Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

2

28 января 1943 года, когда прозвучали последние выстрелы на Мамаевом кургане, кто-то из моих однополчан сказал:

– Город на Волге выстоял, пусть теперь город на Шпрее дрожит!..

То был переломный момент в ходе войны. С той поры все военные дороги вели нас в Берлин. Исход штурма столицы третьего рейха был, таким образом, предрешен в сражениях на Волге. А когда на Курской дуге загремело стократное Бородино, то гром боев, как гласила солдатская молва, докатился до стен рейхстага и на наших западных границах стали подниматься, будто разбуженные этим громом, полосатые пограничные столбы с гербом Советского Союза.

– Они поднимаются по ночам, как привидения. Днем их вновь роняют фашисты, но на следующую ночь они опять встают, – рассказывали наши солдаты.

Прошло немногим более года, и осенью сорок четвертого воинам, очистившим Белоруссию и Украину от оккупантов, представилась возможность проверить достоверность молвы об оживающих пограничных столбах.

В наш 220‑й гвардейский полк влилась группа призывников из Западной Украины и Западной Белоруссии. Среди них был Шота Платонович Тибуа, смуглый парень небольшого роста. Нос с горбинкой, глаза карие, с янтарным отливом. Его зачислили в четвертую роту.

– В оккупации был? – спросил его писарь роты.

– Не был, – ответил Тибуа.

– Откуда призван?

– Не призван, а сам прибыл. Сначала надо спросить, откуда родом, потом – откуда прибыл, – сделал он замечание писарю и, помолчав, ответил: – Я горный человек, война застала меня в Белоруссии, откуда и прибыл.

– Почему же говоришь, что в оккупации не был? – насторожился писарь.

– Ты плохо знаешь партизанскую клятву: мы не признавали оккупации, ходили по своей земле, жили по советским законам, потому и говорю – не был.

– Ладно, – согласился писарь. – А присягу давал?

– Пять раз! Сначала перед командиром отряда, потом еще четыре – перед гербом Советского Союза на пограничном столбе...

Писарь, улыбаясь, оглянулся, как бы ища свидетелей разговора.

– Не веришь? Сходи на Буг, там, недалеко от Бреста, ниже моста, найдешь два столба и прочитаешь: «Шота Тибуа». Это я гвоздем расписался. Было четыре таких столба, но осталось два...

– Где же остальные?

– Немцы сожгли. Мои столбы сожгли. Один раз из костра вытащил и поставил, а второй раз не успел: пуля ногу пробила...

В тот же час Шота Тибуа оказался в центре внимания гвардейцев четвертой роты. На него смотрели как на привидение, с которым была связана легенда о пограничных столбах. Онуфрий Логинов, которого в тот день перевели из пехотинцев в артиллерию, подарил ему гимнастерку отложным воротничком и фуражку с малиновым околышем... Хотя уже стояли холода, но Тибуа принял все это с радостью; вскоре появились у него и армейские брюки и сапоги. В общем, еще задолго до того, как на склад вещевого снабжения полка поступило обмундирование для нового пополнения, Шота Тибуа ходил в полной форме.

В середине января сорок пятого года, после прорыва немецкой обороны на Висле, четвертая рота шла в авангарде полка. Стремительным маневром наши войска обошли Варшаву и вышли на шоссе Варшава – Познань – Берлин. И тут Шота Тибуа сказал:

– Прямая дорога называется столбовой. Будем наступать дружно, и тогда эта дорога к победе будет самой короткой...

Рота двигалась на танках. Ветер наступления как бы окрылял Тибуа: горные люди, как птицы, не боятся высоты и любят быструю езду. Было холодно, но Тибуа надел на голову фуражку с красным околышем – подарок Логинова.

В бою за Познань спешившиеся стрелки, оставив танки перед взорванным мостом, бросились на ту сторону неглубокой речки и будто растворились в прибрежных перелесках. Но вот возле дороги у телеграфного столба замаячила фуражка с красным околышем. Прошло еще несколько минут, и там собралась почти вся рота. У ног Тибуа лежали два немецких пулемета. К ним прибавилось еще более десятка автоматов и карабинов. Очистив придорожные кусты и канавы от немецких пулеметчиков и фаустников, солдаты вернулись к взорванному мосту, чтобы помочь танкистам переправиться через речку.

