Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

КОМДИВ БЕССМЕРТНЫХ

От автора

Записывать воспоминания участников и очевидцев сражений Великой Отечественной войны – моя давнишняя привычка. Таких записей накопилось много, и по ним я время от времени проверяю себя, свою память: они связаны с личными впечатлениями фронтовой жизни, которые еще не успел как следует осмыслить.

Недавно, перелистывая фронтовые блокноты периода Сталинградской битвы, я нашел небольшую заметку о гибели группы бойцов, сражавшихся на берегу Волги в районе тракторного завода. Группой командовал молодой, удивительно дерзкий лейтенант. У него было всего лишь полсотни бойцов, однако они не только отражали атаки батальонов пехоты и танков противника, но и сами переходили в контратаки. Лейтенант наносил удары по противнику с тыла и флангов. Его бойцы умели действовать ночью. Ночные удары ошеломляли вражеских солдат и офицеров, вынуждали их, как правило, с большими потерями оставлять те позиции, которые захватывали днем... Кто этот лейтенант – неизвестно. Вместо фамилии в записи – пробелы, многоточия и вопросительные знаки. Вероятно, рассказчик пытался вспомнить, назвать имя героя, но так и не вспомнил.

В другом блокноте записан рассказ о герое, который чем-то очень похож на лейтенанта. В конце записи помечено: «26 марта 1943 года бросился на амбразуру немецкого дота».

В том же блокноте записан рассказ медицинской сестры, которая, поведав мне о человеке редкостной храбрости и чистого сердца, почему-то не назвала его имени, сказав только, что он был старшим лейтенантом, истребителем танков, солдаты называли его бессмертным.

– В августе сорок третьего года, – сказала она, – старший лейтенант был смертельно ранен, доставлен в Дарницкий госпиталь, и через несколько часов его отнесли в мертвецкую...

Читаю дальше. И вдруг устанавливаю почти невероятное: это один и тот же человек. Он прошел от Сталинграда до Берлина и, кажется, участвовал в освобождении Праги, затем, после войны, работал слесарем на Перовском заводе в Москве. Если это так, то по записям я должен найти его и, если он жив, встретиться с ним.

Однако прежде чем отправиться в поиски, решил посоветоваться с Василием Ивановичем Чуйковым – с чего начать? Бывший командующий 62‑й армией, ныне Маршал Советского Союза, выслушав меня, сказал:

– На войне бывает и такое...

Он открыл свой сейф и дал мне почитать два письма. Одно – от участника Сталинградской битвы Владимира Владимировича Гусева, другое – от жителей Дмитриево-Льговского района Курской области. В первом высказано недовольство: почему забыты героические дела одного славного воина 62‑й армии, погибшего в боях за тракторный завод в октябре 1942 года; во втором рассказывается о том, как в марте 1943 года на курской земле в боях за Хомутовку, Юдовку, Калиновку, Романово сражались истребители танков под командой храброго офицера-артиллериста. Второе письмо скреплено двадцатью подписями. В первом и втором письмах называется одно и то же имя. Причем в первом есть прямое утверждение – герой погиб: «Снайперская пуля врага угодила ему ниже левого глаза и вышла в затылок».

– Трудно поверить – быть может, это однофамильцы, – сказал я, прочитав письма.

– Не спеши с выводами, – предупредил меня Василий Иванович. – Знаешь ли ты, что при Суворове один генерал, тогда еще молодой, был ранен в глаз с повреждением черепа, но выжил и...

Василий Иванович прошелся по кабинету, выжидающе помолчал, потом произнес:

– Это был Голенищев-Кутузов Михаил Илларионович...

Мне осталось только сказать:

– Я вас понял, отправляюсь в путь.

– То-то же. С этих писем и начинай свой поиск, – посоветовал Василий Иванович.

Прошло немного времени, и... Впрочем, сначала следует показать эти записи, а потом рассказывать остальное.

Запись первая

Это было 20 октября 1942 года.

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант!.. Солнышко!..

Лейтенант поднял голову. Над ним ворочались огромные клубы дыма.

– Где Солнышко?

– Там, справа. Землей засыпало!.. Рядом фугаска разорвалась.

