Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

4

Незабвенный художник слова Михаил Пришвин назвал лесные озера глазами земли. Такие глаза есть и в Кулундинской степи. Здесь перед селом Новые Ключи голубеют два озера. Симметрично расположенные по обе стороны узкой гривы, напоминающей переносье, они действительно похожи на глаза какого-то великана, упавшего навзничь среди степи; он смотрит в небо не моргая. Один «глаз» – пресноводное озеро – закрывается на зиму снегом и льдом, а второй – соленое озеро – в морозные дни лишь только туманится, но не замерзает.

Сюда в летнюю пору приезжает много туристов из разных городов страны. Горько-соленое, или, как говорят местные жители, «селитренное», озеро круглое, около трех километров в диаметре. Грязи и вода в нем помогают бороться с таким недугом, как ревматизм. Рядом, буквально в ста метрах, за перешейком раскинулось другое, пресноводное озеро, глубокое, с холодными ключами на дне. Искупаешься в соленом, наберешься соли так, что кожа белая, – беги в пресное, ныряй, отмывайся. Несколько таких сеансов – и, как утверждают сами лечащиеся, наступает облегчение. Вот почему год от года количество туристов все увеличивается. Даже в нынешнее лето я встретил здесь больных из Барнаула, Челябинска и Ленинграда.

Глаза Кулунды... Возле них раскинулись поля колхоза «Путь Ленина». Всего земли в этом колхозе 8000 гектаров. В нынешнем году пахотная земля распределена так: под пшеницу – 3500 га, под многолетние травы – 1000 га, под пары – 1000 га, под ячмень – 500 га, под кукурузу – 50 га. На остальной площади – сенокосные угодья и выпасы: в колхозе – 488 коров, 4000 овец, 103 лошади. Несколько лет назад колхоз приобрел 35 тракторов, 20 комбайнов, из них 6 самоходных, 20 автомашин.

В селе 200 дворов. Кроме того, в Новоключевский колхоз входят два близлежащих поселка, по 40 дворов каждый. Колхозников – 750 человек, из них трудоспособных – 350, пенсионеров – 120...

Эти цифры я списал из блокнота председателя колхоза Федора Яковлевича Никулина еще неделю назад на заседании исполкома райсовета. Туда он приезжал с отчетом о ходе заготовки кормов и, отчитавшись, дал мне полистать свой блокнот, затем сказал:

– Приезжай в Новые Ключи, изведаешь вкус наших овощей. Если понравятся, запасем для тебя на семена кадушечки две квашеной капусты.

– Приеду на уборку пшенной каши, когда созреет просо, – в тон ему ответил я.

Мы знали друг друга с довоенных лет. Перед войной Федор Яковлевич руководил районной школой подготовки колхозных кадров – трактористов, полеводов, – и мне часто приходилось сталкиваться с ним, когда дело касалось оценки способностей молодых специалистов. Нередко мы расходились злыми и, казалось, непримиримыми противниками, но на фронт пошли вместе, забыв прежние столкновения. С фронта его отозвали в конце сорок четвертого года как специалиста сельского хозяйства, и по рекомендации райкома партии он был избран председателем колхоза «Путь Ленина», который теперь укрупнился, объединив земли еще четырех маломощных колхозов. В хозяйстве 35 тракторов и 20 комбайнов – столько было перед войной в Новосельской МТС на все 16 колхозов! Но, по всему видно, Федор Яковлевич не оробел перед такой махиной, руководит с предвидением: 1000 гектаров земли под парами гарантируют урожайность зерновых на этой площади в будущем году; 1000 гектаров многолетних трав – это лечение почвы от ожогов травяным пластырем... И цифры дал списать, надо думать, не случайно.

В самом деле, вот уже который день они будто распирают корочки моего блокнота. В чем дело? Хотел обменяться мнениями по этим записям с Екатериной Ивановной, но воздержался. Нет, думаю, сам доберусь до сути.

Искупавшись в соленом и пресном озерах, я сказал Екатерине Ивановне, что хочу повидаться с Федором Яковлевичем Никулиным и остаться у него денька на два.

– Оставайся, – ответила она, – только один. Наташу и Максима я увезу с собой в мое родное село Чигиринку.

Уже из кабины своей «Волги» Екатерина Ивановна сказала, что Федор Яковлевич вдумчивый, осмотрительный руководитель, но с некоторыми странностями: года три назад, выступая перед собранием колхозников с планом на текущий год, внес предложение – сократить наполовину денежную оплату председателю колхоза. Когда его спросили, почему он выступает против себя, он ответил: «Кто вам сказал, что против себя? Я выступаю за усиление экономики колхоза, членом которого состою».

