Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

Встреча вторая

Первое февраля 1964 года. Вокзал станции Томск-1‑я.

Старшая стрелочница Антонина Давыдова, осматривая перронные пути, вдруг заволновалась: по радио упомянули ее фронтовую кличку – Солнышко.

Да, да... Это та самая Тоня Давыдова из Сталинграда. Через двадцать с лишним лет она услышала голос своего командира. Он выступал по радио. Услышала – и не поверила. И будто снова рядом взорвалась фугаска, завалила землей так, что больно дышать, а на сердце радостно: в ушах звучал голос человека, которого считала погибшим. Быть может, это ошибка? Нет. Диктор объявил, что перед микрофоном выступал Алексей Яковлевич Очкин.

Глядя в сторону вокзала, откуда доносился знакомый голос, она не вытерпела, крикнула:

– Я слышу вас, товарищ лейтенант, слышу!..

От растерянности, от избытка радостных чувств ей на какое-то мгновение поверилось, что ее крик сию же минуту долетит до Москвы и застанет у микрофона командира, которому перевязывала голову и который обозвал ее «рыжая», а затем ласково – «Солнышко». Она как бы вновь увидела его в горящих цехах завода, затем на круче берега Волги.. Высокий, белокурый, чубастый, еще совсем юный лейтенант – комдив Алексей Очкин.

После госпиталя Тоня попала в действующие части, наступавшие на запад, и буквально затерялась в круговороте фронтовых событий. Наступающий фронт – это штормовой океан, в любую минуту может захлестнуть волна и выбросить кто знает куда. Снова ранения, госпиталь, затем демобилизация...

После войны Тоне удалось установить переписку с бывшим разведчиком из группы Очкина, отчаянным сибиряком Николаем Смородиным. Тот очень скупо писал о себе: «Инвалид, но живу, работаю. С лейтенантом Очкиным расстался на круче и больше не встречался. Славный был командир». И все. Был! Значит, не стало...

И вдруг – вот он, его живой голос. Жив! Его выступление по радио сопровождается песней:

 
Где же вы теперь, друзья-однополчане?..
 

Значит, надо откликнуться. Побежала к военному коменданту станции, чтоб поделиться радостной вестью.

– Жив, жив мой командир! Как ему передать привет, может, по военному проводу?..

Комендант тотчас же пригласил ее в комнату отдыха военнослужащих. Там демонстрировалась кинохроника. И Тоня встретила, точнее, увидела на экране своего командира. Высокого, плечистого. И диктор назвал его, Алексея Очкина, командиром группы «пятидесяти семи бессмертных».

Дома Антонину Давыдову встретила дочь Рая с газетой в руке.

– Мама, смотри, читай, что Чуйков пишет... Твое имя называет. Солнышко – Тоня Давыдова, отважная санитарка из группы Очкина. Про Смородина пишет... Алексей Очкин тут упоминается, командир вашей группы. Это тот, про которого ты говорила – погиб на круче?

– Говорила, дочь, говорила. И рада, что ошиблась. Сегодня в кино его видела и голос слышала. Послала ему телеграмму, поздравила с возвращением из мертвых.

Встреча третья

Июнь 1964 года. Совхоз «Чаинка» Купинского района Новосибирской области.

С большим опозданием прочитал в «Известиях» о себе, о своих боевых делах на круче волжского берега бывший разведчик, истребитель танков, теперь столяр совхоза, Николай Ильич Смородин. Тот самый Смородин, которого после тяжелого ранения привязали к бревнам и отправили вниз по течению Волги. О нем и написали как о погибшем. А он выжил. И не только выжил. Но летом сорок третьего года его снова подстерегла беда. В боях за Харьков в районе тракторного завода взрывом мины ему оторвало обе ноги.

