Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

2

Сидим, беседуем полчаса, час... Мне пока не удается вспомнить, где, когда, на каком участке Сталинградского фронта встречался с Митрофаном. Снять бы с него бороду... Лицо гладкое, плечист, голову держит прямо; он пышит здоровьем, как цирковой богатырь, на груди которого можно дробить камни, а уж рассуждает – держи ухо востро и языку волю не давай. Ему, вероятно, уже что-то известно – какие причины привели меня к нему, – потому он с самого начала разговора прилагает усилия для демонстрации своей смиренности, старается высказать убеждения, против которых трудно возражать, дескать, все мы ходим под одним небом.

Подчеркнув, что небо со дня сотворения мира стало крышей земли, он втягивает меня в размышления о событиях недавнего прошлого. Спрашивая, сам и отвечает, и тем утверждает свое право говорить без остановки, как на проповеди.

– ...Когда с этой крыши стал низвергаться сатанинский огонь, что по священному писанию предвещало начало светопреставления, когда в небе появились стальные птицы, несущие испепеление всему живому и мертвому на земле, против чего в первые годы войны не было надежного щита, когда земля и небо срослись в адском круговороте огня, как это было в начальные дни Сталинградской битвы, что тогда оставалось делать человеку? Именно тогда многие вспомнили бога и поклялись, что если останутся живы, то всю жизнь будут утверждать веру в него. И никто не смеет отрицать, что в ту пору православная церковь приняла на себя поток молящихся за спасение отечества.

– ...В сорок пятом году, когда зловещее пламя войны было погашено там, откуда оно взметнулось, церковь не потеряла прихожан. Почему? Двадцать миллионов погибших и пропавших без вести. У них остались отцы и матери. Они пошли к священнослужителям, духовное общение и молитвы о погибших сыновьях стали их потребностью.

– ...Потом, в августе того же сорок пятого, на востоке, над Хиросимой и Нагасаки, поднялись два гигантских гриба атомных взрывов – неслыханной силы удар света, воспламененного воздуха, всеразрушающего урагана. Там вулкан огня с неба в одно мгновение снес с лика земли два города, погубив сотни тысяч детей, женщин и стариков. Угроза повторения таких ударов повисла над другими городами планеты. После этого даже забывшие о путях духовного общения с проповедниками священных писаний задумались – где найти если не щит, то отвлечение дум от страха смерти в адском огне. Одни пошли в церковь, в религиозные секты, другие – к зеленому змию, чтобы хоть как-то погасить в душе тревогу за свою жизнь, за жизнь наследников...

Ясно, что он намерен убедить меня в правоте своих суждений о всемогущей силе неба. Я пока не возражаю, выслушиваю его с подчеркнутым интересом. Молчит и Тимофей Слоев, которого мне удалось посадить с собой и незаметно придерживать за локоть: молчи, как условились.

– ...Теперь здесь, в Кулунде, – продолжает Митрофан, – небо обрушило на души крестьян, на души хлеборобов мрак черных бурь. Эрозия земли. Ветровая эрозия земли. Какие духовные силы надобно сохранить хлеборобу, чтоб не упасть ниц?

«Да, действительно, – отмечаю я про себя, – он умеет вовлекать слушателей в раздумья, найти точки соприкосновения своих суждений с реальными фактами действительности – подготовленный проповедник религиозных взглядов в современных условиях. Аргументы веские – якобы верой и правдой служит он общему делу, озабочен решением сложных проблем времени».

– ...Я верю в разум человека, – продолжает он, – но кто осмелится отрицать, что небесные светила, к которым извечно был обращен человеческий взор, не помогли накоплению знаний и пониманию законов мироздания? Без тяги к небу, к возвышенному, человек остался бы беспомощным в борьбе против злых сил. Его дух, или, как вы говорите, сознание, мыслящая материя, так и остался бы пещерным, не поднялся над утробными заботами. Об этом пишут и ученые-атеисты. А это, кстати, давно доказано теологией... Мои усердные молитвы обращены к небу, чем избавляю себя, свою душу от тягостных дум и сомнений, навеянных земными неурядицами. Всякий, кто видит и знает усердные старания верующих, поймет их бескорыстие ради благоденствия человека на земле...

За окном затарахтел мотоцикл.

– Зинаида приехала, – поднимаясь, сказал Митрофан и вышел.

Тимофей тоже поднялся.

– Отпусти мою душу на покаяние, – взмолился он.

– Сиди и молчи.

– Как видишь, сидел и молчал. Но при ней не вытерплю.

– Терпи и молчи, как партизан на допросе. – Я взял его за локоть, осадил.

