопились. Вслед за ними откуда-то с юга медленно наползала огромная, черная как ночь туча... Ну теперь наверняка ливень, быть может, с градом. Пусть с градом, не так уж страшно: всходы еще низкие, поправятся, лишь бы влага в почве появилась.

Но не дождь пролился на землю – черная буря пережженной солнцем земли и песка хлестнула по еще слабым всходам...

Потерялись границы дня и ночи. В избах зажгли лампы. Солнце скрылось на сутки. Пошли вторые. Скот сбежался ко дворам. Мычат коровы, блеют овцы, ржут лошади, укрываясь за стенами скотных дворов и сараев. Такого еще не было здесь: черная буря...

Посветлело на исходе вторых суток. Посветлело линь в небе, а на земле и на душах людей стало мрачнее мрачного. Черная буря. Что она наделала! Зеленеющие поля будто исчезли, утонули в черноте. По ним ползла барханами пыль. Выросли сугробы пыли на улицах, перед домами, перед полезащитными посадками. Белые стволы березок почернели, будто обуглились. Ветер, поднимаясь, гнал по земле барханы черной въедливой пыли.

Рухнули все надежды на урожай. Без зеленого корма остался скот.

Лишившись зеленого покрова, степь задышала под солнцем жаром. В тени тридцать девять градусов, в почве до пятидесяти. Начали пересыхать водопои. Надо спасать скот.

Екатерина Ивановна вместе со всеми перегоняла скот в район Барабинских болот, в поймы левобережных притоков Оби и «насмотрелась до слез на горестные картины», как она сказала сама.

Коровы, каким-то своим чутьем угадав, где они могут найти корм и спастись от зноя, днем и ночью спешили в ту сторону. Глаза налились кровью, озверели – сторонись, растопчут. Не останавливались и перед реками. Ветер, волны, одни рога торчат над водой. Тонут, но ни одна не поворачивает назад.

Треть стада потеряла на перегонах жвачку – желудок опустошен, наступает полное истощение. Падает буренка на колени перед кустом, и дотянуться до зеленой ветки нет сил, а если дотянется, то прихватить не может губами: язык одеревенел. Большие тоскливые глаза тускнеют и наполняются слезами. Умирает доброе животное с надеждой на твою помощь, а ты не знаешь, куда прятать себя от этого гаснущего взгляда. Бычков резали без раздумий, а к стельным и молочным подходить больно было, сердце прихватывало.

Смотреть на гурты овец и баранов в дни перегона было еще горше: сбиваются в сплошные овчины и, потеряв направляющего, начинают кружиться мельничными жерновами, мнут слабых, ревут. На переправах через реки к парому не подгонишь, или ринутся в воду и опять сбиваются в сплошной косяк. Никакими силами не спасешь.

Ошалелые ветры и зимой не унимались, оставили пашни без снежной шубы, выскребали, зализывали борозды до блеска, не за что зацепиться снежинке. Затем, вот уже которое лето, горячие вихри вместе с жарким солнцем отбирают у озимых и яровых и без того скудные запасы влаги, а на гривах вспаханная почва превращается в золу. Тысячи гектаров пашни списываются погарными актами. Вся надежда теперь на засухоустойчивые сорта зерновых, которые выращиваются под защитой сохранившихся лесных полос...

– Вот так, – заключила Екатерина Ивановна, поведав о своих переживаниях. – А ты удивляешься, откуда столько морщин на моем лице. И косы срезала, чтоб не туманились в глазах сединой. Боялась – лысой стану...

К уголкам глаз сбежались грустные морщинки.

– Очень красивые были у тебя косы, – польстил я, чтоб вернуть ей хорошее настроение: ведь женщины любят вспоминать свои девичьи годы.

Она улыбнулась.

– Были... Бывало, в войну расплету их, откину на соседнюю подушку веером и вспоминаю. Любил прикасаться к ним щекой один красивый и ласковый человек.

– Кто же?

– Не перебивай, доскажу – узнаешь... Мягкие, шелковистые косы. В них он готов был задохнуться. Во сне улыбался какой-то своей радости. Потом рассказывал: «Косу твою сплетал и расплетал своим дыханием». Даже в день разлуки просил не срезать косы без его согласия. В письмах с фронта наказывал: «Не срезай всем на зависть и жди». Ждала... Откину косы на соседнюю подушку и думаю – дождусь ли? Дождалась... похоронки. В танке сгорел... И стала бояться своих кос: руки сами затягивали их на шее. Однолюбка, думала – задушусь...

– Ым-м, – промычал я, не зная, что сказать.

– Не накинула, а срезала, не осуждай.

– Не осуждаю... и успел догадаться, как ловко ты обвела нас вокруг пальца, озорница, когда приезжала на бюро с танкистом.

– Долго догадывался.

– Но ведь ты тогда назвала его вроде двоюродным братом.

– Заметила, как вы все зло смотрели на него, пошла на такую хитрость. И в загс тайком сходили.

– Озорница, – повторил я.

– Молодость без озорства что птица без крыльев.

– Когда и где он погиб?