– Вот она, наша столбовая дорога! – говорил Шота Тибуа, подтаскивая вместе с танкистами бревна под гусеницы танков.

Наступление продолжалось в нарастающем темпе. Передовые части далеко оторвались от основных сил и еще дальше от своих тылов. 220‑й гвардейский полк вместе с танкистами генерала Катукова был направлен в обход города и крепости Познань. Там завязались уже затяжные и жестокие уличные бои. Тибуа, которому не терпелось поскорее подойти к Одеру (а там ведь до Берлина рукой подать), готов был не есть и не пить, а все идти вперед, лишь бы не кончались боеприпасы и горючее для танков. И опять впереди маячила фуражка с красным околышем.

Обходный маневр уводил, однако, далеко в сторону от столбовой дороги. Замедлили ход и танки: горючее оказалось на исходе. Кроме того, на пути легла широкая водная преграда – Варта. Надо было с ходу форсировать ее и круто поворачивать на шоссе Познань – Кюстрин.

Пехотинцы, выбив немцев из небольшого поселка, остановились перед крутым изгибом реки. Было решено ждать ночи. Шота Тибуа, заменив раненого помощника командира взвода, предложил выдвинуться всем взводом вперед и, пока светло, провести рекогносцировку.

– Разведаем, какой берег на той стороне, а там будет видно...

Прошло не более двух часов, и с той стороны реки привели пленных – четырех солдат и одного офицера. Тотчас же был поднят весь батальон, и рота за ротой устремились на западный берег Варты. Солдаты шли след в след по заснеженным торосам, огибая полыньи и промоины, местами брели по наледи, не теряя ориентира, выставленного на той стороне. Ориентир был прост, но хорошо заметен даже ночью. На белом откосе берега, словно птица, распластавшая крылья, лежала солдатская шинель. Это разгоряченный Тибуа оставил ее на снегу.

Но не это удивило гвардейцев. След от шинели вел к немецким траншеям. И там, в первой же стрелковой ячейке, лежал разбитый немецкий станковый пулемет. Еще несколько шагов – и в блиндаже, дымившемся от взрыва гранаты, увидели восемь убитых и контуженых фольксштурмовцев, не успевших занять огневые позиции.

– Кто же это сумел так ловко расправиться с ними? – спросил я, встретив командира взвода.

– Сюда раньше всех проскочил мой помощник.

– Один?

– Да, Шота Тибуа отсюда прикрывал действия всего нашего взвода.

Вечером 27 января рота, в которой первым взводом теперь командовал Шота Платонович Тибуа, прорвалась к местечку Мензелинц – несколько домов и большой скотный двор. Это уже на бывшей границе Польши с Германией. Справа пролегала шоссейная дорога на Кюстрин, слева – сосновый бор с прямыми просеками и чистыми площадками на перекрестках. Здесь проходила мощная оборонительная полоса приодерского укрепленного района противника. Несколько домов и большой скотный двор были всего-навсего маскировкой опорного пункта.

Взвод Тибуа проник на скотный двор. Однако вместо коров там оказались минометы и ящики с минами. И много гитлеровцев. Действовать гранатами нельзя: бросишь одну гранату – и взорвутся тысячи мин. Быстро оценив обстановку, Тибуа скомандовал:

– Приготовить ножи и лопаты, у кого винтовки – примкнуть штыки!

Целую ночь шел бой за скотный двор. Лишь изредка потрескивали автоматные очереди и одиночные выстрелы винтовок то в подвалах, то на чердаке. К утру все стихло, и, когда рассвело, на полу, между ящиками боеприпасов и на площадках возле приготовленных к стрельбе минометов, валялось более десятка убитых солдат в мундирах со знаками немецких войск особого назначения. Сдавшиеся в плен двадцать восемь гитлеровцев с ужасом смотрели на невысокого кареглазого сержанта, державшего в руках винтовку с отомкнутым штыком. Это был командир взвода Шота Тибуа. Сколько продырявил он мундиров в эту ночь – никто не знает. Подсчитывать было некогда.

Очевидцы рассказывают, что перед выходом из местечка Бетча Шота Тибуа заметил полосатый столб с погнившим комлем. Столб лежал под обломками черепицы и досок. Это был пограничный знак с гербом Польши. Краски облезли, очертания герба почти стерлись. Тибуа остановил взвод, поднял столб, приказал прибить табличку и сам написал: «Польша»; столб поставили возле дороги. И гвардейцы роты вспомнили об оживающих пограничных столбах.