Он неохотно присел на табурет, вздохнул:

– Хуже... Как в подвале, под штабом власовцев.

– Не преувеличивай и не выдавай здесь своих секретных поручений военной поры.

– Я про нее говорю, – уточнил Тимофей. – Мне стыдно за нее.

Вернулся Митрофан, за ним Зинаида.

– Потчевать вас надобно, а я не знаю чем и как? – сокрушенным голосом сказала она.

– Чем бог послал, – подсказал ей хозяин.

– Без скоромного? – спросила она.

– Спасибо, мы дома насытились, – предупредил их Тимофей, как бы напоминая, что священнослужители не угощают прихожан, а ждут от них приношений.

– Тогда кваском спервоначалу прохладимся, – ответил Митрофан. – В жарких устах истина вскипает. Поди, Зинаида, поди, соответствуй.

При ней он сразу перешел на другой склад речи с непривычными для нашего слуха словами.

Она прошла за перегородку, откинув одну половину голубой занавески. Оттуда дыхнул на нас открытый зев глинобитной печки с крестом над шестком. Зинаида сняла куртку, накинула на себя мешковатый халат и показалась перед нами. В руках деревянный поднос. На подносе туесок и деревянная кружка.

– Нас трое, – подсказал ей Митрофан, и на столе появились еще две кружки, тоже деревянные.

– Вижу, вы живете в деревянном веке, – заметил я.

– Дерево стало служить человеку раньше камня, бронзы и железа, – уточнил Митрофан. – Покорную смиренность внушает и чреву не вредит.

– Деревянной ложкой можно уху с огнем хлебать, – согласился я, не скрывая иронии.

– От жары и стужи верная защита, – дополнил он, показав глазами на бревенчатую стену от пола до потолка.

«Стоп, стоп! – остановил я себя. – Где и когда измеряли меня с ног до головы такие глаза? Огромные, с красными прожилками белки и зрачки как штыки трехлинейки, того и жди пронзят насквозь». Но чтобы не выдать своей растерянности, я снова шутя заметил:

– И таракашкам в щелях бревен тепло живется.

– Тараканы... – Митрофан степенно погладил бороду. – Такую нечисть в этом доме истребляют синицы. Зинаида, вспугни их сюда...

Из-за перегородки выпорхнули две птички, желтогрудые, с голубыми подкрылышками, присели на стол.

– Птахи божьи, – представил их Митрофан. – От всяких насекомых дом избавляют. Ангельское у них призвание...

– Забавно, – растерянно сказал я, продолжая следить за его взглядом. Синицы, будто понимая команду хозяина, прилепились к стене и шустро побежали вдоль пазов в разные стороны. Затем вспорхнули к потолку и скрылись за перегородкой. И я вспомнил...

Было это накануне трагических дней Сталинграда. В глубоком овраге западнее Гумрака застряла маршевая рота. Она направлялась к Дону на усиление 112‑й стрелковой дивизии. Направлялась и не дошла – попала под бомбежку на марше. Командир роты и старшина погибли. Остатки роты укрылись в овраге. Мне было поручено вернуть их на сборный пункт, в район железнодорожной станции Гумрак. В те дни я выполнял отдельные поручения политотдела 62‑й армии: батальон, с которым я участвовал в боях за Дон, был отведен с дивизией на доукомплектование во фронтовой тыл, а я попал в резерв отдела кадров армии. Над Гумраком кружили пикировщики. Мое требование вернуться в район, который в тот час бомбили «юнкерсы», встретило молчаливое сопротивление. Все смотрели на меня округленными глазами, не трогаясь с места. У них не было оружия. Меня съедал глазами один из тех, на кого, как мне тогда подумалось, равняются однокашники, – негласный наставник взвода или даже роты. Глаза огромные, приметные красноватыми прожилками на белках. Когда я подошел к нему, он, подняв глаза к небу, следил за воздушной каруселью пикировщиков. Он будто не видел и не слышал меня.

– Встать! – скомандовал я. – За мной, шагом марш... – И пошел, не оглядываясь.

После десятка напряженных шагов я ощутил – кто-то дышит мне в затылок. Один, другой, третий... Значит, он поднялся, за ним последовали остальные.

На сборном пункте я передал роту представителю 10‑й дивизии НКВД, полки и батальоны которой укрепляли в те дни оборонительные позиции перед заводским районом города. На какой участок была поставлена та рота, я до сих пор не знал.

И вот сейчас я спросил Митрофана:

– Куда была направлена маршевая рота, которую вернули из оврага на сборный пункт в Гумрак?

Вопрос не был для него неожиданным. Он ответил по-солдатски односложно:

– На тракторный.

