Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

Евгений Вучетич

Человек никогда не устает смотреть на пламя костра. Не потому, что возле него тепло и уютно. Нет. В нем есть что-то более сильное, завораживающее.

Пламя никогда не бывает спокойным: каждую секунду появляется в нем что-то новое, неповторимое. Это живой букет цвета и света с множеством красок, оттенков, ярких искр, которые неустанно рождаются в орбите костра.

В самом горении нет покоя. Прислушайтесь к костру. Он яростно рвет тишину, и она отступает. А темнота, которая перед появлением пламени, кажется, сгустилась и пыталась стать вязкой смолой, вдруг раскалывается, разлетается в разные стороны и робкими тенями дрожит поодаль или прячется за спиной, крадется за кустами...

Смотрю на пламя и думаю о человеке, который как бы вырастает передо мной из костра и радуется тому, что стал частичкой пламени.

Живет в моей памяти художник, творчество которого много лет удивляло и завораживало меня. Я помогал ему в разработке тем, связанных с увековечением подвига героев Сталинградского сражения и штурма Берлина.

Тот, кому доведется быть в Волгограде, непременно должен походить по Мамаеву кургану, где пролегали огневые позиции героической битвы и где воздвигнут ныне величественный монумент «Родина-мать».

Оживающие камни и глыбы бетона! Они рассказывают о пережитом с удивительной достоверностью. Выразительные черты лица, раскрывающие характеры и внутренний мир воинов, заставляют ощущать всю грандиозность жестокой битвы.

Ходит бывший солдат по кургану, и перед ним, как из дымки, выступают фигуры воинов, боевые эпизоды, детали боевых позиций той самой поры, которая запомнилась ему с октября сорок второго.

Лица родных и близких боевых друзей. Хоть бросайся в объятия, обнимай, целуй, прижимай к груди и по-солдатски скупо плачь, вспоминая прошлое.

Но глаза и губы друзей неподвижны. Они – из бетона.

Однако старый солдат, останавливаясь перед ними, ждет, что вот сейчас, сию минуту задвигаются брови хмурого воина, решившего стоять насмерть; привстанет и швырнет гранату смертельно раненный морской пехотинец; сделает еще один шаг и присядет отдохнуть санитарка, выносящая с поля боя раненого воина; поднимет глаза и горестно вздохнет скорбящая мать, что держит на коленях умершего сына...

Бывший солдат узнал в скульптурных композициях себя, своих боевых друзей.

Вдохнуть такую жизнь в камни и бетон, вдохнуть навечно, навсегда – подвластно художнику редкостного дарования...

Кто он и что вдохновляло его на такие свершения?

Ростов-на-Дону. Подворья предпринимателя Модина, ведающего ломовым транспортом города, с конюшнями и завозными занимали целый квартал между Сенной и Скобелевской улицами. Здесь, в лабиринтах складов и навесов, между пристройками и амбарами, под телегами и арбами, прошло детство мальчика, которого сверстники чаще называли не по имени, а по не очень понятному для них прозвищу – «скульптор». Девятилетний «скульптор» умел хорошо лепить из глины ворон, индюков, домашних животных. Лучше всех умел выпиливать и вырезать ножом из обыкновенной дощечки наганы, сабли, многозарядные маузеры, как взаправдашние, и вооружать ими ребячье войско. По стране катились сражения гражданской войны. По Ростову они проносились несколько раз, как морские штормы, то с юга на север, то с севера на юг. И мальчишки, чьи отцы ушли бороться за правое дело, играли в войну.

Шестнадцати лет – это было уже в двадцать четвертом году – пошел он работать на шахту. В следующем году поступил учиться в художественное училище в Ростове. Занимался в классе живописца Андрея Семеновича Чиненова, в прошлом тесно связанного с передвижниками. Мастер-реалист видел у своего ученика хорошие задатки, давал ему свои краски и кисти. Большое влияние на юношу оказал директор училища, чудесный педагог Анатолий Иванович Мухин. Он воспитывал своих подопечных на традициях русской классической школы.

Под влиянием этих внимательных воспитателей молодой скульптор определил свой путь.

После окончания школы уехал в Среднюю Азию, в Самарканд. Вернулся оттуда в родной город в тридцать первом году с персональной выставкой: рисунки, наброски, пейзажи, акварели, портреты, скульптуры. Посетители выставки не раз слушали автора, молодого человека с окладистой бородой. Ему было всего лишь двадцать три года, но его слова о жизни, о творчестве уже тогда звучали убедительно, удивляя мудростью и глубиной познания законов искусства.

Прошли два года учебы в Ленинграде. И снова Ростов-на-Дону. Избирается членом правления, а затем председателем Северо-Кавказского товарищества художников. Под руководством известного архитектора Ивана Ивановича Сербинова успешно завершает работу над рельефом на лицевой стороне новой гостиницы «Ростов» и создает удивительный по красоте Ростовский фонтан.

Осмотрев этот фонтан, архитектор Владимир Алексеевич Щуко пригласил автора работать в столицу.