– За лопаты! – скомандовал лейтенант с такой твердостью в голосе, с какой он приказывал брать гранаты и теснить, теснить противника от кручи. За спиной, в десяти шагах, – Волга.

И бойцы взяли лопаты.

В начале боев за Нижний поселок тракторного завода в группе лейтенанта было пятьдесят семь бойцов. Теперь осталось шестеро. Восемь дней они не видели неба, не смотрели на звезды и, кажется, забыли про солнце. Сейчас они только что вернулись из вылазки. Всю ночь провели в цехах тракторного завода, имитировали десант. Немцы очень боялись русских десантников.

– Солнышко!.. – прокричал кто-то тревожно, с тоской.

Дымилась воронка. Никто не отозвался.

– Берите правее, – приказал лейтенант, налегая на лопату. – Осторожней, чтоб не повредить...

– Где-то тут, но глубоко, на самом дне окопа, – сказал боец, вставший рядом с лейтенантом.

Из земли, много раз перепаханной взрывами бомб и снарядов, люди откапывали Солнышко.

Лейтенант отбрасывал землю большими комьями. Сильный, проворный, с широким размахом плеч, он готов был в тот час перевернуть весь берег, чтобы возвратить в строй Солнышко.

Еще в первый день боевых действий на тракторном заводе он встретил в кузнечном цехе бойца, который, задыхаясь от жары и чада, высунул голову в пролом стены – подышать свежим воздухом.

– Вылезай, рыжий!.. – крикнул лейтенант.

Боец, показывая автомат, пожаловался:

– Патроны кончились.

– Вылезай, получишь целый диск.

И перед лейтенантом предстал невысокого роста, краснощекий, в обмотках боец с автоматом и пухлой сумкой на загорбке.

– Получай диск и дуй вон туда, за кузнечный пресс, в засаду: там скоро фрицы будут перебегать.

– Есть, я сейчас, слушаюсь!

Вечером, после жаркого боя в кузнечном цехе, лейтенант снова встретился с бойцом в обмотках, который как-то бесцеремонно, будто не признавая в нем командира, взял за локоть:

– Стой, лейтенант, у тебя на пилотке темное пятно. Ранен?

– Пройдет.

– Нет, не отпущу, перевязать надо.

– Откуда у тебя такая прыть?! – возмутился лейтенант.

– Не разговаривать!

И странное дело: лихой лейтенант сразу будто погас, когда бережная рука прикоснулась к кровоточащей ране. Бинт ложился мягко и аккуратно. Боль заглохла.

– Смотри какой исцелитель, – смягчился лейтенант. – Откуда ты взялся?

– Мы из окружения, из Орловки, вырвались. Теперь не знаю, куда деваться.

– Оставайся в моей группе, – распорядился лейтенант.

– Я сейчас... Извините, – оговорился боец и тут же, приложив руку к пилотке, отчеканил: – Есть, остаться в вашей группе. Спасибо, товарищ лейтенант!

Дым, чад, пыль. И никто так и не смог как следует разглядеть бойца в обмотках, у которого было девичье имя – Тоня, Антонина Давыдова.

После того как группа вырвалась из окруженного кузнечного цеха на «берег жизни», к Волге, где Тоня устроила санитарный окоп и стала перевязывать раны, лейтенант сказал ей:

– Спасибо, Солнышко!..

С того часа и пришло к ней это имя – Солнышко. У нее была солнечная улыбка.

Когда бои переметнулись на край высокого, в тридцать метров, отвесного берега, ее настигла, казалось, неминуемая гибель.

Стенки окопа, в котором сидела Тоня, готовя бинты, вдруг сдвинулись, сжали ей плечи. Земля зашевелилась... Взрыва фугасной бомбы Тоня не слышала или не успела услышать. Вздыбившийся берег, как показалось ей, поднялся к тучам, а затем обвалился на нее. И сразу стало трудно дышать.