– В какую часть?

– В корпус народного ополчения. У нас не было оружия.

– И когда вы его получили?

– Получили в ночь на двадцать третье августа.

– А потом?

– Потом... – Митрофан скрестил руки на груди, вскинул взор к потолку. – Четверо суток небо и земля извергали огонь, Зловещая сила царствовала там перед моими глазами и в часы забытья. Ни минуты не было в моем сознании веры, что в том адском огне можно жить и бороться.

– То было начало сражения за город, – уточнил я.

Тимофей приблизился ко мне плечом. Заинтересовалась ходом разговора и Зинаида. Она, забыв свои кухонные дела, вышла к нам, приникла спиной к перегородке и впилась глазами в лицо хозяина.

3

Трагические дни Сталинграда... Какой след оставили они в памяти Митрофана, я не знаю, но, пока он собирался что-то сказать, поглядывая на потолок – как-никак перед ним живой свидетель тех событий, – моя память вернула меня в те дни и с удивительной четкостью – уже в который раз! – проявила в моем сознании картины виденного и пережитого там.

...В ночь на 23 августа 1942 года пойма Дона наполнилась гулом автомашин и танков. В дубравах между хуторами Вертячий и Песковатка поселился удушливый смрад выхлопных газов и моторной копоти. Жухла зелень, мертвела листва дубов. Желуди падали на башни танков и каски гренадеров 14‑го механизированного корпуса вермахта. Танки и мотопехота переправились сюда, на восточный берег Дона, из района станицы Трехостровская с такой быстротой, что казалось, им помогла какая-то неведомая сила. Без остановок, в три потока, забивая до отказа дубравы левобережья.

С рассветом косяк танков под прикрытием авиации воздушного корпуса Рихтгофена выполз из дубрав, подобно огромному утюгу, огнем и гусеницами смял оборону 87‑й дивизии сибиряков, устремился к северным окраинам Сталинграда. Мне и разведчику из штаба 62‑й армии Михаилу Герману, рожденному в Кулундинской степи, в немецкой деревне Клигенталь, удалось увернуться от мялки под гусеницами гитлеровских танков. Мы «маневрировали» по холмистой степи на немецком мотоцикле с коляской и к полудню успели вернуться на высоту Садовая, что господствует над южной частью города. Здесь размещался командный пункт армии. К этому часу вражеские танки были уже в четырех километрах от тракторного завода, угрожая захватить Латашинку, Ерзовку, Рынок. Войска Сталинградского фронта оказались разрезанными на две части восьмикилометровым коридором прорыва, по которому устремились к Волге подвижные части армии Паулюса.

Не успел я отдышаться, как мне было приказано сопровождать до переправы политотдельскую полуторку с партийными документами. Через полчаса я уже петлял по улицам города.

Было воскресенье, солнечное, жаркое. На улицах и площадях шло военное обучение подразделений корпуса народного ополчения. В каждом квартале несли службу бойцы местной противовоздушной обороны. В касках, с противогазами, они стояли на крышах домов, цехов предприятий. Оружием им служили лопаты, крючья, бочки с водой и ящики с песком. Продолжалось строительство оборонительных сооружений силами маршевых рот, не успевших получить оружие.

Пробиться с ходу на переправу не удалось: тысячи машин и повозок с людьми и скарбом запрудили подступы к паромным причалам до отказа, негде руку просунуть. Пришлось поставить полуторку во дворе обкома партии.

Здесь уже было известно, что фашисты танковым тараном прорвали наш фронт и сейчас выходят в район тракторного; обком принимает меры: подняты по тревоге истребительные батальоны, части народного ополчения, идут к тракторному катера Волжской военной флотилии... На тракторном заправляют боеприпасами танки, пригодные к боевым действиям...

Я поднялся на второй этаж обкома в сектор учета партийных документов. В кабинете пусто. Встретил в коридоре дежурного по этажу. И вдруг стало мрачно. Воздух наполнился тягучим и вязким гудением, будто в уши заливалась кипящая смола. По стенам заметались бордового цвета блики. Стекла в окнах зазвенели, как тонкие струны. Тишину прорезал сигнал сирены. Воздушная тревога. Кинулись в приемную первого секретаря. Через открытое окно я взглянул на небо. Взглянул и не поверил своим глазам. Неба не было. Оно куда-то исчезло, оставив рваные клочья своей голубизны лишь на кайме горизонта. Сморщенное солнце уменьшилось и, завернувшись в обрывки облаков, покатилось с полуденного зенита обратно к восточному горизонту...

