Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Полковник и сопровождающий его взвод автоматчиков повернулись и зашагали к выходу.

В полночь майора Григорьева вызвали в штаб дивизии, затем в штаб корпуса.

– Где вы были, когда в расположение вашего батальона пришли товарищи из особого полка? – спросил прокурор армии.

– В батальоне, – ответил майор Григорьев.

– Чем вы занимались?

– Писал наградные реляции.

– На кого? – спросил присутствующий при этом начальник штаба корпуса.

– Вот, пожалуйста, посмотрите. – Майор Григорьев передал пачку наградных листов.

Наверху лежал лист, заполненный на командира дивизиона кочующих орудий.

– Так, так, – сказал начальник штаба, – разгильдяя представляете к такой награде, которая вручается только по Указу Президиума Верховного Совета.

– Он действительно достоин этого, – подтвердил майор Григорьев.

– Достоин... – Начальник штаба свернул лист вдвое, затем вчетверо. – Судить его мало. Всю войну кочует...

И посыпались клочки изорванного листа под стол, под ноги прокурору.

Когда майор Григорьев вернулся в батальон, здесь уже не было ни командира дивизиона, ни его кочующих орудий. Как потом выяснилось, артиллеристы умели отводить своего командира из опасных зон. Кто-то из них привез сюда армейского терапевта, который, увидев капитана, без разговора выписал направление во фронтовой специализированный госпиталь и вызвал для него специальную машину. А через час из штаба артиллерии фронта поступило приказание: отдельный дивизион кочующих противотанковых орудий откомандировать в распоряжение командующего танковой армией Рыбалко, которая в этот момент совершала стремительный марш-маневр на Прагу.

Позже майору Григорьеву стало известно, что этот дивизион во главе с тем же командиром – белокурым голубоглазым капитаном – участвовал в разгроме остатков немецко-фашистских войск на территории Чехословацкой республики и в освобождении Праги.

Запись шестая

В сентябре сорок пятого года Вася Гудошников, окончив ремесленное училище, получил путевку в слесарный цех Перовского завода. В те же дни у него появился новый друг, вроде тоже ремесленник. Звали его Алексеем. Он был в военной форме, слесарного дела не знал и приходил на работу как ученик. Смешно было смотреть на такого ученика: станет у верстака, на две головы выше всех ремесленников, в габардиновой гимнастерке, армейские брюки с малиновым кантом, а инструмент в руках держать не умеет.

– Дяденька, – говорили ему ребята, – давай зашпаклюем канты на твоих брюках мазутом.

– Давай, – соглашался тот, – только хочу знать – зачем?

– Сразу видно, в офицерах ходил, а слесарить не приспособлен.

– Научусь.

– Ну-ну, учись! Подшипники швабрить – не команду давать «Направо», «Налево», – подшучивали ребята.

Поселился он в заводском общежитии. Койка досталась ему, как показалось Васе Гудошникову, самая короткая. Ляжет – и ноги некуда девать, хоть отрубай чуть ли не выше коленок. Над этим ребята тоже подсмеивались: дескать, для порядка надо укоротить такие конечности хотя бы на полметра. А он, молчаливый такой, задумчивый, вроде соглашался и ноги обрубить.

Удивительный человек! Придет с работы, присядет к низенькой для него тумбочке, согнется над книгой в три погибели, и ничем не оторвешь его от чтения. Ложился спать позже всех, неохотно, не закрывая книгу, но дежурные выключали свет, и делать нечего – в темноте читают только слепые. Когда раздевался, то от него пахло аптекой, будто до самых костей он был пропитан разными лекарствами. Многие ребята кривили носы, чихали для смеха, потом как-то вдруг свыклись с такими запахами, будто поумнели, так что, когда начинало пахнуть лекарствами, все замолкали – ни звука, ни шороха.