«Неужели конец?» – подумала Тоня, еще не зная, что над ней почти метровая толща земли. В горле застряла пыль, моментально превратившись в твердый камень: ни проглотить, ни выплюнуть. Дыхание запало, но сердце билось. Нечеловеческим усилием ей удалось вдохнуть через нос тонкую струйку воздуха. Ощутилась боль в спине, словно между лопаток кто-то всадил нож. Еще вдох. И еще больнее, хоть не дыши...

Теряя сознание, Тоня в последний раз подумала о своих друзьях. Быть может, их тоже завалило. Нет, они, кажется, работают лопатами. Но как далеко и высоко они от нее! До слуха стало доноситься глухое, словно из поднебесья, эхо человеческого говора. Успеют ли?..

Еще несколько секунд – и сквозь веки закрытых глаз проник свет, над лицом – горячее дыхание. Она хватает воздух, жадно, во всю силу, а легкие не расправляются. Еще глоток – и будто уснула.

Она потеряла сознание в тот момент, когда лейтенант вырвал ее из земли. Она не слышала его голоса. Покачивая ее на руках, как ребенка, он приговаривал:

– Солнышко, ну вздохни еще раз, Солнышко...

И она вздохнула, открыла глаза.

И когда на ее лице появилась улыбка, лейтенант стал сразу более строгим к ней. Видно, так уж устроена натура человека, особенно командира на фронте: мертвым – поклон, умирающим – ласка, живым – строгий приказ.

– Теперь сама отдышится. По местам!..

К утру Тоня пришла в себя, но встать не могла: руки как плети, правая нога вывернута, в спине ноющая боль.

– Отправить за Волгу! – приказал лейтенант.

– Не пойду!..

И если бы у Тони осталась хоть капелька сил, она ни за что бы не разрешила отнести себя в лодку.

В госпитале Тоне стало совсем плохо. Нет, не от боли в спине, а от досады: разве можно было вот так просто оставлять лейтенанта, его бойцов без санитарного пункта? Кто им будет перевязывать раны? Кровью изойдут...

Целую неделю, ни днем, ни ночью, она не могла согласиться с тем, что ее привязали к койке и никто не мог сказать, какова судьба группы лейтенанта. Наконец ей разрешили встать. Она пошла по палатам. Разыскала раненного на круче бойца, рядового разведчика Николая Смородина, которого лейтенант называл начальником разведки группы. Смуглый скуластый крепыш, сибиряк. От него она рассчитывала тотчас же узнать все, что ее волновало, но Николай Смородин лишь изредка понимал, кто стоит возле него. Скажет два-три слова – и все. Его привезли сюда санитары зенитно-пулеметного батальона, что стоял ниже Сталинграда на песчаной косе. Как туда попал боец с кручи тракторного завода – понять было нелегко. Лишь по отрывочным сведениям, полученным от Николая Смородина, и по рассказам санитаров Тоня установила, что 22 октября на кручу, где оборонялась группа лейтенанта, обрушился новый удар авиации и артиллерии. С утра до полудня пушки и минометы долбили берег. Затем вышли танки-тральщики, чтоб сделать проходы в заминированном поле перед кручей. За танками ринулась пехота. В тот час выбыл из строя Николай Смородин. Сначала он был ранен в ногу, потом в живот, и никто не думал, что ему суждено жить. Чтобы тело отважного воина не попало в руки фашистов, кому-то пришло в голову привязать Смородина к двум бревнам и отправить его по течению реки.

Оттолкнули от берега бревна. На них лежал Николай Смородин. Лейтенант, еле держась на ногах, проводил его, вытянув руки по швам, склонив голову. Прощального салюта не дали. Надо было экономить боеприпасы.

Каким путем Волга принесла эти бревна к песчаному острову, никто не знает. Подняли Николая Смородина дежурные зенитчики, прикрывавшие лодочную переправу. Только трое суток спустя после операции он стал приходить в сознание, и то ненадолго.

– Как дела на круче? – спросил он врача.

– На какой круче?

– На нашей, у тракторного завода, в Сталинграде, – пояснил Смородин.

– Там... там теперь тихо, – сказал врач, еще не зная, как это отзовется в сердце больного.

– Тихо... – Николай Смородин застонал. – Значит, всех перебили. Не дождался, не дождался мой лейтенант подмоги. Какого командира потеряли...