И вот я уже у него в кабинете. Он ведет длинный разговор по телефону с кем-то из районного производственного управления по поводу каких-то новых форм учета и отчетности о заготовке кормов.

– Новая форма сводок не прибавит нам ни центнера сена, ни килограмма силоса...

Когда закончился разговор, я, глядя на списанные из его блокнота цифры, сказал:

– Здесь не помечено, сколько колхозников из общего числа трудоспособных работает непосредственно в поле и на фермах.

Федор Яковлевич, прищурясь, посмотрел на меня сквозь стекла очков в роговой оправе, приблизился ко мне вплотную:

– Ага, значит, научился читать цифры и угадывать, что спрятано за ними?

– Вроде «один с сошкой, семеро с ложкой». Хотелось бы узнать, сколько с сошкой?

– Есть у меня и такая цифра. Днем и ночью помню ее. С марта месяца шестьдесят пятого начинает чуть возрастать.

– А все же?

– С девяноста двух выросла на сегодняшний день до ста семнадцати. Это непростой вопрос. – Федор Яковлевич вздохнул. – Прибавится один работающий на колхозном поле – и у меня на душе праздник. Большой праздник.

Завечерело. В открытые окна кабинета повеяло прохладой. В селе замычали коровы, телята. Больше телят. Они уже знают свои дворы. Пришли с выпаса – и по домам, там их ждут хозяйки, успевшие за день накопить целые ведра кухонных отходов.

Заскрипели журавли и воротки над колодцами. От пресного озера потянулись вереницы женщин и мужчин с коромыслами, с бочками на колясках. Началась поливка огородов. Словом, село в вечернюю пору вовсе не похоже на дневное. Под покровом сумерек в нем будто оживает какая-то вторая сила, которая не поддается измерению и проявляет себя стихийно, без команд и распоряжений из правления колхоза.

Остановившись перед открытым окном, Федор Яковлевич задумчиво сказал:

– Село большое, двести дворов, а на общественном производстве работают только сто семнадцать человек.

– Что же делают остальные? – спросил я.

Федор Яковлевич открыл свой блокнот. И снова цифры, цифры. И удивительно: 124 двора Новых Ключей как бы отключены от непосредственного процесса колхозного производства. В них живут главы или члены семей, занятые на счетной, писарской, учетной, торговой и прочей канцелярской работе.

Утром в правлении колхоза меня оглушил непонятный шум человеческих голосов, шелест бумаг, треск машинки и косточек на бухгалтерских счетах. Полтора десятка людей готовили какие-то сводки, диктовали друг другу цифры, сверяли, переписывали, подбивали итоги и один за другим вставали в очередь к телефону, чтоб передать эти сведения в район – срочно, обязательно, безотлагательно.

На столе председателя целая пачка пакетов и телефонограмм. Директивы, постановления, вызовы, напоминания, с входящими и исходящими номерами, по каждому из которых надо готовить сведения, представить доклад или развернутую информацию. Даже районное бюро техинвентаризации и районная контора рыбнадзора адресовали свои бумаги председателю колхоза с предупреждением о личной ответственности. Федор Яковлевич, просматривая эти бумаги, делал пометки, кому передать для исполнения или в подшивку.

– Это, надо полагать, недельная норма? – спросил я.

– К сожалению, поток бумаг у нас ежедневный, так сказать, цикличный, без выходных дней, – последовал ответ.

Кто-то из присутствующих здесь дополнил:

– Высшее достижение: бюрократизма – дело стоит, а бумаги движутся.

– Одних подшивальщиков бумаг целый штат, – продолжал Федор Яковлевич. – В районе, кажется, около пятидесяти райотделов, и почти все пишут. – Он посмотрел мне в лицо озабоченным взглядом. Отсюда, из конторы колхоза, ему видны не только колхозные дворы. Его глазами, глазами председателя Новоключевского колхоза «Путь Ленина», надо бы посмотреть на штаты многих и многих отделов районного масштаба.