– Вот и Польшу очистили от оккупантов, – сказал Шота Платонович. – Теперь дальше пойдем по столбовой дороге, до самой победы.

И какая радость светилась в его карих, с отливом зерен спелой пшеницы, глазах! Он будто уже видел салют в честь нашей победы. Но не довелось ему участвовать в великом торжестве. Шота Тибуа погиб. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта 1945 года ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

3

Берлин появился на карте Европы позже Москвы почти на двести лет. В 1945 году, когда наши войска вышли на Одер, ему насчитывалось шестьсот тридцать восемь лет. Он возник из слияния двух поселений – Кельни и Берны в 1307 году и стал очагом многих военных пожаров в Европе. Отсюда взметнулось и пламя второй мировой войны.

Мы шли к стенам Берлина с жаждой справедливого возмездия. В страхе перед ним фашисты сопротивлялись с отчаянием обреченных. Предстояло жестокое сражение. Жестокое потому, что главари третьего рейха, видя неминуемую гибель, хотели всеми силами продлить дни своего существования.

– С мертвых не спрашивают даже за гибель своих соотечественников, – сказал немного позже, перед тем как пустить себе пулю в лоб, генерал Ганс Кребс, начальник генерального штаба сухопутных войск Германии.

Они хладнокровно планировали сражение за Берлин как самое кровопролитное за всю историю второй мировой войны. «Зона гибели миллионов» – так было названо ими пространство от Одера до стен немецкой столицы, а сам Берлин – «вулканом огня». Три оборонительных обвода с тремя промежуточными позициями опоясывали его. Дзоты, доты со скорострельными пулеметами и автоматическими пушками оседлали все возвышенности и перекрестки дорог. Картофельные поля и пашни густо засевались противопехотными и противотанковыми минами. Перелески и сады опутывались колючей проволокой с взрывающимися «сюрпризами». Мосты и виадуки начинялись сатанинской силой тротила. Под асфальтовую корку дорог и площадей прятали фугасы. Каждый квадратный метр на всем пространстве от Зееловских высот до Тиргартена таил в себе смерть. В узлы обороны были превращены все города, села и даже дачные поселки, лежащие на пути к Берлину. Каменные особняки, точно крепостные форты, стали гарнизонами пулеметчиков и стрелков. На балконах, чердаках и в подвалах свили себе гнезда «рыцари Гитлера» – фольксштурмовцы, вооруженные фаустпатронами. Фаустпатрон, выкрашенный в белесый цвет, напоминал человеческий череп, насаженный на метровую трубу. Он пробивал броню танка с расстояния шестидесяти – семидесяти метров. Гитлер делал большую ставку на фаустников. Они поджигали танки из-за угла. От удара фаустпатрона танк моментально терял управление, и танкисты сгорали в машине заживо.

Чтобы прорваться к Берлину, нужно было преодолеть зону сильных укреплений глубиною более семидесяти километров, форсировать три реки – Нейсе, Даме, Шпрее – и десятки каналов, бесчисленное количество рвов, оврагов и долин, которые от весеннего половодья превратились в сплошные озера.

В заключительном сражении советскому солдату выпало пройти огонь, воду и медные трубы. В трубах – подземных коммуникациях Берлина – пришлось также вести бой.

Мы знали, что нас ожидало, и были ко всему готовы.

Наше наступление через Зееловские высоты к Берлину шло под прикрытием огня из сорока двух тысяч орудий и минометов. И «зона смерти» была преодолена за четверо суток.

220-й гвардейский полк, в котором я был тогда заместителем командира по политчасти и заменил выбывшего из строя командира полка, шел в авангарде 8‑й гвардейской армии, действовавшей в направлении главного удара Первого Белорусского фронта.

Между окружной берлинской автострадой и Мюнхенбергом мы освободили лагерь военнопленных. Возник стихийный митинг. Меня подняли на башню танка. Но не успел я сказать первое слово, как послышался непонятный крик. Кричала русская женщина, пленница. Боясь, что она может опоздать отблагодарить нас за свое освобождение, женщина бросилась к нам и с криком бежала через всю площадь. На ее пути лежал большой клубок ржавой колючей проволоки. Ничего не видя от счастья, она налетела на него и застряла. Я спрыгнул с башни танка и помог ей выбраться. Она молча посмотрела на меня, затем расстегнула телогрейку, достала узелок, развязала его, и у нее на ладони оказалась горсть земли. Взяла щепотку и стала посыпать свои кровоточащие раны.