Вскоре Николая Смородина увезли во фронтовой госпиталь, дальше в тыл. Уезжая, он все звал и звал лейтенанта, называя его и командиром, и братом, и другом...

С того часа Тоня больше ни от кого не могла услышать и слова о судьбе оставшихся на круче бойцов, о судьбе лейтенанта.

По косогорам, по заснеженным окопам и траншеям катилась поземка. Катилась на бывшие улицы и переулки заводского района. Ветер скручивал ее в клубок, растягивал в тонкую ленту, местами рвал на клочки, но она быстро срасталась и, как бы оживая, снова наползала на пустырь. Навстречу ей шли два солдата с миноискателями – Петр и Антон Чесноковы.

– Осторожно! – донеслось до них из белесой мглы. – Тут «сюрпризы»!

Братья, опустив щупы миноискателей на землю, остановились. Перед ними обнаженная кухонная печка с пробитым боком и разваленной трубой. Они уже знали, какие «сюрпризы» оставил противник на заминированном поле – сильные тротиловые заряды в деревянных ящиках. Их нелегко найти обычными щупами и еще труднее извлечь из обледенелой земли.

И снова голос:

– Следите за поземкой!

Кто предупреждал Чесноковых и откуда доносился голос, они не могли понять. Перед глазами вилась поземка. Ее грива неожиданно порозовела, взметнув бурый столбик пепла и кирпичной пыли.

Фронт откатился далеко за Дон еще два месяца назад, но бои на этом пустыре завершились лишь позавчера. Остатки окруженных здесь войск Паулюса оборонялись до последнего патрона, и мало кто из них уцелел.

Поземка с красной гривой снова закружилась перед солдатами. Да, именно здесь, на перекрестке двух бывших улиц, под обломками растертых в песок стен была запрятана противотранспортная мина.

«Сюрприз» оказался коварным: три ложных взрывателя, и только под четвертым таился действительный. Это ловушка для сапера. Благо, солдаты были предупреждены о таких «новинках».

Но кто же кричал им: «Осторожно, «сюрпризы»!»?

Отогревая озябшие пальцы дыханием, солдаты ощупывали взглядом заснеженный пустырь. Кое-где ветер вылизал землю до ледяного блеска, и там виднелись то оперения неразорвавшихся бомб, то головки снарядов, то пустые гильзы. А сколько мин и снарядов укрыл снег! Война долго будет стрелять на том пустыре: и весной, и летом, и многие годы, если саперы не прощупают здесь землю, каждый метр вдоль и поперек и в глубину не меньше как на сажень.

– Тише, Петро, кто-то стонет... – сказал Антон.

– Слышу.

Солдаты затаили дыхание.

Позади в заснеженной траншее послышались шаги. Солдаты обернулись. Перед ними вырос высокий лейтенант в пилотке. Шинель внакидку. Одна рука – под шинелью на ремне, перекинутом через шею, в другой – трофейный немецкий автомат. Пахло от лейтенанта лекарствами.

– Сняли фугас? – спросил он.

– Сняли.

– А почему остолбенели?

– Слушаем, будто кто-то стонал под землей.

– Здесь под землей наших нет. Это у вас в ушах ветер стонет. Вон там, за оврагом, между заводами, приложи ухо к земле – и жутко станет: человеческие голоса, хохот, и гармошка играет. В землю люди ушли и там живут... Ведите в свой штабной блиндаж. Хочу показать вашему командиру кое-что. И этого надо обогреть. – Лейтенант показал на дно траншеи.

Там сидел человек на корточках. Голова закутана в суконное одеяло так, что виден только один посиневший от холода мясистый нос. Серые глаза не моргая смотрели на большие теплые валенки лейтенанта.

Петро и Антон переглянулись.

– Он ставил здесь «сюрпризы» – ловушки, – пояснил лейтенант. – Вот тут, под печкой, был его наблюдательный пункт. Ход из траншеи под землей прямо к трубе. Это я кричал вам из трубы.

– Спасибо, – поблагодарили лейтенанта братья.

Петро, посмотрев на немца, сказал:

– Такой нам очень нужен. Спасибо за находку!