Уезжая из Новых Ключей, я снова остановился у двух соседствующих озер – соленого и пресного. На этот раз в них так отражалось небо, что глубина воды мне показалась неизмеримой, даже жутковато стало. Глаза Кулунды. Глядя в них, я думал о заботах Федора Яковлевича Никулина. На общем фоне засушливой Кулунды поля Новоключевской зоны напоминают зеленый островок плодородия. Здесь сохранились полезащитные полосы, перелески, что позволяет верить – колхоз не останется без хлеба и поголовье скота не сократится. Везде бы так оградить почвы от ветровой эрозии!

5

По подсказке Екатерины Ивановны я направился в Урлютюпский район. Там, в зерновом совхозе, в бригаде трактористов третьего отделения, я должен был повидать сына и дочь бывшего помкомвзвода ПТР сержанта Василия Чирухина, погибшего в большой излучине Дона перед хутором Володинским. Должен потому, что накануне того рокового для него боя мы дали друг другу слово: если кто из нас останется жив и вернется домой, то непременно навестит родных друга. Мы обменялись крохотными записками, которые запрятали под корочки обложек партбилетов, указав адреса близких родственников. В своей записке Василий подчеркнул два имени – Петя и Таня. Это его дети.

Он был парторгом роты. Среди сержантов батальона самый старший по возрасту – 27 лет, – и называли его «многодетным отцом».

Фамилия Чирухин – от слова «чирок» – не подходила ему. В самом деле, чирками называется мелкая порода диких уток; самцы пером и раскраской рядятся под крякового селезня, но сами-то чуть больше скворцов, маковая дробинка бекасинника валит их замертво. А Василия Чирухина, как мне казалось, и снарядом не свалишь. Здоровенный, просмоленный солнцем и морозами шестипудовый детина. Таких обычно называют «ломовик»: сколько ни наваливай – потянет и со своей дороги не свернет.

– Вся порода Чирухиных такая: ворота и двери могём на себе вынести, если кто в доме до гнева доведет, – напоминал он о своей родне, когда кто-либо из друзей пытался перечить ему.

Тяжелые и длинные бронебойки Василий Чирухин носил, как пустотелые жердинки, порой по две, да еще приговаривал: «Был бы харч, а силы хватит».

Обмениваясь с ним адресами родных, я был уверен, что его не возьмет ни пуля, ни снаряд и не мне, а ему придется выполнить горькую, но святую обязанность – навестить моих родных...

Позиция для противотанковой засады взводу бронебойщиков была указана на косогоре в бахчах, невдалеке от моста через небольшую речушку с обрывистыми берегами: если танки прорвутся через окопы боевого охранения, то устремятся сюда, к мосту, и подставят свои бока под прицельные выстрелы ПТР. Но получилось не так. После бомбежки и обстрела танки смяли боевое охранение и рванулись вдоль косогора. Пока бронебойщики повернули свои длинные ружья и приноровили их к прицельной стрельбе, бахчи покрыла черная мгла поднятой гусеницами пыли. Во взводе были противотанковые гранаты и бутылки с горючей смесью, однако никто из нас, находившихся на позициях противотанковой батареи на противоположном берегу реки, не заметил ни одного удачного броска. Только одна бутылка взметнула языки пламени над моторной группой танка, но тот не остановился. Лишь залпы батареи и подоспевшая сюда пятерка штурмовиков Ил-2 вынудили немецких танкистов отказаться от попытки ворваться в хутор Володинский с ходу.

После отражения атаки я побывал на тех бахчах... Отпечатки гусениц танков – кровавые следы злого железа. Мясистые тыквы, спелые арбузы, дыни смяты, раздавлены и смешаны с землей. Знойное августовское солнце показалось мне тоже дыней, подброшенной на розовые перины небосклона. Огромного, ставшего удивительно широким в плечах Василия Чирухина мы подняли возле размятой ячейки ПТР. Он лежал припечатанный к земле разворотом гусеницы. Партбилет с адресом моих родителей нашли у него под стелькой сапога. Почему он там спрятал свой партийный документ – трудно сказать, вероятно, считал, что ноги на дне окопа в большей безопасности, чем грудь за бруствером.

Тогда же, вслед за извещением о гибели сержанта Василия Чирухина, я послал письмо его родственникам, но ответа не получил. После войны дважды запрашивал райвоенкомат, где находятся его дети – Петя и Таня. Мне ответили, что адрес не изменился. Новые попытки установить с ними переписку не дали результата. И вот уточнение: они работают в Урлютюпском зерновом совхозе в тракторной бригаде третьего отделения. И я мчусь туда. Своих сына и дочь не взял – Екатерина Ивановна не посоветовала по каким-то своим соображениям, и шофер поддержал ее:

– Не стоит рисковать, дорога дальняя, ночевать придется в окружении тарбаганов, сусликов и всякой кусачей степной твари...