Вернулся он домой, в Сибирь, в родной колхоз, в котором до войны работал трактористом. Вернулся без ног. Что делать? Рабочих рук в колхозе не хватало. Хорошо предлагать руки, если есть ноги, а тут – одни обрубки с деревянными протезами до колен. Старший брат возглавлял колхоз. Он сказал:

– Ну что я тебе, Николай, могу посоветовать: инвалид, ищи работу в колхозе сам. Что сможешь, то и делай.

На задворках колхозной усадьбы валялась поломанная, ржавая сенокосилка. Николай ползал возле нее месяца полтора. И когда начался сенокос, выехал на ней косить траву. Хорошо косил, по полторы нормы давал.

А зимой по старой привычке потянуло к трактору. Ремонтировал так, чтобы без ножного управления можно было вести трактор в поле. Долго приспосабливался – и приспособился: весной сорок пятого, в День Победы, самостоятельно выехал на пахоту.

Трудно было без ног управлять могучей машиной, но справился. В районной газете появилась статья: «Тракторист Николай Смородин дает высокие показатели».

Два года проработал на тракторе. Женился. Наташа, тоже трактористка, нашла в нем хорошего друга жизни. Появился первенец – сын. Назвали его Колей.

Вдруг приезжает какая-то комиссия из Новосибирска и снимает его с трактора «согласно инструкции по обеспечению техники безопасности».

Прошел еще один год. Трудно и тоскливо жить без пользы, без дела, когда есть сила в руках. Работать надо, но где? Пришлось переехать в соседнюю деревню, в совхоз «Чаинка». Там столярная мастерская. Однако стоять у верстака по восемь часов на протезах куда мучительнее, чем сидеть за рычагом трактора.

Приходил домой из столярной с покусанными до крови губами от зла и досады.

– Брось, брось ты эту работу! – уговаривала его жена.

– Нет, одолею. Все равно научусь стоять у верстака по восемь, а если потребуется, по двенадцать часов в сутки, – отвечал Николай. – Надо только привыкнуть...

И он начал привыкать. Тайком от жены, чаще ночью, чтобы никто не видел, уходил в поле. От копны к копне, затем от стога к стогу. Падал, вставал, снова падал. Сено – не сырая земля, отдыхал часами. К осени по ночной степи он, как привидение, чем-то напоминая степного беркута с подбитыми крыльями, уже перебегал целые пашни, балансируя взмахом рук.

– И привык, – рассказывает он, – стал работать как все, не хуже других.

С годами пришла к Николаю Смородину семейная радость – пятеро детей, здоровых и жизнерадостных. Наташа – хорошая мать и ласковая жена. Построили дом, завели корову, купили мотоцикл. Жизнь пошла как надо. Однако снова беда подстерегала бывшего фронтовика. Повез он Наташу в родильный дом. На мотоцикле, в коляске. Налетел на грузовик. И не стало любимой Наташи. Скончалась она на месте аварии, а сам Николай Смородин был доставлен в больницу с переломом руки и сотрясением мозга.

Горе, большое горе постигло его!

Но именно в эти дни вспомнили о нем боевые командиры, заговорили по радио, в печати. На подушку больничной койки начали ложиться, как листопад, письма, открытки, телеграммы. Больше всего взволновало письмо от фронтового командира, от Алексея Очкина. Тот будто почувствовал, что его бывший солдат оказался в большой беде, написал ему: «Еду к тебе!» И фотокарточку прислал. Тот самый истребитель танков, лейтенант, что командовал смешанной группой при обороне цехов тракторного завода. Едет в гости. Показать бы ему себя по всем правилам, по-солдатски: выйти навстречу строевым шагом, отрапортовать, затем пригласить к столу. Пригласить... Куда и как, когда сам привязан к койке и на душе такая горесть, что дневной свет кажется темнее ночи и воздух горло перехватывает! Однако перед командиром солдат должен быть всегда солдатом – не хныкать, не жаловаться, если даже боль дышать не дает.

Выписался Николай Смородин из больницы раньше срока, вернулся в дом. И не поверил своим глазам. Добрые люди не оставили его детей без пригляда. В доме и во дворе все прибрано, дети накормлены, напоены, в свежих, только что выстиранных рубашонках. Тут уже узнали, что скоро будет гость из Москвы, фронтовой командир «пятидесяти семи бессмертных».