А случилось это после того, как посмотрели на него в умывальнике. Он был в одних трусах, обтирался холодной водой. Сколько же железа и свинца довелось пропустить ему через себя! На нем не было живого места. Грудь, руки, плечи в шрамах и швах. Будто нарочно кто-то неловкими руками несколько раз перекраивал, сшивал и связывал кожу на нем... Ребята обомлели, кто-то даже чуть ли не застонал, кажется сам Вася, от чужой боли, когда ладонь Алексея застряла в глубокой ране на левом боку и заворочалась там, как в бесчувственной банке с обтирочным материалом.

А ноги... Как он на них ходил и стоял у верстака? Правая и левая располосованы вкривь и вкось от бедра до пяток. Левая, видно, была перебита в бедре и срослась как-то плохо, того и гляди снова переломится...

С того часа Вася Гудошников и его младшие друзья по общежитию стали искать дружбы с Алексеем. Дружить с таким фронтовиком – значит самому ходить чуть ли не в героях и другим рассказывать про войну не по книжкам, а по живому слову.

Тогда же Васе захотелось рассказать Алексею про себя, про свою жизнь – хоть она и короткая. Оставшись без отца, без матери – они погибли в начале войны в пограничном поселке близ Бреста, – Вася долго скитался по оккупированным немцами городам и селам. Было тогда ему всего лишь двенадцать лет, но он очень хотел поступить в армию или в партизанский отряд, чтоб отомстить фашистам за мать и за отца, но с ним никто и разговаривать не хотел на эту тему. Все посылали: иди туда-то, в такой-то населенный пункт, там тебя переправят куда надо. Вася догадывался, что его хотят переправить через линию фронта, в глубокий тыл, а ему не очень хотелось быть в тылу, да и сама линия фронта откатывалась на восток так быстро, что пешком за ней было трудно угнаться.

Наступила осень. Босиком, в коротких шароварах и ситцевой рубахе, голодный, пробирался он по лесам и болотистым полям. Питался чем попало. Сырая картошка была для него лучшим блюдом. Когда выходил на дорогу, чтоб попросить кусочек хлеба, то обязательно натыкался на полицаев или на немецких патрулей, которые гоняли его, как зайчонка, даже из автоматов стреляли, но он успевал увернуться и скрыться от них. Вскоре голод одолел его. Свалился в какую-то канаву и вроде заснул. А когда проснулся, то оказался на санитарных носилках, рядом с каким-то командиром, которого несли на себе наши бойцы. Как потом выяснилось, они выходили из окружения. Командир приказал подобрать Васю и положить рядом с собой.

– Хороший был командир, – рассказывал Вася, – умный, добрый, но все время будто в кипятке варился. Жарко было лежать возле него. Варился, варился, потом сразу похолодел...

Долгими и трудными дорогами выходили бойцы без командира из окружения. Хлебнули голоду и холоду вдоволь. Волосы на голове льдом покрылись, от голода в глазах зеленело, ноги пухли, а бойцы все шли и шли, местами в бой с немцами вступали и снова шли. Вышли из окружения где-то под Москвой уже по снежным дорогам. В тот же день отправили Васю в больницу.

Поправившись, Вася снова попытался попасть к бойцам, которые вынесли его из окружения, но с ним опять никто не стал разговаривать на эту тему. Отправили в детский дом. Там сказали: «Хочешь быть настоящим бойцом – кончай семилетку, потом пойдешь в ремесленное училище, учиться ковать оружие против фашистов».

Пришлось согласиться. Окончил седьмой класс и поступил в ремесленное училище. Но ковать оружие не успел: война кончилась.

– Вроде бы напрасно старался, – сказал Вася с разочарованием в голосе.

Алексей внимательно выслушал его, по-дружески обнял за плечи, как равный равного, и, подумав, ответил:

– Нет, Вася, не напрасно. Воевать научились миллионы, а вот таких слесарей, как ты, мастеров по металлу, у нас осталось мало, большой дефицит.

– Дефицит, – повторил Вася, – забавное слово, вроде из книги.

– Из книги, – сознался Алексей, – и понимать его надо так: ты – дефицитный теперь в нашей стране человек, ценный, нужный, на строгом учете.