– Свои люди – сочтемся, – ответил лейтенант.

– Тут вчера наши ребята уже подорвались, – пожаловался Антон. – Попался такой «сюрприз» – сразу троих, и хоронить нечего.

– Ладно, – задумчиво сказал лейтенант, – покажите дорогу в штабной блиндаж. Мне некогда. Передам вашему командиру этого, – он кивнул на немецкого минера, – и дальше, мне надо догонять своих.

В штабном блиндаже саперного батальона пахло сыростью и дымом. Оставленный здесь писарь штаба много раз пытался разжечь дрова бумагой, но у него ничего не получалось. От тепляка, забитого до отказа сырыми кругляками, веяло холодом железа. Тесовые стенки и бревенчатый в два наката потолок покрылись пятнами изморози, словно их только сейчас побелили жидким раствором извести.

– Значит, дымом греешься? – спросил лейтенант, оттирая озябшие уши.

Немецкий минер стоял возле него как привязанный. Писарь, видя перед собой незнакомых людей, насторожился.

– А вы кто такие?

Лейтенант шагнул ближе к столу:

– Я спрашиваю, почему печка холодная?

– Печка... – Писарь вскочил, поправил ремень, вытянулся: властный тон лейтенанта как бы оторвал его от бумаг и поставил в строй. – Я не виноват, старшина сырые дрова привез.

– Плохие твои дела, – сказал лейтенант. – Но ничего, сейчас заставим гореть и сырые дрова...

Он расстегнул противогазную сумку, извлек из нее горсть желтоватых трубочек, очень похожих на макароны, и сунул их в открытую дверцу печки. Когда в руке лейтенанта показался коробок спичек, немецкий минер попятился и, прижавшись к стенке, присел на скамейку, а писарь готов был закричать: «Что вы делаете, взорвемся!» – но потерял дар речи. Макаронные трубочки были не чем иным, как связкой пороховых стержней от дополнительного заряда артиллерийского снаряда большой мощности. Всунув в отверстие пороховой трубки несколько спичек, лейтенант отошел в сторону, осмотрелся, затем не торопясь погладил трубу, как бы проверяя, не будет ли она дымить, и, тряхнув коробком, снова нагнулся. Вспыхнула головка спички, затем другая, третья...

Прошло еще несколько секунд, и сквозь щели закрытой дверцы тепляка показались язычки яростного огня. Шипящие от жары дрова заискрились. Труба защелкала, загудела. В спайках закудрявились космы пламени. От железа пахнуло теплом.

– Где комбат? – спросил лейтенант, повернувшись к писарю, на растерянном лице которого уже играли блики огня, пляшущего в утробе ожившего тепляка.

– Комбат... Комбат с утра на участках, с ротными.

– А начальник штаба?

– Тоже там.

– Гони туда связного, – приказал лейтенант.

– Не могу.

– Почему?

– Нет у нас теперь связных. Упразднили. Всех послали мины снимать. Я один тут остался, по справке врача. Ревматизма у меня, и судороги в ногах бывают, – пояснил писарь, начиная приходить в себя. – Скоро, говорят, сюда жители будут возвращаться...

– Вот именно, скоро, – перебил его лейтенант, – поэтому беги сам за комбатом.

– Сам... – Писарь замялся, поглядывая на стол с бумагами. – Самому нельзя...

– Кому сказано! – Лейтенант повысил голос, перекладывая свой трофейный автомат на кучу бумаг, лежащих перед писарем. – Мне некогда ждать. Бумаги твои никуда не денутся. Бегом...

– Слушаюсь, – ответил писарь и, озираясь, выскочил из блиндажа.

– Бегом, бегом, лечи свою «ревматизму»! – бросил ему вслед лейтенант.

Потемнели стены и потолок блиндажа. Теплое дыхание печки быстро смело белесые пятна изморози. Теперь можно раздеться, согреть онемевшую на повязке руку, вскипятить чайник. Тепло и по-домашнему уютно стало в блиндаже – грейся, дыши, отдыхай. Лишь по-прежнему не мог освободить свою голову от одеяла немецкий минер. Он сидел на скамейке, прижавшись спиной к стене.