Ночь перед приездом гостя прошла в хлопотах – как встретить командира, куда посадить, чем угостить, на какую постель уложить после длинной дороги. Вместе со старшим сыном Николаем подметал двор, мыл крыльцо. Будто забылась физическая боль в голове и загипсованной руке. Не унималась только одна боль – в душе: нет Наташи, она бы все сделала как надо и уют для командира устроила бы такой, какого он и в столице, в Москве, не видывал.

Утром Николай Смородин надел фронтовую гимнастерку, прикрепил над нагрудным карманом гвардейский значок и вышел на улицу, сел на завалинку. И вдруг почувствовал озноб в теле, как перед строевым смотром, когда уже подана команда «Смирно».

На ногах не сапоги, а валенки, чтоб протезы не хлябали в коленках. Это он сам скумекал: валенки мягко и плотно облегают соединение протезов с живым телом, так что можно строевым отрубить несколько метров. Потренироваться бы, да некогда. Поезд уже, наверное, у семафора, того и гляди – автобус запылит вдоль улицы.

Неожиданно возле конторы совхоза развернулся газик. Он появился тут совсем не с той стороны, откуда приходит автобус, поэтому Николай Смородин почти не обратил на него внимания. Появление местного начальства сегодня его не волновало.

Но вот из газика вышел человек и зашагал прямо сюда, к дому Смородина. С чемоданом, через руку переброшен серый плащ. Шагает широко, размашисто и так уверенно, будто местный старожил. Нет, не старожил. Остановил женщину с ведрами, что-то спросил. Та показала прямо сюда.

Кто же это? Немножко прихрамывает, откидывая левую ногу в сторону, будто она у него заплетается. Идет, щурится правым глазом! Он! Не может быть...

Николай Смородин вытянулся и, взяв руку под козырек фуражки, рубанул строевым. Первый шаг, второй, третий... А четвертого не получилось. Слишком размашисто начал. Правый протез вроде подломился, в голове поднялся шум. Доложить, как рассчитывал, не удалось. Вместо «Товарищ командир, гвардии рядовой такой-то» вырвалось одно слово «Алеша» – и повалился, но не упал.

Алексей Очкин бросился к нему бегом, успел подхватить на руки. Плечистый, сильный, он прижал своего бывшего солдата к широкой груди, как ребенка, приговаривая:

– Знаю, горе у тебя, знаю. Затем и приехал к тебе...

Встреча четвертая

Август 1964 года. Село Ефросимово Курской области.

В воскресенье утром майор Семенец, исполняющий обязанности райвоенкома, выехал в район, где двадцать один год назад развертывались грозные сражения. Он знал, что жители Романова, Ефросимова, Хомутовки, Юдовки свято чтят память героев битвы, бережно ухаживают за могилами погибших, но ему хотелось еще раз навестить памятные места. Быть может, и на этот раз встретится кто-нибудь из участников боев. Они хорошо помотают установить имена пока еще неизвестных героев. Чего греха таить, на этой земле осталось очень много больших и малых холмиков, и неизвестно, кто в них похоронен!

По плану, в Ефросимове, у братской могилы героев Афанасия Панарина, Петра Андриевского, Григория Придатко, Николая Рыбина, сегодня должен состояться митинг, затем выезд в Юдовку, где находился штаб юдовского, осажденного немцами гарнизона, стойкого и не покоренного потому, что в нем плечом к плечу с воинами армии отстаивали рубежи обороны почти все жители деревни. В Юдовку должны приехать гости. Об этом майор Семенец знал из сообщения курского радио: «В области гостит бывший начальник юдовского гарнизона, «комдив бессмертных» Алексей Яковлевич Очкин. Сегодня он собирается навестить дом, в котором размещался его штаб».