– А вы? – спросил Вася.

– Я... Я тоже хочу стать таким, – ответил Алексей. – Война помешала мне приобрести мирную специальность, вот теперь наверстываю упущенное.

И наверстывал он упущенное изо всех сил. Помогали ему все чем могли, так что через три месяца он стал получать наряды на более точную работу. Работал он и учился в вечерней средней школе и вовсе загнал себя – весь позеленел.

Как-то стоял-стоял у верстака и надломился, рухнул, едва успел крикнуть:

– Вася!..

Увезли его в больницу. Там он пришел в себя.

Врач спросил его:

– Зачем звал Васю? Он здесь, рядом, ждет. Что ему передать?

– Здесь? Вот хорошо! Пустите его ко мне, – попросил Алексей.

Вошел Вася в палату и разволновался, даже в горле запершило. Будто отец родной или старший брат, раскинул перед ним руки Алексей, порываясь встать и обнять.

– Я здесь, вы звали меня? – повременив, спросил Вася виноватым голосом, думая, что от него зависело, упасть этому человеку у верстака или не упасть, ведь как-никак он, «дефицитный» Василий Гудошников, был старшим среди слесарей в той смене. Алексей посадил Васю к себе на койку.

– Был у нас в батарее истребителей танков такого же роста, как ты, только белокурый, Ваня Федоров, – заговорил он, словно забыв, о чем спрашивал его Вася. – Хороший парень, дерзкий, но умный. Встретился он мне по пути на фронт. Прицепился к вагону и зайцем тащился за нами. На разъезде перед станцией Поворино мне удалось схватить его, чтоб коменданту передать. Но не тут-то было, сильный оказался и ловкий. Катались мы с ним по шпалам, дрались по всем правилам, а потом помирились, жили как два родных брата. Привык я к нему, и он ко мне. И зря, очень зря.

– Почему? – спросил Вася.

– Ловкий, смекалистый он был, – продолжал Алексей, – понимал все с полуслова, и глаз точный, и руки у него были цепкие. Поворотный механизм орудия ремонтировать брался – и получалось. Какой бы из него мастер получился, самой дефицитной специальности! Но вот нет его, не стало, погиб.

– Как?

– Моя вина. Тот командир, что согревал тебя жаром своего тела, был умнее меня. – Алексей тяжело вздохнул. – Опоздал я, не успел отправить Ванюшку за Волгу. Попали под косяк фашистских танков. Мяли они наши окопы и с тыла, и с флангов. Подбили мы штук восемь, а снаряды кончились. Ванюшке руки перебило осколками. Без рук он фактически остался. Кинулся я к нему на выручку, а он оглянулся – и от меня. Прижал к груди перебитыми руками связку гранат и... под танк, головой вперед... И не стало у меня фронтового братишки... Иван Федоров. Запомни его имя.

– Запомню, – ответил Вася и подумал: «Почему не отвечает прямо, зачем звал меня, перед тем как упасть?»

– Вот так, – помолчав, сказал Алексей. – Спасибо, пришел навестить! Передай привет ребятам. О тебе я думал эти дни. Ведь могло и тебя не быть, как Вани Федорова.

Вернулся Вася Гудошников в цех и только тут, кажется, понял, зачем и к чему рассказывал Алексей о гибели Вани Федорова. Хоть и баловники ребята, но сколько они делают! Только покажи как следует – и любую деталь смастерят. Потом сложные агрегаты начнут монтировать, и тогда этот цех не узнаешь...

В общежитии Вася рассказал ребятам про гибель Вани Федорова и все, что думал об Алексее. Установили очередность посещения больницы, строго по списку, по два человека, не больше, чтоб не мешать врачам и не отвлекать больного по пустякам. Правда, Вася сам нарушил этот порядок, побывал в больнице ночью, через окно подсмотрел, как Алексею выправляют искривленную ногу с помощью специального приспособления.