И теперь, находясь в пути, я доволен, что сын и дочь избавлены от нестерпимого зноя и полынной горечи степных трав, в том числе перехватывающих горло пушинок тырсы – степного ковыля. К тому же едва мы проскочили солончаковую равнину, как в радиаторе закипела вода. Пришлось остановиться. Оказалось, что соты радиатора забиты степной «паргой» с пылью. Вентилятор крутился бесполезно, доступ воздуха в соты перекрыт, охлаждение воды прекратилось. Часа два ковырялись, выскребая из радиаторной сетки эту клейкую и въедливую «паргу» – ковыльный пух с пылью и колючками.

Вода все-таки выкипела. Едем с тревогой – вот-вот запахнет плавленым металлом... Наконец-то показались крыши степного поселка. Остановились, чтоб остудить двигатель, и снова тронулись. Степь обманчива: казалось, поселок вот он, рукой подать, но не тут-то было, еще раз остановились. Теперь нам уже видны новые домики под черепичными крышами. Манят к себе красноватые блики закатного солнца на стеклах окон. Поселок спланирован солидно – два ряда домов выстроились, как на парадном смотре, в линейку.

– Третье отделение, – сказал шофер.

– Слава богу, – вырвалось у меня.

– Не спешите славить его, похоже, к здешним местам он не очень милостив...

Останавливаемся перед окнами крайнего дома. Шофер открывает багажник, добывает резиновое ведро, сделанное из автомобильной камеры. Я направляюсь в первый дом. Стучу в двери раз, другой. Никто не отзывается. Перехожу к соседнему, с верандой под стеклом. Двери открыты. Переступаю запыленный порог. На кухне плита, стол, шкаф. В столовой большой стол, две скамейки, четыре табуретки. Справа спальня с двумя кроватями под матрацами, набитыми соломой. Слева кабинет или детская комната. На подоконниках горшочки с землей, в них желтеют стебли каких-то домашних цветов. И все в этом доме покрыто толстым слоем пыли. Как видно, не один день, не одну неделю гулял по этим пустым комнатам степной ветер. Пустынно и жутковато, даже следов мышей не видно. Мыши не живут там, где голодно.

Заглядываю в третий дом, четвертый, пятый... То же самое – пустота. Параллельно со мной передвигается из дома в дом по той стороне улицы шофер. Он разводит руками:

– Ни души. Черная буря вымела отсюда людей.

– Неужели никого не найдем?

– Поищем, но сначала надо газик напоить.

Остановились возле колодца, посередине широкой и прямой, как проспект, улицы. На цепи – окованная полосовым железом бадейка. Спускаем ее на всю цепь. Бадейка наткнулась на что-то мягкое, но всплеска воды не слышно. Вытягиваем. Смотрим в бадейку. Две огромные пучеглазые жабы изготовились к прыжку с прицелом в мое потное лицо – им нужна влага. Я отпрянул от колодца как ошпаренный.

Навестили еще с десяток домов безлюдного поселка и лишь в самом конце, на задворках конторы отделения, встретили сторожа-казаха. Он живет в юрте на берегу пересохшего озера. Тут же пасутся верблюд и десятка три баранов – его личная собственность.

– Куда девались люди? – спросил я его.

– Бежали... кто Алма-Ата, кто Славгород, кто Москва... Вода нет – людей нет. Вода придет – люди придут.

– А где можно найти воду радиатор залить? – спросил шофер.

– Радиатор... не знаю. Вода пить – верблюд возит, а барашка мал-мал находит там. – Он показал на тропку, ведущую в заросли камыша.

Шофер облегченно вздохнул, побрел в заросли камыша.

– Кружка, стакан надо взять! – крикнул ему вслед сторож.

– Ладонями начерпаю, – ответил тот, – или ртом, как твои барашки...

– Ладно, ладно, голова у тебя есть, – одобрил его старик и ко мне: – А тебе кого надо тут искать?

– Петра Чирухина и его сестру Таню.

– Чируха... большой человек, сердитый, трактор топором рубил, потом бежал. А Таню не знаю...

– Почему он на трактор с топором бросился?

– Не знаю... Зла много накопил, куда его бросать. Все бежали, один остался, жена хворал, больницу надо, и трактор ломался... Чируха обратно нет дороги, совсем ушел, говорил, в тайге буду жить, никто не найдет до самой смерти.