Перед Романово, на перекрестке двух степных дорог, майор догнал грузовик. Из кузова вылезли два человека и направились в поле по меже. Один – в клетчатой рубашке, высокий, с плащом, перекинутым через плечо; другой – среднего роста, в сером пиджаке, в шляпе, в руках не то блокнот, не то карта. Они спустились в долину и взяли курс к той возвышенности, где, как известно по документам, проходила оборона немцев в дни боев за Романово.

– Кто же это может быть? – вслух подумал майор Семенец и, обогнув пашни полевой дороги, встретил незнакомых ему людей у точки, которая была обозначена на его карте крестиком.

Здесь был немецкий дот, здесь погибли бойцы вместе с командиром взвода Афанасием Панариным.

– Здравствуйте, товарищи! – сказал майор и назвал себя.

– Здравствуйте, очень приятно! – ответил тот, что был с блокнотом, и назвал себя: – Подполковник запаса Гусев Владимир Владимирович.

Второй задумчиво посмотрел военкому в глаза и сказал:

– Гвардии капитан запаса. Моя фамилия Очкин, звать Алексеем.

Кто такой Алексей Очкин, майор знал из печати.

– Рад приветствовать на курской земле героя Сталинградской битвы.

– Вот приехал сюда вместе с бывшим инструктором политотдела нашей дивизии, – сказал Алексей Очкин. – Решили сначала побывать на месте гибели моих ребят. Мы только не знаем, где они похоронены.

– На их могиле сооружен памятник, который будем открывать сегодня, – сказал майор Семенец, еще не подозревая, что Гусев и Очкин – однополчане Панарина. – Там у нас все готово. Вот-вот должны подъехать делегации из ближних сел... И начнем. Приглашаю вас как представителей обороны города-героя на открытие. Будет очень хорошо, если кто-нибудь из вас выступит на могиле от имени героев битвы на берегах Волги.

– Спасибо за приглашение! Можно выступить, – согласился Очкин. – Прошу уточнить: Панарин был похоронен вместе со своими боевыми товарищами? Где они?

– Их останки перенесены в Ефросимово. Только по документам в той могиле значилось пять, а мы подняли четверых.

– Куда же делся пятый? – будто удивляясь, спросил Гусев, глядя на майора.

Тот ответил:

– Не знаю, пытаемся найти.

– Пятый стоит рядом с нами, – сказал Гусев и показал на Очкина.

– Простите, я что-то не понимаю! – сознался майор Семенец.

– В донесении, которое мы получили тогда из полка, – пояснил Гусев, – сообщалось, что вместе с Панариным похоронены сержант Андриевский, рядовые Рыбин и Придатко... и старший лейтенант.

Майор Семенец вдруг вспомнил рассказы местных старожилов: на этот дот, перед которым погиб Панарин, тотчас же бросился старший лейтенант, бросился с гранатой. Он был прошит пулями и пролежал там целый день, и только ночью, когда началась метель, его вытащил какой-то смельчак из местных жителей.

«Волга» остановилась перед площадкой недавно перекопанной земли. Алексей Очкин вышел из машины, снял кепку.

На большаке показались автобусы.

– Это юдовские, – пояснил майор, – едут на митинг. И нам пора. Прошу в машину.

Но они все же опоздали. Задержались на лугу, собирали полевые цветы. Когда «Волга» пересекла центральную улицу Ефросимова и выскочила к площади, там уже начался митинг. Под звуки духового оркестра с обелиска медленно спало полотно. Перед глазами собравшихся – скульптура воина с поникшей головой.