Через две недели Алексей вернулся в общежитие. На месте его короткой койки стояла больничная кровать со всеми приспособлениями для лечения ноги. Ребята молчали, с нетерпением ждали, что он скажет. И он сказал:

– Ваше изобретение удобнее и лучше, чем в больнице.

Перехвалил, конечно, чтоб не обидеть ребят.

– Чья это работа, сознавайтесь? – спросил он и положил на стол свою месячную получку.

Ох, как обидел он этим ребят! Все сразу отвернулись от него. От досады зашвыркали носами. Сначала один, потом другой, третий... Кто-то даже упал на койку вниз лицом.

– Разве так можно? – наконец вырвалось у Васи.

– Простите, ребята! – извинился Алексей. – Я не думал, что вы все такие.

– Среди нас, – ответил Вася, – много, у кого отцы не вернулись с фронта. И потом, раз вы умеете ценить нас, так почему мы не должны отвечать тем же?

Почти целый год Алексей выправлял свою ногу на этом станке и хромать вроде меньше стал. Отстоит целую смену у верстака, потом в школу, а из школы кое-когда на танцы заглядывал или в общежитии с ребятами по кругу топтался, учил их вальсировать.

Дружно и как-то хорошо жилось с ним. Не умел он только или не хотел рассказывать о себе, о своих фронтовых делах. Все обещал: потом, потом – и не хотел, видно, бередить свои раны разговорами о боях и сражениях, в которых участвовал. А может, какие другие причины мешали тому – неизвестно.

Ушел он из общежития как раз в тот момент, когда ему предложили стать начальником слесарного цеха. Не согласился. Поступил в институт. На кинорежиссерский факультет его приняли...

Встречи

Приближалось двадцатилетие Победы.

И хоть жизнь развела в разные концы огромной страны боевые семьи сроднившихся в огне сражений людей, мысленно они много раз возвращались в свои роты, батальоны, полки и дивизии. Командиры вспоминали отважных солдат, солдаты – мужественных командиров. А когда в печати и по радио заговорили о фронтовых событиях двадцатилетней давности, души ветеранов войны – солдат и командиров – заскребла нестерпимая тоска по встречам: посмотреть друг на друга, поговорить откровенно, узнать, как сложилась жизнь после войны, помочь словом и делом. Ведь тогда, в тяжелую годину суровых испытаний, было заложено такое начало, которое можно назвать царством доверия, веры друг в друга и взаимной выручки.

Все чаще и чаще в квартирах бывших фронтовиков, в домах культуры и клубах, в вагонах поездов и даже в трамваях стала звучать, пощипывая сердце, песня:

 
Где же вы теперь, друзья-однополчане,
Боевые спутники мои?..
 

Фронтовики умеют тосковать о боевых друзьях не меньше, чем влюбленные в разлуке. Расшевелила эта тоска и героя, которого я разыскивал по своим запискам. Он тоже дал о себе знать, сообщив свой адрес музею обороны Сталинграда. Там хранится фотокопия его комсомольского билета, пробитого осколком. Друзья, знавшие его по боевым делам, стали искать встречи с ним.

Встреча первая

Январь 1964 года. Подмосковье. Старое Владычино.

За окнами метель. Ветер стучит ставнями так, что вздрагивает лампа на столе. Вздрагивает и мигает. Перед лампой, углубившись в чтение какого-то рукописного текста, сидит человек. Он не слышит, как открылась дверь, и не видит, кто к нему вошел. В комнате прохладно. Пора бы затопить печь, но хозяин не может оторваться от стола.

Стукнув еще раз дверью, вошедший шагнул по скрипучим половицам вперед, остановился, выжидая, когда же повернется к нему хозяин. Но тот, придвинув мигающую лампу ближе к бумагам, сказал:

– Нет, так не пойдет! – и собрался что-то записывать.

– Почему не пойдет? – решил наконец голосом привлечь к себе внимание вошедший.

– Неубедительно, не поверят люди, – ответил хозяин, не оборачиваясь. – Надо переписывать заново.