– Что вы делаете? – закричал подбежавший сюда врач полка. – Гангрена!

Она взглянула на него уже улыбающимися глазами и сказала:

– Не волнуйтесь. Я три года лечу свои раны этой земелькой. Она у меня целительная, смоленская...

После этого уже не было нужды в речах. Русская земля-исцелительница! Мы пришли сюда, к Берлину, чтобы больше никто никогда не топтал погаными сапогами нашу святую землю.

И вот он, Берлин, вулкан огня, откуда взметнулось зловещее пламя второй мировой войны. Мы увидели его вечером 21 апреля. Огромное плато развалин. Широкая долина Шпрее от края и до края заполнена дымящимися нагромождениями. Где-то в центре вздымались желтые столбы огня и кирпичной пыли... С неба валились хлопья сажи и копоти – черный снегопад. Земля, деревья, скверы – кругом черным-черно. Весна, но зелени почти не видно, лишь кое-где светлели бледной бирюзой узкие полянки. Здесь было что-то вроде землетрясения. Оно длилось почти сорок дней и ночей: с начала марта и до момента нашего наступления с одерского плацдарма сюда ежедневно вываливали свой груз две тысячи американских и английских бомбардировщиков. Однако бомбами не берут города, ими только разрушают их. Разрушенный город сам собой превращается в сплошные баррикады. В нем легче обороняться. А наступать?.. Попробуй разберись в руинах незнакомого города – где оборонительный рубеж, где просто глыбы рваных стен, лежащих вдоль и поперек улиц. Кому помогали на этом этапе войны американские бомбардировщики – пусть решают военные историки, а нам, солдатам, подошедшим к Берлину, сразу стало ясно, что предстоят грозные и кровопролитные схватки.

Если бы не обнаружились эти неожиданные трудности, подготовка к штурму Берлина шла бы своим чередом, по плану. А планом было предусмотрено, что форсирование Шпрее и штурм Берлина начнутся после перегруппировки войск, после того, как подтянутся понтонные бригады, артиллерия и отставшие части. Этому плану суждено было остаться на бумаге...

Едва сгустились вечерние сумерки, полки и батальоны приступили к форсированию Шпрее. Пока инициатива в руках, ждать нельзя. Таков закон в бою. И надо прямо признать, что успех форсирования Шпрее и начало штурма Берлина определили не столько оперативно-тактические планы штабов, сколько боевой порыв войск, отказавшихся от передышки. На войне опасности не ждут: это изнуряет бойцов больше, чем встреча с самой опасностью.

Я переправлялся через Шпрее с четвертой ротой второго батальона. С той самой ротой, в список которой был зачислен посмертно Герой Советского Союза Шота Тибуа. Переправлялись мы ночью на обыкновенных прогулочных лодках, приведенных разведчиками с той стороны. Плыли в кромешной мгле по широкому плесу. Автоматы, гранаты наготове. Лодки ткнулись в берег, и всех как ветром снесло – вперед! К утру мы уже были в кварталах Адлерсгофа. Это юго-восточный район Берлина, где был расположен аэропорт военно-транспортной авиации Иоганнистраль.

Берлин... На топографических картах он напоминает панцирь черепахи – желтоватые квадраты кварталов срослись в большой щит с зазубренными краями. Куда ни сунься – попадешь под фланговый огонь. Синие извилистые линии, словно набухшие вены, разделяют город на несколько частей. Это каналы и отводные рукава Шпрее. В центре – зеленое пятно – Тиргартен, рядом, в глубоком подземелье имперской канцелярии, укрывался Гитлер. Туда стремились прорваться вместе с танкистами Богданова войска армии Берзарина, наступавшие с востока. Справа от них шли войска Кузнецова. Это, так сказать, правое крыло Первого Белорусского фронта. С юга и юго-востока к центру Берлина прорывались силы левого крыла фронта, в их числе танкисты-гвардейцы генерала Катукова и гвардейские полки армии Чуйкова. К этому крылу присоединились танковые части генерала Рыбалко, представлявшие войска Первого Украинского фронта. Продвигались к Берлину с северо-запада и войска Второго Белорусского фронта, которые вел по сложному обходному пути маршал Рокоссовский.