Майор Семенец вместе с гостями поднялся на постамент и стал искать глазами тех, кто в разное время рассказывал ему о комдиве – командире юдовского гарнизона. Узнают ли они его сейчас? Вот Екатерина Чернышева из села Березы, бывшая связная партизанского отряда, затем медицинская сестра полевого госпиталя, теперь учительница, работает в Курске. Она задумчиво смотрит на обелиск. Чуть в стороне от нее, ближе к трибуне, – Татьяна Ворохобина из Хомутовки. Рядом ее мать и муж. Они приходили в военкомат с письмом от Петра Ворохобина, бывшего партизанского разведчика, который просил сообщить, где похоронен командир артдивизиона, что разгромил колонну немецких танков под Хомутовкой. Делегация из Юдовки во главе с Красновой столпилась перед обелиском справа. Кто-то из юдовских, кажется, сама Мария Петровна Краснова, прочитав в газете про Алексея Очкина, говорила, что это тот самый комдив, который командовал юдовским гарнизоном.

«Вот он, здесь, приехал», – чуть не вырвалось у майора. Он почему-то вдруг заволновался, переживая за Алексея: узнают ли его? что он будет говорить?

Однако едва Алексей успел встать рядом с майором, как площадь задвигалась, закачалась. Кто-то громко охнул, будто в испуге. Алексей Очкин опустил голову, кажется, чуть нахмурился: дескать, почему так шумно. Прошла еще минута, и наступила настороженная тишина. Все подравнялись. Даже ребятишки, висевшие до сих пор на заборах и деревьях, соскочили на землю.

Сколько длилась речь Алексея Очкина – много ли, мало ли, – майор Семенец не заметил. Он еще никогда за всю свою жизнь не видел, чтобы гражданские люди, колхозники, мужчины и женщины, старики и дети, выстроились вот так, без команды, и стояли не шелохнувшись. Перед ними выступает человек, которого они называют комдивом. Они встретили его по-солдатски, по-боевому. Быть комдивом у такого народа дано не каждому, и заслужить такое право можно только честным и беззаветно преданным служением ему.

ОЧЕРКИ

Петр Чекмазов

Живет в Москве, на Таганке, внештатный пропагандист общества «Знание» Петр Никифорович Чекмазов. Заботливый, беспокойный человек. У него на столе целая стопка свежей литературы по экономическим проблемам, по практике внедрения новой технологии, по текущей международной политике. И рядом – тетради с конспектами «про запас»: а вдруг слушатели подбросят вопрос, вытекающий из задач нового пятилетнего плана, скажем, по внедрению электронной техники. Не быть готовым к ответу на такие вопросы никак нельзя. Какой же ты после этого пропагандист...

Заботливость – родная мать беспокойства. Вот и получается – стоять на месте некогда. Такова жизнь. Отставать от нее нельзя, пропагандисту тем более. Он должен быть впереди, хоть на полшага, но впереди. Поэтому не теряй времени, следи за печатью, новинками художественной литературы, не пропускай информацию о достижении науки и техники, выкраивай час на беседы с инженерами и рабочими.

Обмен мнениями по отдельным вопросам пропагандистской практики в обществе по распространению научных знаний, семинары и консультации в кабинете партийного просвещения, лекции в горкоме, встречи с учеными, деятелями литературы и искусства – ничего нельзя пропускать, ничего нельзя оставлять без внимания.

Так за одним беспокойным днем пропагандиста следует другой, третий... Поэтому приходится удлинять день за счет ночи, а неделю за счет субботы и воскресенья. Но не ждите от Петра Никифоровича жалоб на усталость, на перегрузку. Все это для него стало потребностью, смыслом жизни. Отключи его от общения с людьми, от книг, от беспокойства – и ему станет скучно, неуютно, и... да что и говорить – в застойной заводи и вода киснет.

Глаза у генерала с живинкой, взгляд напряженный, прямой, как прицельный выстрел. Смотрит на собеседника сосредоточенно, по-юношески доверительно и цепко, словно только сию минуту открылся перед ним мир и он жадно заполняет зрительную память портретными деталями окружающих людей. Умеет улавливать мысль собеседника с полуслова, но не прерывает его, выслушивает до конца и терпеливо – не зря же говорят: кто умеет слушать, тому не надо играть в мудрость.

Когда я собрался уходить от Петра Никифоровича, его жена Мария Васильевна остановила меня в коридоре.