– В мае сорок второго, под Севастополем.

– Знаю многих севастопольцев, могу выяснить подробности и написать тебе, – предложил свою услугу. – Скажи только его имя и фамилию.

Она потускнела.

– Не береди душу моего второго мужа.

– Ревнивый?

– Нет, инвалид войны. Там же, в Севастополе, ногу оставил...

Мне стало стыдно за глупость вопроса: «Ревнивый?» – я попросил прощения.

– Бог простит, – шутливо ответила она, – только вот он, бог-то этот, не дает нашим степям передышки от пыльных бурь и суховеев. Несговорчивый, потому без его ведома сами решили заслоны строить перед каждым полем.

– Активная оборона была тактикой мелких штурмовых групп в боях за Сталинград, – пришло мне на ум подсказать ей. И не случайно: слушая ее, я мысленно много раз возвращался в круговорот адского огня уличных боев в Сталинграде, вспоминал боевых друзей – кулундинцев, их огнестойкий характер.

– Не знаю я твоих тактик, но читала и в кино видела, как эти штурмовые группы остановили полки Паулюса, потом перешли в наступление. – Екатерина Ивановна посмотрела на часы. – Ладно, пора двигаться. Пересаживай детей в мою машину. До полуденного зноя надо успеть проскочить в новоключевские перелески, к озерам, иначе замаются в жаркой степи.

– Пусть закаляются, – ответил я.

– Только без ожогов, – заметила Екатерина Ивановна. – Покажу им и зеленые островки нашей земли, и те участки, где, как ты сказал, мы «ведем активную оборону».

Она поверила в какие-то свои убеждения, и ее лицо оживилось. И опять память вернула меня в Сталинград, затем к видению зеленых трав на пойме в былую пору.

3

В засушливую пору машины ходят по степи напрямик, от базы к базе без объездов. Болотистых мест не стало, высохли. И наш газик пересекает степные просторы тоже прямыми «дорогами». Нестерпимая жара, зной и пыль. Пыль на дорогах, пыль на полях. На дорогах – серая, удушливая, на полях – черная, с полынной горечью и соленая – где-то боронуют солонцовые почвы...

Екатерина Ивановна, пригласив Наташу и Максима в свою «Волгу», уехала по трактовой дороге в Новые Ключи. Там можно искупаться сразу в двух озерах – соленом и пресном. А я решил завернуть на Никольскую гриву, где когда-то мною были посажены крохотные березки, полтора десятка. Посмотрел, подержал в ладони истосковавшуюся по влаге листву уже взрослых берез. Правда, уцелели не все – лишь третья часть. Их соседки слева выстроились длинной лентой и, как мне показалось, были более сильными. Моим, вероятно, не хватало своевременного ухода. Сначала война долго задержала на фронте, затем я застрял в Москве. Но и эти березки порадовали меня тем, что здесь, у их зеленого заслона, с северной стороны, вызревала хоть не очень хорошая пшеница, но куда лучше той, что изнывала невдалеке на широком и открытом поле. Яровые набирают силу – пошли в трубку, озимые – в колос. Теперь они тут, как солдаты в крепости, выдержат любые удары засухи. Между березок зеленеет отава. Первая трава уже скошена. Люди собирают каждую травинку в копны. К осени будут снимать второй урожай травы. Раньше в Кулунде никто не думал о двух укосах, хватало одного – первого, а на отаве пасли скот до глубокой осени, до снега.

За перелеском встретился директор Никольского совхоза Иван Яковлевич Рожков. Он шел вдоль борозды, в белой рубашке, которая от пыли стала серой. Голова седая, ни одной темной волосинки, брови тоже белые. В сороковом году он был механиком МТС, молодой чернобровый инженер. Помню, с какой горестью он расставался со своим смолянистым чубом перед отправкой на фронт. Вернулся с фронта в сорок третьем после ранения с редкими сединками на висках, а в последние два года, как он говорит, «противосолнечную защиту приобрел».

– В жатве готовишься? – спросил я для начала разговора.

– Вот смотрю подготовку поля к прямому комбайнированию. Окос сделали хорошо, но в борозде, видишь, оставили клочки неподкошенной травы. Жнейка не взяла, значит, надо вручную прокосить и убрать.

Он кивнул в сторону перелеска. Там почти у каждой березки копошились люди – заготовители веточного корма и сена. Скота в совхозе много, и сейчас все работники заняты обеспечением его зимовки.

– Дня через три перебросим силы на Чановские озера, косить камыш, – сказал Иван Яковлевич.

– А не поздно? – спросил я, зная, что многие колхозы давно послали бригады косарей на озера.

– Нет, – ответил Иван Яковлевич, – камыш в наших делянках еще не выбросил метелку – косить нельзя: горький.

– Ну а как с урожаем зерновых в целом по совхозу?

– Большого урожая нет, но семенной фонд соберем. Та пшеница, что вынесла такую засуху, на следующий год обязательно хороший урожай даст. Закалилась. Каждое зерно приобрело такие качества, каких нет в других, выращенных в более благоприятных условиях. Так что это золотые для нас зерна. Быть может, вот так сам собой появится новый сорт кулундинской засухоустойчивой.