Так выглядел Берлин на карте. Так располагались войска трех фронтов по сводке, которая была получена утром 22 апреля.

В этот день мы уже начали штурмовать юго-восточный район Берлина. Здесь особенно усердно поработали американские бомбардировщики. Не осталось никаких признаков. кварталов, что были обозначены на карте. Сплошные развалины, не за что зацепиться глазу, некуда шагнуть, как в тайге после бурелома, и каждая глыба с рваной арматурой огрызается пулеметными очередями. Но наши войска, в частности полки 8‑й гвардейской армии, навязали противнику такую тактику боя, какой он не ожидал. У нас теперь не было ни взводов, ни рот. Они числились только на бумаге, а бой вели мелкие штурмовые группы и штурмовые отряды. Вместо атакующих цепей, против которых противник приготовил массированный огонь, действовали одиночки, знающие общую задачу и хорошо владеющие своим оружием. За плечами каждого нашего бойца был большой опыт уличных боев. К штурму Берлина мы начали готовиться еще под Москвой в сорок первом, на улицах Сталинграда в сорок втором, в руинах Запорожья в сорок третьем, затем проверили свою готовность в сорок пятом при штурме Познанской и Кюстринской крепостей.

4

Воины, мастера уличных боев, встают перед моими глазами, когда речь идет о штурме Берлина.

В начале сражения на улицах немецкой столицы комсорг полка, сибиряк, мой земляк, Леонид Ладыженко после гибели Онуфрия Логинова попросил меня закрепить его за разведкой.

– Разведка всегда впереди. Хочу раньше других отомстить фашистам за смерть друга.

Прошло двое суток, и комсорг привел трех «языков» в офицерских погонах. А в ночь на 25 апреля увлек за собой первый штурмовой отряд и без единого выстрела прорвался к южной окраине аэродрома Темпельхоф.

Утром 25 апреля 1945 года полк выдвинулся к аэродрому Темпельхоф. Правее накапливались главные силы дивизии: одним полком такое огромное поле не взять. В полк прибыл заместитель командира дивизии Михаил Захарович Мусатов, которого я знал с первых дней войны: по поручению штаба СибВО он инспектировал комсомольский батальон перед отправкой на фронт – поставил хорошую оценку по огневой и физической подготовке. И теперь помнит, какие были орлы в том батальоне – степняки, «глаз зоркий, и сил у каждого с избытком».

Пока Михаил Захарович уточнял обстановку по карте и на местности, я вместе с Ладыженко взял группу автоматчиков из резервной роты и решил добраться до железнодорожного полотна, что огибает аэродром с южной стороны. Ползем между рельсов, Ладыженко впереди. Руки у меня заняты: в правой – автомат, в левой – ракетница. Когда в воздухе появится девятка наших штурмовиков, взаимодействующая с полком, я должен красной ракетой указать летчикам направление атаки. Задача нетрудная, однако противнику удалось заметить продвижение нашей группы, и дело усложнилось.

Пулеметные очереди хлещут по рельсам. Сталь сухо звякает, грозно предостерегая: не поднимайся, над тобой пули.

Добравшись до стрелочного поста, мы стремительным броском перемахиваем через развалины моста и закрепляемся на бугре. Перед глазами взлетное поле. Кругом пальба, взрывы... Центр аэродрома не тронут. Немцы берегут его для взлета, наши артиллеристы – для посадки самолетов. Аэродром надо немедленно захватить: здесь стоят, как показали пленные, самолеты начальника генштаба Кребса и бронированный «юнкерс» Гитлера. Я не верил этому, но когда допросил помощника коменданта аэродрома, которого взяли в плен на рассвете, то еще раз услышал:

– Да, здесь есть один самолет фюрера. Он стоит в полной готовности для взлета.

– Неужели он уйдет от нас? – допытывался Ладыженко. – Может, он уже к самолету подходит...

Я вдруг поверил, что именно сейчас, сию минуту Гитлер спешит к своему самолету...

Над головой загудели моторы девятки штурмовиков. Они шли так низко, что я не успел указать ракетой направление атаки. Немецкие зенитки открыли огонь. Но что это? Один из штурмовиков стреляет по зенитчикам, а другие, не разворачивая своих машин на штурмовку целей, идут на посадку прямо в центр поля. Они, вероятно, считают, что мы уже захватили аэродром, и потому так смело приземляются. Что делать?