Вскоре появился комбат. Он пришел вместе с писарем и минерами Петром и Антоном, которые уже успели рассказать ему о встрече с лейтенантом на пустыре. Сейчас лейтенант уже был в гимнастерке. Он сидел за столом, распивая чай из железной кружки. Рядом с автоматом лежали пачка галет и кусочки сахара. Сидел и пил чай, как дома, как в своей, давно обжитой им квартире.

– Приятного аппетита, – сказал комбат, снимая накидку. На его плечах были майорские погоны с эмблемой инженерных войск.

– Здравствуйте, товарищ инженер-майор, – ответил лейтенант, вставая. – Приглашаю отведать горячего чайку из моих запасов на вашем столе.

– Спасибо, только сейчас грелся, – ответил майор и, помолчав, спросил: – С кем пришли?

– Вот с ним, – ответил лейтенант, показывая на немца. Тот сидел неподвижно.

Майор уперся взглядом в синее лицо немца. Ни одной живинки в глазах, ни одной живой черточки. Глухое, бесчувственное лицо.

– Слушаю, – ответил майор.

– Слушать нечего, надо смотреть, – ответил лейтенант.

Одним движением здоровой руки он распахнул шинель немецкого минера, взял у него из-за пазухи пачку бумаг и развернул их на краю стола. Это были карты и схемы заминированных участков заводского района.

– Тут все сказано без слов.

В картах и схемах оказалось и удостоверение личности немецкого минера: инженер специальной команды штурмового батальона особого назначения.

– Почти коллеги, – сказал майор, посмотрев на фотокарточку и окинув взглядом сидящего перед ним немецкого офицера в солдатской шинели.

– Да, да, коллеги, – ответил тот, ничуть не смущаясь тем, что на нем солдатские погоны.

В блиндаже появились начальник штаба батальона, командиры рот, взводов, отделений. Солдатский вестник уже сработал. Из всех подразделений шли люди в штабной блиндаж посмотреть на приведенного лейтенантом автора коварных «сюрпризов». Входили, ощупывали глазами этого с неподвижным лицом человека, затем склонялись над схемами и картами. Документы рассказывали и показывали саперам, где и на каких участках расставлены против них ловушки.

Обступив тесным кольцом стол, саперы разглядывали квадраты карт, вчитывались в схемы, молча, напряженно, и лишь изредка слышались вздохи облегчения: «Ах вот в чем тут дело!», «Ага, теперь мне понятна эта хитрость!», «И тут мы могли нарваться», «И здесь, и здесь!», «Как хорошо, что я не повел сегодня свой взвод по этой бровке!»...

– Спасибо, товарищ лейтенант, – сказал комбат, оторвавшись от карт. – Где вы нашли этого капитана?

Ответа не последовало. Комбат вышел из-за стола с протянутыми руками, чтобы отблагодарить крепким рукопожатием и даже обнять лейтенанта, однако перед ним оказался только дышащий жаром тепляк, рядом скамейка, на ней сидел будто оживший теперь немецкий капитан, в лице которого появилась живинка, глаза повеселели, и весь он стал похож на живого человека.

– А где лейтенант? – спросил его комбат, составив эту фразу из немецких слов.

– Господин инженер-майор, – сказал немецкий капитан, – я немножко говорит по-русски.

И, мешая русскую речь с немецкой, стал утверждать, что здесь не было никакого лейтенанта, а что его, немецкого офицера, привел сюда призрак, который ходит в «литых сапогах» – так он назвал русские валенки.

Он прибыл сюда, на фронт, в конце третьей недели октября сорок второго года. Прибыл в составе инженерного батальона специального назначения. Батальон был переброшен в район боевых действий по воздуху из Берлина в тот момент, когда там, в столице Германии, стало известно, что после длительных и ожесточенных боев немецкие войска взяли важный объект русской индустрии, могучую крепость большевиков на Волге – тракторный завод имени знаменитого чекиста Дзержинского. Сражение за этот завод было действительно жестоким, потому что его обороняли, как сообщило берлинское радио, сорок тысяч чекистов, переодетых в форму десантников; они обороняли завод Дзержинского с фанатическим мужеством, бросались на танки с одними ножами.