– Не спешите, чай уже готов, – сказала она, удивив меня своей наблюдательностью: я действительно спешил, еще не понимая, какие силы торопят меня к письменному столу.

– Спасибо.

– Не успела подать вовремя: внучка у нас прихворнула, за врачом бегала.

И тут я узнал, что у них два сына и дочь. Внук от старшего сына, Виктор, уже отслужил в армии и на днях предстал перед дедом – генералом в отставке, отрапортовал о завершении службы.

Можно было, конечно, задержаться, продолжить начатый разговор с Петром Никифоровичем за чашкой чая, но, как говорится, не возвращайся из коридора к столу – сочтут назойливым, к тому же у меня действительно появилось желание побыть наедине с самим собой, выйти, что называется, из зоны этого напряженного взгляда и как бы со стороны мысленно приглядеться к человеку, которому уже перевалило за семьдесят, а он собран и подтянут по всем статьям, как выпускник строевого училища.

Первые впечатления всегда остаются в памяти как фундамент, на котором возводятся последующие, и, как показывает практика, они не обманывают.

Назревала Висло-Одерская операция. Назревала как неотвратимое явление природы, как весенний ледоход – тронулась река, и не ищи тихой заводи, опасайся только заторов. А заторы могут быть: на пути предполагаемого движения войск немало узких мест и заторных расщелин. Поэтому в штабах дивизий, корпусов, армий, которым предстояло принять участие в этой операции, хотели как можно скорее иметь сведения о расположении войск противника, его резервов, оборонительных сооружений на всем пути наступления от Вислы до Одера.

Неспокойно было в эти дни и в штабе Первого Белорусского фронта. Его войска во взаимодействии с войсками Первого Украинского фронта готовились к нанесению рассекающего удара по самому кратчайшему пути берлинского направления. Севернее им должны были содействовать войска Второго Белорусского фронта, южнее – Четвертого Украинского. К боям готовилась и Первая армия Войска Польского.

Отделы и управления штаба, службы тыла, готовя расчеты и планы по обеспечению войск боеприпасами, продовольствием, фуражом, горючим, смазочными материалами, искали решения поставленных перед ними задач с многими неизвестными. С многими потому, что впереди лежала земля оккупированной Польши, а за ней – территория Германии. В своем доме, известное дело, и углы помогают драться, а там за каждым углом могла таиться западня. И нашим воинам надо было знать, какие козни готовит враг, как преодолеть все препятствия на пути к победе.

Вот почему внимание всех работников штаба фронта в начале января 1945 года было приковано к сводкам разведотдела. Возглавлял этот отдел генерал Чекмазов – человек особого зрения и чуткого слуха, человек «шестого чувства» – чувства разведчика. Ему положено было знать о противнике больше, чем о своих войсках, но он не мог не чувствовать, с каким напряжением готовятся войска фронта к выполнению задачи. Тысячи, сотни тысяч воинов. Лишь на одном магнушевском плацдарме накапливалось более четырехсот тысяч войск, тысяча семьсот танков и самоходных артиллерийских установок. Кроме того, на западном берегу Вислы войска фронта имели еще два плацдарма – пулавский и севернее Варшавы, где также накапливались людские силы и боевая техника. И все это ринется вперед, на запад, по определенным направлениям. Ринутся – и... вдруг затор! Вторые эшелоны начнут подпирать первые, танки и артиллерия бросятся искать выход, и начнется круговерть, движение на ощупь. И потери, потери, да каких людей – прошли почти всю войну! Какое сердце не дрогнет от столь мрачного предвидения!

Но если не хочешь, чтоб оно стало действительностью, готовься к нему, тогда не будет ни «вдруг», ни «авось», ни слепого поиска «на ощупь».

Именно из этого, из самого сложного варианта развития событий исходили разведчики фронта. Еще задолго до начала операции шло накопление сведений. Целые простыни топографических карт занятой противником территории западнее Вислы были испещрены множеством линий, пунктиров, стрел, значков и замысловатых пометок синим карандашом. И в каждом квадрате теснились цифры, даты и краткие пояснения, вплоть до глубины маленьких речек и проток в разное время года и грузоподъемности мостов на проселочных дорогах.