В эту минуту к нам пробрался подполковник Мусатов.

А на аэродроме началось что-то невероятное. Вдоль бетонированных взлетных полос понеслись наши танки, да на такой скорости, словно им пришла пора подниматься в воздух. Девятка штурмовиков, приземлившись, вступила в наземный бой, открыв огонь из пулеметов и пушек по крышам ангаров, где засели фашистские пулеметчики.

Мусатов спокойно наблюдал за происходящим: наши отряды действуют скрытно; мелкие штурмовые группы оттесняют немецкую охрану от главного здания. Один танк с десятком автоматчиков слишком отклонился влево, и Мусатов подал ему команду по рации:

– Соловьев, Соловьев, держись правей!..

Схватка кончилась так же неожиданно и быстро, как и началась: гарнизон аэродрома капитулировал.

– Вот уж действительно огнем и колесами, винтом и гусеницами помогают пехотинцам все рода войск! – сказал Мусатов, когда мы вошли на площадку аэродрома.

На утро 26 апреля было назначено начало штурма центральных районов Берлина.

Нашему полку придали еще один батальон танков. Ночью мы должны провести разведку боем. Фашисты вдруг стали сопротивляться с возрастающим упорством, в плен не сдаются и не отступают. Почему это случилось? Что произошло? Ответить на эти вопросы помог немецкий чиновник главного телеграфа, которого привели разведчики.

– Советские войска уже окружили Берлин, – сказал он. – Огненное кольцо замкнулось, отходить некуда, ворота на запад закрыты. Теперь у нас осталась единственная надежда на спасение: задержать русских на оборонительном поясе центральной части Берлина, сражаться на этом рубеже до последнего патрона и ждать чуда, которое должно обязательно свершиться. Сам фюрер ждет его, он не покинул Берлин. Вам не прорвать этот пояс...

– Ну что ж, посмотрим, – ответил на это Мусатов.

Ровно в двенадцать часов ночи начался штурм. Танки с полного хода таранным ударом врываются во двор огромного, на целый квартал, дома, обороняемого фашистами. В пролом устремляются мелкие штурмовые группы. Увлеченные успехом, гвардейцы таким же приемом овладевают еще одним кварталом.

Рядом со мной Ладыженко. Проскакиваем с ним в горловину прорыва вслед за танками, не пригибаясь: в темноте противник не может вести прицельного огня.

Во дворе шестиэтажного дома мы догоняем танк. Слышится голос старшины группы обеспечения:

– Здесь будет пункт боепитания.

– Товарищ старшина, пяток гранат можно? – просит его Ладыженко.

– Пяток многовато, товарищ комсорг. Экономить надо.

Старшина сует ему в руки две гранаты.

– И только?

– Больше не могу.

Бежим по лестнице. Под ноги попадает что-то мягкое. Вбежав в комнату, я снова чуть не упал. На полу вражеские трупы. Это работа Файзулина. Здоровенный черноусый гвардеец Файзула Файзулин, опередив нас, уложил тут нескольких фашистов.

Помню его робким новобранцем. Прибыл он с молодым пополнением осенью сорок второго года к переправе через Волгу. Перед глазами горящий город, на воде рвутся мины и снаряды. Перед тем как стать на паром, Файвулин начал что-то шептать про себя: он, видно, считал, что делает последний шаг в своей жизни. Но не зря говорят, в бою надо привыкнуть к огню, тогда и робость забывается. И вот он закалился, окреп, и сейчас в полку нет более отважного автоматчика, чем Файзула Файзулин.

Апрельская ночь коротка. Начинается рассвет. Наши отряды прорвались через узкую горловину; противник пытается ликвидировать этот прорыв.

Появился Мусатов. С ним разведчик из дивизии – Виктор Лисицын, высокий белокурый капитан. Наша позиция Мусатову понравилась: из окна комнаты просматривается весь переулок и часть широкой улицы, что наискось пересекает сереющие вдали развалины. Но я чувствую, что Мусатов все же встревожен: полк слишком оторвался от главных сил дивизии. Часика через два противник, опомнившись, попытается уничтожить нас, Правда, это не так-то легко сделать. На блокирование полка потребуется по крайней мере дивизия.