Что это было так, капитан убедился, как только прибыл со своими минерами на территорию завода. Он видел тысячи трупов. Молодые русские парни лежали рядами и вразброс...

Чтоб точнее, по-немецки методично, пояснить обстановку тех дней на тракторном заводе, капитан высыпал на топографическую карту коробок спичек, пальцем указал, где север, где юг, и стал раскладывать спички. Каждая спичка ложилась головкой строго на запад. Когда его спросили, зачем он это делает, последовал ответ:

– Это русский сольдат, чекист...

И далее он пояснил, что ему было страшно: русские солдаты, утверждал он, не умеют падать на спину, головой к востоку, и, казалось ему, мертвые продолжают ползти на запад. Трудно было поверить, что они убиты, скорее всего притаились или заснули под толстым слоем пепла, пыли и сажи.

Долго и много работала в цехах завода сатанинская сила немецких авиационных бомб, снарядов и тяжелых мин, испепеляя и растирая заводские сооружения в пыль, которая на глазах капитана ложилась на рваную арматуру, на исковерканные станки толстым и пышным ковром. Ходить по такому ковру было опасно: на каждом шагу яма или воронка. Каждый цех напоминал подводное царство. Молотки превратились в огромные кувалды, провода – в толстые бревна, двери в проходах стали узкими и тесными, печи литейного цеха обросли какими-то горбатыми нагромождениями.

И вот там, в литейном цехе, однажды рано утром, на рассвете, немецкому капитану довелось встретиться с призрачным явлением, которое потрясло его. Прямо из неостывшей печи неожиданно взметнулся клуб дыма, затем на землю сошли, как ему показалось, пустые валенки. Большие, серые, с подпаленными носками. Они мягко и беззвучно шагали по ковру из пепла и пыли. Шагали широко, размашисто, прямо на него.

– Гром и молния! – выругался тогда капитан, еще не веря своим глазам. За спиной стояли три немецких автоматчика, но ни один из них в это мгновение не смог пошевелить и пальцем, они оцепенели, и какая-то сила сбросила их в глубокую воронку от бомбы. Поднялась пыль. А когда автоматчики открыли пальбу – стреляли вверх, в продырявленную крышу, валенки были уже далеко. Они, точно на крыльях, перелетели через пролом в стене и скрылись. По глубокому убеждению капитана, это был призрак, он приходил навестить убитых.

Вечером того же дня капитан обнаружил следы этих валенок в сборочном цехе. Совершенно свежие. Однако преследовать не было смысла: уже смеркалось. Стрелять тоже не стал и никому не сказал об этом, промолчал. Скажи – и назовут сумасшедшим.

Ночью в разных концах завода загремели взрывы гранат, затрещали сотни автоматов. Казалось, поднялись те, что лежали вниз лицом под слоем пыли и пепла.

Специальный батальон потерял в эту ночь убитыми и ранеными более одной трети. На следующий день сюда был вызван пехотный полк. Стрелки и автоматчики не жалели патронов. Прямыми выстрелами в затылок они проверяли, нет ли живых среди убитых чекистов... Но и это не помогло. На следующую ночь опять взрывались гранаты, взрывались в разных концах и в такой последовательности, что пехотный полк, поднявшись по боевой тревоге, понес большой урон от своих же автоматчиков и пулеметчиков.

Далее капитан рассказал, как немецкие разведчики и наблюдатели наконец-то установили, что на восточной окраине территории завода, на кромке крутого обрыва и под берегом Волги, сосредоточились большие силы русских войск, против которых были вызваны пикирующие бомбардировщики и три батальона танков. Бой длился трое суток. На исходе дня 22 октября там все стихло, но ни пленных, ни каких-либо других вещественных доказательств, говорящих о том, что на круче оборонялись большие силы русских, добыть не удалось.

После этого специальный батальон мог приступить к исполнению своих обязанностей. Ставка, лично Гитлер, признался капитан, требовали немедленно приступить к ремонту танков и орудий на базе тракторного завода. Но в тот же час на свежем слое пыли и пепла снова появились следы валенок. Теперь нельзя было не верить, что здесь ходит призрак, нечистая сила.