Армады бомбардировщиков шли медленно, тяжело, неотвратимо. Всплывающие перед ними аэростаты воздушного заграждения моментально воспламенялись. Густая россыпь белесых точек зенитного огня таяла, как хлопья снега перед костром. Черные кресты. Они надвигались на город с разных сторон.

Вспомнив о полуторке с партийными документами, я выскочил на улицу. Гоню машину обратно на Садовую. Успеваю подняться лишь на склоны Дар-горы. Дальше – стоп! – дорога перекрыта зенитчиками.

Над центром города повисли на огромной высоте двухмоторные «Хейнкель‑111». Каждый из них способен нести до четырех тонн бомб. Сейчас повалятся фугасные, предназначенные для разрушения заводских корпусов, крупных зданий и прочих укрытий. Но что это? Под крыльйми «хейнкелей» замелькали серебристо-белые полоски. Они веером разрастаются в огромные зонты так, что весь воздух стал молочно-белым. Все это оседает на центр города, на заводские районы. При соприкосновении с крышами домов, с мостовыми улиц эти предметы воспламеняются. Бомбы-зажигалки. Тысячи, десятки тысяч!.. Огонь яростный, сине-белого цвета. За считанные минуты возникли сотни очагов пожара... От зажигалок вскипает и покрывается огнем асфальт...

Сквозь толщу огня и дыма посыпались фугасные и осколочные бомбы. Гудение новых и новых армад «хейнкелей» и «юнкерсов» теперь растворилось в грохоте взрывов и реве пожаров.

Закачалась земля, подпрыгивают степные дали за Волгой... Армады тяжелых и средних бомбардировщиков волна за волной накатываются на город, разрушая районы в шахматном порядке, квадрат за квадратом. Зенитные батареи одна за другой умолкают. Подавленные массированными ударами бомбардировщиков, они ведут огонь лишь отдельными орудиями уцелевших расчетов. Земля будто обмякла и стала зыбкой. Горят жилые кварталы, рушатся здания...

На Дар-горе я нашел армейских телефонистов. Они помогли мне связаться с начальником политотдела армии. К переправе не прорвался, прошу дать двух-трех бойцов из комендантского взвода.

– Ни одного человека дать не могу, пробивайся сам!.. – ответил начальник, и разговор прервался.

С почерневшего от дыма неба продолжают сыпаться бомбы. Все основные коммуникации города – водопровод, канализация, электросеть – выведены из строя.

В городе разрушены почти все крупные здания. Вся центральная часть объята пламенем невероятно больших масштабов. От большого перегрева воздуха и сотрясений поднялся небывалой силы ветер. Он удлиняет огневые крылья пожара, и теперь кажется – воспламеняется небо и все пространство до горизонта.

Вечером возле паромной переправы встретил заместителя начальника политотдела армии Алексея Дмитриевича Ступова. У него на груди значок депутата Верховного Совета РСФСР. Ступов помог протолкнуть полуторку на паром и тут же передал мне распоряжение члена Военного совета армии: я включен в оперативную группу штаба армии при корпусе народного ополчения.

– Мы оставляем тебя тут временно, дня на три, – пояснил Ступов и, помолчав, уточнил: – Потом явишься в отдел кадров за назначением...

Штаб корпуса народного ополчения находился в Комсомольском садике, рядом с обкомом партии.

– «На подступах к Сталинграду не прекращаются кровопролитные бои, – диктует телефонист сводку в редакцию областной газеты. – Противник, не считаясь с потерями, рвется в город. Но повсюду наталкивается на стойкое сопротивление. Мужественно сражаются зенитчики. Многие из них погибли в неравном единоборстве с вражеской авиацией и с танками. К позициям батарей полка ПВО прорвались немецкие танки. Свыше двадцати атак отбили зенитчики, не пропустив врага в город...»

Постепенно выясняется обстановка на подступах к тракторному заводу.

Во второй половине дня фашистские части появились в районе рабочего поселка Орловка, что в трех километрах севернее тракторного завода. Находившийся на танкодроме учебный батальон завязал с ними бой. Связной, присланный начальником штаба, просил поддержать истекающий кровью батальон. Командование корпуса народного ополчения отдало приказ своим частям выступить против прорвавшейся группировки немецко-фашистских войск в районе Орловки и Рынка.

Боевые позиции в районе самого тракторного завода занял истребительный батальон тракторозаводцев. Туда же выдвинулся батальон танковой бригады ополченцев. На заводе спешно сформированы вооруженные отряды – две тысячи бойцов. Это рабочие тракторного завода.

Из штаба фронта сообщили: на тракторозаводской участок фронта срочно выдвигаются из резерва командования танковая и стрелковая бригады.