– Потом, потом перепишешь, товарищ комдив!

Слова «товарищ комдив» прозвучали по-полевому, сипловато и так, словно здесь была не комната со скрипучими половицами, а заснеженный блиндаж времен войны. И голос – или простуженный, или изношенный годами, но точно такой же, какой был в ту пору у комиссара отдельного артдивизиона противотанковых орудий.

Это и заставило сидящего у стола хозяина встрепенуться. Он вскочил.

– Кто?

Лампа повалилась со стола и погасла.

– Майор запаса Филимонов, – последовал ответ.

– Борис!

– Я, Алексей Яковлевич, я...

Загремел упавший стул. Послышались толчки, вздохи, снова толчки. Словно на ринге, в темноте, молчком колотили друг друга встретившиеся после долгой разлуки бывшие фронтовики – командир отдельного истребительного противотанкового дивизиона Алексей Очкин и его заместитель по политчасти Борис Филимонов. Тискались они долго, пока не устали. Потом наступила тишина. Стучали ставни, завывал ветер в трубе, изредка поскрипывали половицы, и кто-то приглушенно всхлипывал. Кто же? Быть может, оба вместе. Спасибо темноте! Она помогла фронтовым друзьям поплакать от радости так, как никогда они не плакали при свете. Командир и комиссар не позволяли себе показывать один другому человеческие слабости. Однако и сейчас, когда лампа была возвращена на стол и в комнате стало светло, их глаза были уже сухими. Друзья успели спрятать и платки.

На висках у Бориса Филимонова серебрилась седина, годы сжали его плечи: ему уже под пятьдесят. Алексей Очкин, в дни Сталинградской битвы выглядевший юношей – острые плечи, тонкий, подвижный и гибкий, как лозинка, лейтенант, – стал неузнаваем: раздался в плечах, пополнел, кажется, подался в росте, а увеличившиеся залысины на лбу как бы укрупнили его лицо. Не изменился только взгляд, и сохранилась памятная метка немецкого снайпера под правым глазом – ямка, и в ней розовеет, точно высохшая вишенка, узелок шрама.

– Вот так... – передохнув, сказал Филимонов, еще не зная, с чего начать разговор.

– По голосу я тебя узнал, но ты вроде сдаешь, комиссар, – заметил Алексей, вглядываясь в седеющие виски товарища.

– Трудно тебя найти, – продолжал Борис Филимонов, – спрятался в такой халупе, снегом заровняло. Как здоровье? Как ноги?

– Хожу, комиссар, хожу! И не хочу сдаваться, как некоторые.

– Ну-ну, комдив, вижу, списывать меня собрался, – поняв намек, ответил Борис Филимонов с явной обидой в голосе. – Я еще собираюсь лет на двадцать продлить свой трудовой стаж и в пятидесятилетие Сталинградской битвы постоять рядом с тобой на той круче, где твои ребята фрицев держали, кажется, целую неделю.

– Восемь суток, – уточнил Алексей.

– Между прочим, – продолжал Филимонов, – недавно там побывали бывший адъютант Паулюса Адам и еще какой-то бывший генерал. Они осмотрели тракторный завод, затем вышли на кручу. Адам сказал, что на этом участке было много русских войск, упорное сопротивление которых сорвало планы Паулюса удержаться здесь до весны.

– Не только это, – задумчиво заметил Алексей.

– Не только, но не будем играть в прятки... И далее Адам сказал, что они собирались тут строить зимние квартиры...

– Вот как! – Алексей улыбнулся. – Но мы знали об этих планах еще тогда.

– Откуда? Не преувеличивай!

– Знали, – подтвердил Алексей, – знали, чувствовали все пятьдесят семь бойцов. Жаль, что там с нами не было тогда пятьдесят восьмого – тебя. На площади Дзержинского тебя шандарахнуло. Ох, как не хватало тебя, когда мы вышли на кручу! Не хватало комиссара. Понимаешь? С тобой дышалось бы легче.