Иван Яковлевич разоткровенничался, рассказал, что еще до войны вынашивал мысль о создании особого сорта засухоустойчивой кулундинской пшеницы.

Умный, деятельный человек. Походить бы с ним сейчас по полю, но жара и зной действуют на меня нещадно. Мы прощаемся. Но я еще долго вспоминаю его слова: «Кто хочет добиться хорошего и постоянного урожая пшеницы в Кулунде, тот должен отстаивать каждую березку, каждое дерево, как солдат боевое знамя в огне сражений».

Прохлада ждала нас у ключей в старинных березовых рощах, выращенных первыми поселенцами Кулунды в конце прошлого века. Перед глазами открылся лесной массив, правда не очень обширный, но зато в нем всегда чистый, влажный воздух. Огромные, раскидистые березы, высокие тополя, густой кустарник. В родниках светлая холодная вода. Есть ягоды: смородина, черемуха; на полянках – земляника, клубника, костяника.

Жадно смотрю вперед, выискивая глазами кратчайший путь к месту, где могла остановиться машина Екатерины Ивановны. Наташа и Максим небось уже катаются по траве.

И вдруг поперек нашего пути к лесу стеной поднялась черная мгла. Она ползла вдоль дороги.

– Неужели опять черная буря?

Где-то там, в середине пыльного смерча, ревет мотор трактора, и вот он останавливается в нескольких шагах от нас, обдав пылью и острым жаром железа – это вдруг так напомнило мне танки на марше в приволжской степи.

Насквозь пропыленный тракторист – возраст не разобрать, одни зубы молодо, весело сверкают на темном безусом лице – спрыгивает на землю, подходит:

– Чего стали? Радиатор, что ли, закипел? Воды могу дать немного...

Мало-помалу разговорились. Тракторист оказался совсем молодым парнем. Зовут Захаром Перегудовым. На тракторе третий год, осенью идет в армию. Нынче занят междурядной обработкой прошлогодних полезащитных полос. Сменщик не вышел – приходится работать вторую смену подряд. Тяжело? Да уж на прогулку на свежем воздухе не похоже. В колхозе работать остался сам, по своей воле. Ну, еще кое-кто из ровесников тоже остался. А так – судьбы после школы сложились всяко. Кто остался, кто в город поуезжал. Сам-то? Да как сказать? Город – это, конечно... Но ведь кому-то же и хлеб надо растить! Городские тоже небось без хлеба ни шагу. Потому и остался. И еще – и это самое главное – потому, что в городе неизвестно еще как сложится жизнь, а здесь земля – своя, родная, в обиду не даст, на этой земле деды-прадеды всю жизнь работали, мать, отец – как отсюда уедешь, от родного-то? И как себя жалеть, когда земле плохо?

...Трактор, лязгая траками, давно укатил, а я все стоял на дороге, пытаясь припомнить, кого же он мне напомнил вдруг, этот девятнадцатилетний паренек Захар Перегудов?

До войны я знал Перегудовых. Михаил, Андрей, Петр – знатные хлеборобы Кулунды. У каждого были сыновья, дочери. Два сына Петра Перегудова – комсомольцы братья-близнецы Илья и Захар – ушли на фронт в составе батальона, сформированного из комсомольского актива района. Помню их по лыжным рейдам в лесах Подмосковья, по суровым боям под Касторной, затем в Сталинграде, где погиб Захар. Илья дошел с нами почти до Берлина и пал при штурме Зееловских высот: вслед за знаменщиком полка Николаем Масаловым и Владимиром Божко он вел за собой штурмовую группу. Хоронили мы его после взятия Дальгелина в братской могиле южнее Зеелова. Позже прах его вместе с прахом других героев штурма Зееловских высот был перенесен в Берлин, в Трептов-парк, где теперь возвышается монумент Воина-освободителя.

Тракторист Захар Перегудов, с которым только что повстречался, чем-то отдаленно напоминает Илью Перегудова, но чей он? Вслух перебираю имена всех Перегудовых-мужчин, кого знал. Шофер молча слушал, потом сказал:

– От старых-то мужиков Перегудовых у нас тут никого не осталось. Всех война смахнула. Без остатка. А Захар – это самой младшей Перегудовой сестры сын. Специально на свою девичью фамилию записала – чтобы, значит, род Перегудовых не кончался.

«Каких хлеборобов вырубила война! – подумал я. – Каким словом можно утешить их жен и матерей?! Нет таких слов, одна боль в груди. Сибирь, Сибирь, как много ты внесла в фонд Победы!»

– Посчитай, ни одного двора в нашем краю не найдешь без похоронок или без инвалидов. Черновы, Вороновы, Ларины... Антон Чернов – герой Халхин-Гола – с тремя братьями и двумя сыновьями ушел на фронт, и никто не вернулся. Все погибли...

– Сибирь, Сибирь, – снова выдохнул я.

Мы тронулись тихо, не спеша, с обнаженными головами.