– Жалко и обидно, – выдохнул я.

– Зачем жалеть, почему обидно? Он сильный человек, обижать его нельзя, зла много держать не умеет...

– Он сын моего фронтового друга Василия Чирухина. Хотел повидать его и рассказать, как погиб его отец.

– Погиб... Ты сам, своими глазами смотрел?

– Своими глазами, – подтвердил я.

– Расскажи, я буду помнить, кунаку передам, тот другому... Так пойдет твое слово по аулам, потом в тайгу, а там найдет его...

Чувствую, что сторож знает, куда сбежал Чирухин. Степняки-казахи умеют хранить людские тайны: дал слово не выдавать чей-то грех – не добивайся, не скажет.

Шофер задержался в кустах до сумерек. Сторож повесил на столбик перед входом в юрту фонарик, пригласил присесть на ящик, покрытый кошмой, сам сел передо мной, свернув ноги калачиком. Разговорились. Я рассказал ему о боях в большой излучине Дона, о гибели Василия Чирухина, он – о прежней жизни опустевшего поселка.

Много было тут молодежи из разных концов страны. Построили красивые домики, клуб, контору, столовую. Два года много было хлеба! Горы зерна вырастали в степи. И зарабатывали хорошо: баранов покупали дюжинами, каждый второй мог купить автомобиль, дорогую мебель, ковры... Универмаг хотели строить, но суховей помешал. На следующий год ветер выдрал из пашни все семена. Затем засуха не дала подняться пшенице. И вот беда настоящая пришла: черная буря поднялась такая, какой не видели деды и прадеды степных старожилов. И потекли люди из поселка. Только весной оживает он, когда прибывают механизаторы.

– Черная буря – большая беда, как на фронте, тоже потери, – заключил сторож и замолчал.

У него чуткий слух. Он уловил усталые вздохи шофера в камышах, поднялся на ноги и крикнул в темноту:

– Прямо шагай, прямо, вот фонарь!..

– Вижу, – отозвался тот.

– Пора чай варить. И Чируху надо позвать, – сказал я.

– Пора чай варить, пора, – повторил мои слова сторож, будто не понял смысла второй части моего предложения.

Возле таганка запахло керосином. Мой собеседник щелкнул зажигалкой, и в таганке воспламенились два кирпича, поставленные на ребро крестом. Горят кирпичи ровно и жарко, расталкивая сгущающуюся вокруг нас темноту. Языки огня будто разбудили степную ночь: залились неумолчные цикады, над нашими головами заметались какие-то крылатые насекомые, похожие на летучих мышей.

– Керосин много есть, солярка полный склад. Кирпич день керосин пьет, ночь хорошо костер горит. Солярка тоже можно так. Хорошо, правда?

– Находчиво и мудро, – согласился я, вглядываясь в темноту: быть может, вместе с шофером перед таганком появится Петр Чирухин.

Заметив мою настороженность, собеседник взял меня за плечо.

– Нельзя звать сюда Чируху. Не веришь казаху, степь тебя накажет.

– Уже наказала, – ответил я.

– Тебе казах сказал, нельзя сына погибшего фронтовика подводить. Нет ему сюда дороги. Далекая тайга теперь его дом. Беда к нему в душу большая пришла, без водки жить не может.

Это больно кольнуло меня в сердце.

– И давно это с ним случилось?

– Черная буря пришла, и Чируха злой стал. Водку ему давай, много давай...

Появился шофер. Засученные по локоть рукава в грязи, мокрые. В резиновом ведре что-то булькает.

– Вот, – сказал он, – пригоршнями вместе с тиной еле-еле ведро воды наскреб. Заливать радиатор такой нельзя, пусть отстоится. Ночевать придется.

– Ночуем, – согласился я. – Только поужинать надо.

– Понятно, – ответил шофер.

Подвесив резиновое ведро с водой на столбик рядом с фонариком, он будто провалился в аспидную темноту степной ночи. Лишь хруст песчаной пыли под его ногами убедил меня, что мой спутник удаляется в сторону газика.

И снова всполошились цикады. Прислушиваясь к ним и вглядываясь в темноту, я спросил сторожа:

– О чем рассказывают тебе сейчас цикады?