Пытаемся связаться по радио сначала со штабом полка, который остался на прежнем месте, затем со штабом дивизии. Но передать обстановку не удается: в эфире тесно, полков в Берлине не один и не два, и все работают на одной, полковой, волне.

Часа через два радист все же поймал позывные командира нашей дивизии и вступил в связь. В наушниках рации послышался голос командующего армией:

– Молодцы!

Чуйков одобряет действия наших штурмовых отрядов и дает понять, что атака дивизии по расширению прорыва отменяется: надо ждать «большой зорьки» – всеобщего штурма.

К полудню обстановка осложнилась: противник навалился пехотным полком на штурмовые отряды второго батальона. Мы заняли угловую комнату на втором этаже каменного дома в узком переулке.

Взрыв – и красная кирпичная пыль заволокла окно.

Постепенно из рассеивающейся мглы вырастает, как вырубленный из красного камня, Мусатов. Он стоит у рации, приготовившись что-то сказать в микрофон.

– Как дела в «доме отдыха» ? – спрашивает его Чуйков.

Командующий, вероятно, чувствует, что нам становится час от часу тяжелее. Пришлось отбиваться огнем автоматов и гранатами от немцев, окруживших дом. Противнику удалось расчленить второй и третий отряды – полк рассыпался на несколько самостоятельных. гарнизонов. Немцы решили уничтожить нас по частям.

– Держитесь! – поддерживает нас Чуйков. – Сейчас поможем солистами с участием «Раисы». Держитесь!..

На лестнице топот сапог. Володя Рябов и я выскакиваем из комнаты и видим: по коридору бежит вереница немцев в черных мундирах. Гестаповцы! Они сидели на той стороне переулка, напротив нас, за стеной разрушенного четырехэтажного дома. Стена рухнула на наших глазах. Ища новое укрытие, фашисты бросились в этот дом, не подозревая, что здесь находится командный пункт нашего полка.

Писарь штаба полка Володя Рябов встает на колено и выпускает длинную очередь из автомата вдоль коридора. Кинувшись занять позицию на лестничной площадке, я сталкиваюсь лицом к лицу с фашистским офицером. Он ловко вышибает у меня из рук автомат и головой ударяет в живот.

– Держись! – падая, кричу я Рябову.

Тот выпускает последние патроны из диска автомата. На лестнице свалка.

– Гранату! – кричит кто-то сверху.

Рябов швыряет гранату, и фашисты катятся вниз по лестнице. Снизу напирает новая группа гитлеровцев. Их надо остановить, но у Рябова не осталось ни одного патрона в автомате, ни одной гранаты. Мой автомат отлетел в сторону.

Вероятно, поняв, почему я не стреляю, Рябов переползает от лестничной площадки к порогу, подбирает мой автомат и передает его мне.

Распахивается дверь. Это Мусатов. Кончив разговор с командующим, он бросился к месту схватки.

С верхнего этажа сбегает лейтенант Ладыженко. Он помогает мне огнем остановить гитлеровцев. Вдруг из глубины коридора пролетает граната с длинной рукояткой: Взрывная волна срывает с головы Ладыженко каску. Потеряв равновесие, он кружит на месте, бросается к лестничной площадке и падает. Оттуда же, из коридора, начинает строчить автомат. Пули долбят стену над головой. Фашистский автоматчик занял где-то выгодную позицию. Но где – попробуй разгадать. Бой внутри здания – сложное дело... Тут любой темный угол, перегородка, кухонная ниша могут стать выгодной позицией. Темно, почти все окна замурованы.

Издали донесся раскатистый залп артиллерии. Частые взрывы снарядов «катюши» пришлись как раз по скоплению противника.

– Эх, наддай, тяпни еще, милая! – восклицает Мусатов. Рядом с ним Ладыженко. Он почти не слышит: взрыв гранаты оглушил его, но он явно восторгается удачным залпом «катюши». Странно видеть восторг человека, лицо которого залито кровью.

Артиллерия главных сил армии все усиливает и усиливает огонь. Она окаймляет границы осажденного гарнизона сплошными взрывами снарядов, и подход свежих сил противника, стремящегося уничтожить наш полк, прекращается.

Под ногами ощущаются толчки. Земля вздрагивает, а склоны берлинского неба со всех сторон багровеют. Занялась заря. К нам идет подкрепление.