– Спасибо! Но почему ты утверждаешь, что все бойцы знали то, чего не могли знать?

Алексей встал, прошелся по скрипучим половицам.

– А как ты думаешь, комиссар, – сказал он, глядя в окно, – почему там каждый дрался за двоих, за троих? А Смородин, например, или Пивоваров, которого мы называли парторгом? Он за целый взвод действовал. У него был станковый пулемет, рядом автомат, под ногами мешок гранат, чуть подальше, справа, – бронебойка, слева – ручной пулемет.

Грудь у него была пробита насквозь пулей, а он и не думал оставлять свой рубеж. Все у него было в ходу. И бил он без промаха... Поэтому немцы так и считали. Если один выдает им огонь за целый взвод да еще ночные вылазки с гранатами в тыл – вот тебе и получается чуть ли не целая дивизия.

– Кто же уцелел из пятидесяти семи? – помолчав, спросил Борис Филимонов.

– Когда меня стукнуло, на круче оставалось шестеро, – ответил Алексей. – Хотелось бы повстречаться хоть с одним из них, но не знаю как.

– Вот за этим я и пришел к тебе, товарищ комдив.

– Что ты предлагаешь?

– Долго ли собираешься тут сидеть? – вопросом на вопрос ответил Филимонов.

Алексей тяжело вздохнул, присел к столу и ответил шутя:

– Как видишь, снова сажусь.

Потом, помолчав, объяснил, что после окончания института поступил на «Мосфильм», работал режиссером, принимал участие в постановке фильма «Сорок первый», затем уезжал в Киргизию, где ставил фильмы. «Мы из Семиречья», «Девушка с Тянь-Шаня». Затем был переведен в Казахстан. Недавно вернулся в Москву и ждет предложения от руководителей студии – какой фильм ставить, попутно работает над повестью о юном герое Ване Федорове.

– Понятно, – сказал Филимонов. – Я не хочу ломать твои планы, но давай подумаем: приближается двадцатилетие Победы, не пора ли встретиться с теми, кто прошел с тобой по трудным дорогам войны?

– И с тобой? – сказал Алексей.

Хотя имя комиссара дивизиона почти нигде – ни в казармах, ни в сводках – не упоминалось и очень редко его видели возле командира (он проводил свое время с солдатами, в орудийных расчетах, забывая порой, где командные пункты), но боевые успехи дивизиона, дерзкие и решительные удары были немыслимы без него. В том-то, вероятно, вся суть успеха политработы в минувшей войне. В отличие от комиссаров времен гражданской войны, от которых требовалось направлять и контролировать действия командира от имени партии, политработники Великой Отечественной войны центр своего внимания перенесли на проведение воли командира в жизнь, готовили души людей к решительным действиям и тем самым создавали почву для самых разумных решений.

– Я уже со многими установил переписку, – сказал Борис. – Кстати, в Хомутовке, Юдовке, Березах и в других селах Курской области часто вспоминают тебя, называют «комдивом бессмертных».

– Что же ты предлагаешь, комиссар?

На стекле окна холодный ветер настрогал узорчатые бельма. Заледенел подоконник. В комнате похолодало так, что трудно было установить, где теплее – на улице или здесь, но собеседники не чувствовали холода. Вся длинная январская ночь показалась им короче майской.

– Тебе, наверное, пора отдыхать? – спросил на рассвете Филимонов.

– Некогда, с первой электричкой уедем в Москву, – ответил Алексей.

– Куда спешишь?

– О чем ты спрашиваешь? – удивился Алексей. – Только что десять раз повторял: приглашают на радио...

– Правильно, говорил, только сначала надо побывать у нашего бывшего командующего шестьдесят второй армией.

– Не до нас ему небось.

– Примет, – с уверенностью сказал Борис Филимонов. – Он давно хотел повидаться с тобой, поговорить. Ведь он тоже считал тебя погибшим.

– Тогда давай сначала чаек согреем...