– Ветер ждут. Завтра опять солнце будет желтое, плохое... – И, помолчав, он предупредил, что во время песчаной бури степь опасна, можно заблудиться или утонуть в песках вместе с машиной, как в море в штормовую погоду. Волны и ветер, по его убеждению, не щадят человека в беде. Они от злых сил бесятся. Отец волн – ветер, поэтому казахи не проклинают его – нельзя, он может еще огонь принести и всю степь спалить.

– Значит, нам надо убираться отсюда до рассвета... Жалко, так и не повидал Петра Чирухина. Что он все-таки тут натворил по пьянке?

– Зачем так плохо говоришь? – прервал он меня. – Мой отец Иманкулов, я Иманкулов, сын Иманкулов, запомни... Чируха русский человек. У него будет сын, внуки будут. Пусть они и без нас дружно живут. Понял?

– Стараюсь понять... Спился, сможет ли он взять себя в руки?

– У тебя есть своя голова, у него есть своя голова. Вперед думать надо.

Пропитанные керосином кирпичи, прогреваясь, стали извергать из своих пор синие, шипящие, как на керогазе, штычки огня. И только-теперь творец этого удивительного костра принялся готовить какое-то варево. Залил в задымленный котелок белесую жидкость, бросил в нее ложку соли, горстку чая, кисточки зеленоватой травы и не спеша начал размешивать деревянной лопаточкой с длинным черенком. Размешивал долго, размеренно, сонно, пока лучи фар газика не ослепили его умные, по-степному дальнозоркие глаза.

– Готово. Пора ужинать. Снимай сапоги, – кивнул он шоферу. – Моя горница – юрта собак не пускаю.

– А где у тебя собаки? – спросил шофер, неся корзину с провиантом.

– Они свое место знают: барашка пасут, сусликов ловят, шакалам шею грызут, за верблюдом ходят.

– И поселок стерегут, – подсказал я.

– Зачем поселок собакам? Это моя служба. За тридцать домов расписку дал. Весной людей встречать буду. Зимой собаки мои ноги греют. Кровь собаки всегда горячая – сорок два градуса...

– Скучновато тебе тут, – заметил шофер.

– Имей свою голову, так говорить. Горницу посмотри, тогда говори.

Юрта – его горница. Маленькая, но вместительная, В ней действительно уютно и по-своему весело: горит яркая лампочка от аккумулятора, на полу узорчатый ковер, стенки увешаны портретами, цветными фотографиями красивых, смеющихся спортсменов, артистов. На полированной тумбочке подшивка газет, журналы, рядом большой приемник с проигрывателем, стопка пластинок. Все атрибуты городской квартиры налицо, нет только телевизора, но хозяин сказал, что телевизор может купить, однако живых картинок не будет: требуется много электричества. Только весной, когда сюда прибывают механизаторы, в поселке начинает работать дизельный движок с генератором на 110 вольт.

Три пиалы, поставленные в центре ковра, обозначили наш стол. Сюда же шофер высыпал содержимое корзинки.

– Будем садиться, – сказал хозяин, показывая, где и как надо занять удобную позу.

«Чай», сваренный в котелке над таганком, показался мне вкусным и сытным. Он был похож на суп, кисловато-соленый, пряно пахнущий степными травами, – фирменное блюдо казахов для угощения гостей. Еле одолев три четверти пиалы, я свалился на бок и никак не мог отогнать от себя сон.

Проснулся с досадой на себя: ничего не добился от Иманкулова – куда же сбежал и где скрывается Петр Чирухин?

– Надо успеть по прохладе проскочить солончаки, – сказал шофер. Он уже процедил воду из резинового ведра и залил радиатор.

– А где же сторож? – спросил я.

– Уехал на верблюде за водой. Вернется в полдень или позже. Говорит, надо запастись питьевой водой, дождя долго не будет.

Попрощавшись с юртой, мы тронулись в обратный путь, на северо-восток.

Взошло солнце, желтое, в оранжевом ореоле. И вспомнилось мне то, августовское 1942 года над большой излучиной Дона, похожее на спелую дыню. А следы гусеничных тракторов на вспаханных справа и слева степных массивах я будто ощутил на своей груди: вспомнил раздавленного танком сержанта Василия Чирухина. С болью в сердце пришли ко мне думы о судьбе его сына – Петра Чирухина. Спился и где-то скрывается от людей и, вероятно, от самого себя: так омрачил память отца... Горько и досадно за него.

– Такое можно видеть только в полосе черных бурь, – сказал шофер, как бы обдумывая вместе со мной виденное и пережитое в эти дни.