– Вы не верит в нечистую силу, – обратился он к русским саперам, слушающим его, – я тоже не верит, но, если она есть, ее надо, – он замялся, подбирая русское слово, – проклинать молитвой...

– Как это? – спросил кто-то из слушающих.

– Отгонять, – поправился капитан.

Но, как выяснилось, молитва не помогла. Когда он читал молитву, ему показалось, что во всех концах завода поднялся хохот. Хохотали стены, развалины, углы, подвальные помещения цехов. Этот хохот глушили пулеметными очередями, выстрелами танковых орудий, автоматическими пушками.

– Так продолжалось еще три дня и три ночи, – уточнил капитан и замолчал, очевидно не решаясь признаться в своих личных действиях против «призрака». Когда же его спросили, чем все это кончилось, он как бы по секрету сообщил, что солдатам особого батальона было приказано не показывать даже признаков жизни, не открывать огня, кто бы ни появился в цехах с той, опасной стороны.

– Почему?

Капитан встал, вытянул руки по швам и ответил:

– Я есть немецкий офицер, решил фиксировать русский призрак на фотопленка.

– Как? – спросили его.

Жестами и словами он объяснил, что его личная снайперская винтовка была оснащена оптическим прицелом с фотофиксатором, что после долгих и томительных ожиданий объектив прицела, направленный в сторону кручи, откуда появился призрак, поймал цель... Но это был не призрак, а обыкновенное лицо русского военного человека в гимнастерке с двумя кубиками в петлицах. Лобастый, губы толстые, над бровями густой чуб светлых волос. Капитану показалось даже, что он разглядел цвет глаз – голубые. «Быть может, это и есть призрак в облике белокурого человека?» – подумалось тогда капитану. И он нажал спусковой крючок снайперки. Нажал как раз в тот момент, когда в центре прицела оказался голубой глаз, кажется правый. Но чуть снизил. Пуля легла ниже глаза черной точкой. Сию же секунду лицо подпрыгнуло выше прицела, показалась грудь, спина, снова грудь. Чьи-то руки потянули его вниз, под кручу берега. И вдруг в окуляре оптического прицела оказались эти самые валенки, пятками вверх...

И туда были брошены танки-тральщики со штурмовым батальоном – мощный бронированный кулак.

– Но чем больше и сильнее кулак против плавающей в воздухе пушинки, тем меньше вероятности прижать ее к стенке или поймать в ладонь, – философски предварил капитан дальнейший ход борьбы с «призраком».

В самом деле, штурм кручи продолжался целые сутки. Танки-тральщики утюжили тонкую ниточку кромки обрыва с траншеями и стрелковыми ячейками. Однако ни убитых, ни раненых русских солдат там не оказалось. Только через день нашли в заваленном блиндаже контуженого интенданта, который, придя в сознание, показал, что на круче оборонялась небольшая группа какого-то лейтенанта, что этот лейтенант с пробитой головой был эвакуирован за Волгу. Оставшиеся после него люди ночью тоже погрузились в лодку и уплыли. Это была последняя лодка под кручей, и контуженому интенданту ничего не оставалось делать, как ждать помощи или смерти. Он вскоре умер, уже находясь в плену.

Помолчав, капитан дополнил, что после проявки пленки он убедился – его разум нормальный: снайперский фотообъектив зафиксировал то же самое, что видели глаза. Капитан хорошо запомнил лицо лейтенанта и с тех пор отказался верить в существование призраков. Но ненадолго. Ремонтировать танки в цехах завода не давали русские снаряды.

Они падали и разрывались каждый раз там, куда приходили солдаты и инженеры специального батальона. Будто у этих снарядов были глаза и они видели самые важные цели. Три недели они не давали работать ни днем, ни ночью, а после 20 ноября, когда русские войска перешли в наступление и окружили 33 дивизии немцев, батальон специального назначения по личному распоряжению фон Паулюса был переведен на строительство оборонительных сооружений. Инженеры и техники батальона начали изобретать и строить «сюрпризы» дальнего прицела – убивать людей после того, как здесь закончатся боевые действия.