Наступает ночь, но она не приносит ни прохлады, ни успокоения. Фашистская авиация продолжает бомбардировку города. В черном небе то и дело вспыхивают осветительные ракеты. Становится светло, как днем при ярком солнце. В развалинах копошатся женщины, старики.

Сколько горя и страданий принесла эта варварская бомбардировка! Сколько она унесла человеческих жизней, скольких оставила калеками, скольких сиротами!

Эту ночь я провел за веслами рыбацкой лодки: помогал спасательным дружинам переправлять за Волгу осиротевших детей, раненых, потерявших кров женщин и стариков. Кровавые мозоли заметил только на рассвете. Ладони вспухли, пальцы одеревенели, боялся, лишусь возможности держать оружие. Помогли санитары медпункта лодочной переправы: промыли раны раствором марганцовки, и все обошлось без осложнений.

...Три дня и три ночи идут упорные, непрерывные оборонительные бои на северных подступах к Сталинграду. Гитлеровцы захватили там господствующие высоты, с которых ведут обстрел города, рвутся к Мамаеву кургану.

Фашистская авиация засыпает город листовками, в которых враги силятся уверить защитников города, что сопротивление бесполезно и бессмысленно, что дни Сталинграда сочтены. В конце каждой листовки обычная фраза: «Лучше всего сдаться».

Как бы в ответ на это улицы и переулки перекрываются противотанковыми препятствиями. На площадях и пустырях роются окопы, устанавливаются железобетонные колпаки для пулеметных точек.

Истребительный батальон и танковая бригада СТЗ вместе с зенитчиками не дали противнику ворваться в район тракторного завода. На речке Сухая Мечетка наступление гитлеровцев остановлено. Попытка врага с ходу захватить Сталинград провалилась.

Утром 25 августа на особо угрожающих направлениях были поставлены замаскированные танки. Рабочие тракторного завода за одну ночь отремонтировали 60 танков и 45 тягачей. Такой высокой производительности труда в истории завода еще не было.

Рабочие завода «Баррикады» дали 100 пушек.

Перед тракторным заводом образовался первый городской участок фронта. Прочный и неприступный. В городе формировались новые рабочие отряды. Все, кто мог, брали в руки оружие.

Так час от часу возрастала боеспособность Сталинградского корпуса народного ополчения. Опаленные огнем бойцы и командиры этого корпуса в жестоких боях отстояли подступы к тракторному заводу, не пустили гитлеровцев к его станкам и агрегатам. Завод оказался на передней позиции вооруженной борьбы с захватчиками. Сражался с танками врага и продолжал безостановочно ковать оружие.

Три дня и три ночи – и каких, подумать только, люди дышали огнем, не видя неба и солнца! – оставили в моей памяти нетускнеющие отпечатки, будто это было только вчера и я еще продолжаю дышать гарью испепеленного города.

...Удивительное свойство памяти: она стремительно перекидывает тебя из настоящего в прошлое и возвращает обратно, словно для нее нет ни расстояний, ни барьеров времени – все сжато и уплотнено в одном мгновении.

И пока Митрофан, поглядывая на потолок, произносил несколько невнятных фраз, я уже успел не только вспомнить о тех днях Сталинграда, но и проверить себя: где, на каком участке обороны города мог встретиться с ним во второй раз. Кажется, нигде больше не встречался. Нигде... Тогда почему же он подослал ко мне двух вроде пьяных мужиков и женщину с грудным ребенком? Они требовали от меня признать его заслуги и просить у него прощения за какие-то обиды...

И вот он сам напоминает об этом:

– Обидели меня там... Обидели.

– Как и кто?

– Позвал друзей к Волге за водой. Новый ротный из батальона НКВД набросился на меня с кулаками, отобрал карабин и посадил в подвал тюрьмы. В каменный мешок закупорили. Две недели ждал допроса. Не дождался. Без суда и следствия послали на передовую искупать вину кровью, на верную смерть послали...

– На какой участок?

– Не помню. Но смерть миновала меня. Молитвы отвели ее. Был только контужен и отправлен за Волгу без сознания.

– А потом?

– Потом... Опять в маршевую роту, на усиление сибирской дивизии, которая подходила к Сталинграду.

– Это было девятнадцатого сентября, – подсказал я, как бы желая помочь ему уяснить, когда и с какой дивизией он мог принять активное участие в обороне Сталинграда.

– Не помню... Сознание гасло в те дни ежечасно...

А я снова вспомнил, как встречал свою родную 284‑ю дивизию, полки которой 19 сентября 1942 года, после доукомплектования, пешим маршем двигались к Сталинграду.