Но теперь, когда назревающая операция стала обретать очевидную реальность, фронтовая разведка уже не имела права ограничиваться только наблюдением. Началось активное изучение оборонительных позиций противника на всю глубину, включая расположение и пути движения его тактических и стратегических резервов. Штрихи синего карандаша стали сгущаться на карте перед передним краем, а в глубине обороны противника синий карандаш днем и ночью подрисовывал целые хороводы передвигающихся ромбиков. Разгадать маневр танковых резервов не так-то легко. Требуется время. Однако в том-то и сложность, что время не резина, его не растянешь.

И вот это «вдруг»! Следя за перемещением вражеских частей и соединений, заполняя квадраты топографических карт свежими данными, начальник разведки фронта вдруг обнаружил белое пятно. Оно обозначилось юго-западнее Варшавы. И хотя командующий еще не объявил свое решение о главном направлении удара основных сил фронта, чутье подсказывало, что это пятно будет препятствием на пути движения.

Ох, как неприятно глазу разведчика сталкиваться с белым пятном на карте! Огромный лесной массив с оврагами и холмами, далее перелески и поля. Неужели такое окно противник оставит в своем тактическом тылу незаполненным? Не может быть. Тогда что же там запрятано?

Послали воздушную разведку. Проявленная пленка ничего не дала. Послали второй раз, третий – то же самое, никаких признаков скопления войск и техники. Лес, овраги, заснеженные перелески – все как в мирную пору. Метель замела дороги, и свежих следов не видно.

Казалось бы, можно успокоиться. Нет, нельзя. При удачном исходе сражения о разведчиках могут и не вспомнить, но если там встретится неожиданное сопротивление – держи ответ перед командованием за непредвиденные потери, а затем казнись перед своей совестью до последних дней жизни.

Направили войсковых разведчиков. Те привели «языков», взятых вблизи белого пятна. Артиллерийский офицер, рядовой связист и так называемый истребитель танков из отряда фольксштурм. Они рассказали все, что знали, и ни слова о войсках или каких-то сооружениях в интересующем нас районе – или там действительно ничего нет, или их туда не пускали: наиболее важные приготовления хранятся в тайне и от своих войск. Последняя догадка вынудила пойти на крайние меры. По эфиру были даны команды трем нашим разведчикам, действовавшим в глубоком тылу противника: в таких-то квадратах много неясностей, уточнить и донести немедленно «Павлову». «Павлов» – это позывной начальника разведотдела штаба фронта генерала Чекмазова. Разведчикам предписывалось проникнуть в район белого пятна с тыла, с западной стороны.

Они пошли, приблизились к указанным квадратам и словно провалились в какую-то бездну. Связь с ними оборвалась. Белое пятно по-прежнему оставалось глухой загадкой. Значит, там усиленная охрана и, кроме того, полное радиомолчание. Это молчание будет продолжаться до определенной поры, до приема команд и ответов о готовности к действию или перемещению. Но когда конкретно? Скорее всего в начале нашего наступления. Пеленговать в ту пору, пожалуй, будет уже бесполезно. Загадка не из легких. Как ее разгадать?

Можно было продумать и осуществить еще целую серию разведывательных мер, но времени для этого уже не оставалось. Ставка сократила сроки на подготовку. Дело в том, что Висло-Одерская операция должна была облегчить положение американских и английских армий в Арденнах и Вогезах. Там немецко-фашистские войска перешли в наступление, и наши союзники, неся большие потери, стали просить о помощи. Советские войска могли оказать такую помощь американским и английским армиям, действующим на Европейском континенте, возобновлением крупных наступательных операций против главной группировки гитлеровских войск на востоке. Здесь были основные силы Гитлера! Разгромив их, Советская Армия открывала путь к Берлину и своим, и союзным войскам. Несмотря на неблагоприятную погоду, на сложность с подвозом боеприпасов по разрушенным войной дорогам Белоруссии, наступление было решено начать ранее намечавшегося срока.

Не сегодня, так завтра командующий фронтом, Военный совет будут слушать доклады о готовности войск и служб обеспечения. О готовности к самому крупному за всю Отечественную войну стратегическому наступлению. И прежде чем принять окончательное решение, определить направления главных и вспомогательных ударов, необходимо знать, против каких сил противника будут наступать войска, какие у него оборонительные сооружения на первой, второй и третьей линиях обороны, где его резервы и главные узлы сопротивления. Все эти сведения есть, вплоть до отдельных дотов и дзотов. Но вот обнаружена неясность, она выражена на карте вопросительным знаком на чистых квадратах юго-западнее Варшавы.

Как докладывать об этом участке? Сказать, что разведка еще не закончила наблюдение, – не поверят: известно, что делается на подступах к Одеру, а здесь, под самым носом, не успели разглядеть. Доложить, что тут ничего опасного нет, – самообман, а разведчики докладывают только правду, это железный закон. Предупредить о неизвестной опасности – спросят, почему она неизвестна, и тем самым уличат в бездеятельности. Как быть?

Наступили часы тревожных раздумий. Потерялись границы между сумерками и ночью, между рассветом и днем, между делениями, которые отсчитывали часовая и минутная стрелки, все слилось в неустанный поиск ответа на один-единственный вопрос: что таится в квадратах белого пятна, в лесном массиве?

Воздушные наблюдатели вылетали туда по строгому графику – время полета над объектом контролировалось по секундной стрелке, – и летчики-наблюдатели докладывали, не ожидая проявления фотопленки. Докладывали все, что видели в момент полета. Но ни одной свежей детали, ни одного свежего следа, по которому можно было бы добраться до большой тропы, до глубины той тайны, которую так тщательно замаскировал противник.

Долго и много готовила жизнь Петра Никифоровича Чекмазова к трудной и ответственной службе в разведке. Девятнадцати лет – это было в двадцатом году – белокурый шустрый парень, сын бедного хлебороба села Дедилово Тульской области, пришел в Красную Армию. Природа наградила его редкостной наблюдательностью и цепкой зрительной памятью. Идут бойцы на стрельбище, все смотрят, как правило, друг другу в затылок, а он успевает заметить, кто идет навстречу, какой с виду, как одет, запоминает характерные черты лица и походку; приглядывается к полям и перелескам ближнего и дальнего плана, запоминает цвета и краски даже мелких кустиков и придорожных трав. Спроси, где можно хорошо замаскироваться, – он ответит не задумываясь. Однажды командир дал вводную: «Воздух!» И лучшее укрытие для своего взвода подсказал белокурый паренек из тульской деревни. Подсказал решительным броском в сторону от дороги, где взвод буквально растворился в разноцветии осенних трав и кустарников.

Так раз, другой, третий, и командиры не могли не заметить в этом пареньке отменные способности. Послали на курсы краскомов. Затем он окончил нормальную школу средних командиров, командовал взводом, ротой, батальоном. Избирался секретарем парторганизации полка.

В 1932 году поступил в Академию имени Фрунзе. Окончил с отличием и был назначен в штаб Белорусского военного округа. Скоро стало тревожно на Дальнем Востоке. Направили туда. События на сопке Заозерной у озера Хасан застали его в должности офицера штаба Особой Краснознаменной Дальневосточной армии. Затем японские милитаристы нарушили мирную жизнь дружественной нам Монгольской Народной Республики. Перекинули туда, в оперативную группу частей Красной Армии, выдвигавшихся на рубеж реки Халхин-Гол. И пришлось ему немало поработать с разведчиками на переднем крае, а затем совершить рейд по тылам противника. Это были для Петра Никифоровича первые и по-настоящему боевые уроки перед теми испытаниями, которые начались 22 июня 1941 года.