– Вам надо быть в Москве, – сказал он. – Приедете – заходите прямо ко мне.

1935 год. Молодой человек работает на строительстве гостиницы «Москва» модельщиком-формовщиком. Получил пятый разряд и только тогда пошел к Щуко.

В приемной ему сказали:

– Владимир Алексеевич задерживается, Если есть время, подождите здесь.

Усталый, сел на мягкий диван, глубоко провалился и тут же заснул. Сколько спал, не помнит, но сквозь сон услышал:

– Тише... Это скульптор из Ростова, я давно приглашал его в Москву. Пусть поспит...

– Нет, я не сплю! – ответил он, вскакивая.

– Это хорошо, – сказал Щуко и, помолчав, спросил: – Ну, что мне с вами делать? Ведь сначала надо подумать, где жить, что есть, что пить.

– Ничего не надо. У меня уже пятый разряд формовщика, – ответил скульптор и кратко рассказал о своей работе на строительстве гостиницы.

Это почему-то так обрадовало хозяина, что он прижал посетителя к груди, приговаривая:

– Вот это да! Молодец! Молодчина!

Чуткий и глубоко проникновенный ценитель талантов, Владимир Щуко назначил «формовщика пятого разряда» скульптором на строительство нового здания Библиотеки имени Ленина.

Четыре года работал молодой мастер под руководством В. А. Щуко. Эти годы обогатили будущего автора памятника на Мамаевом кургане глубокими знаниями существа монументальной пропаганды. Он был весь в искусстве, в поисках верных решений тем, выдвигаемых самой жизнью.

Скульптурная композиция «Партизанка», вылепленная им, была отправлена в 1937 году на Всемирную выставку в Париж. В 1940 году он участвовал в закрытых конкурсах проектов памятников Котовскому и Щуко. Когда вскрыли конверты, оказалось, что ему присуждены первая и вторая премии. Но строить эти памятники не удалось: грянула Великая Отечественная война...

Отложив все свои замыслы, он добровольно пошел на фронт. Сильный, стремительный, много раз водил бойцов в атаки. В начале сорок второго года ему было поручено командовать батальоном на Волховском фронте. Комбат получил задачу – атаковать противника, укрепившегося в деревне Подлески.

Усталые, изнуренные ночным переходом, бойцы и командиры уснули. И только комбат не спал. Подготовив боевое решение, он сидел у стереотрубы и наблюдал за противником. О чем он думал в эти часы, трудно сказать.

Наступил час атаки.

Теперь комбат смотрел в лица бойцов. Смотрел внимательно, словно фотографируя их на пленку своей зрительной памяти.

Атака была решительная. Но после выполнения задачи комбата принесли в медицинский пункт. Из ушей и горла сочилась кровь. Он был без сознания. Глаза не реагировали на свет. Казалось, все кончено. Только прерывисто дышала грудь и еле-еле прощупывался пульс.

Врач открыл удостоверение личности и продиктовал эвакуатору: «Капитан Вучетич Евгений Викторович, 1908 года рождения, русский, член партии, женат, двое детей, специальность – скульптор, направляется в армейский госпиталь...»

Ни госпиталь, ни временная потеря речи, ни тяжелые последствия контузии не смогли оторвать художника от мысли создать серию портретов героев Великой Отечественной войны. Уже в госпитале, в конце сорок второго года, появился скульптурный портрет лейтенанта Середы – один из самых впечатляющих образов в творчестве молодого ваятеля. Едва восстановилась способность ходить и как-то разговаривать, Вучетич встал в строй. Его зачислили в Студию военных художников имени М. Б. Грекова.

Но где же семья – жена, два маленьких сына? Война застала их в Ростове-на-Дону. Перед вступлением врага в город они были эвакуированы неизвестно куда. Начались поиски. И вскоре он узнал: жена умерла, а детей отправили в приют. Старшего, Виктора, – в один, младшего, Владимира, – в другой. Наконец старший нашелся. Но где младший? Никто ответить не мог.

Еще гремят залпы орудий, а Вучетич уже вынашивает проекты ансамблей и памятников. Появилась серия изумительных по силе выражения и красоте скульптурных произведений. Среди них вдохновенный и мужественный образ генерал-полковника авиации Руденко, портрет генерала армии Черняховского, полный суровой солдатской простоты и железной воли образ генерал-полковника Чуйкова. А какое сильное впечатление оставляет скульптурная группа на памятнике генерал-лейтенанту Ефремову! Кажется, вот сейчас, сию минуту воины оживут и пойдут в бой. Они будто выхвачены из мглы переднего края и поставлены на пьедестал: смотрите на них и учитесь у них мужеству, героизму, решительности в борьбе за Родину.

Этот памятник воздвигнут в Вязьме, где погиб славный командарм генерал Ефремов, чье личное мужество, героизм воинов 33‑й армии помогли нашим войскам отстоять Москву, а затем дойти до Берлина.

Советский воин, прошедший с оружием в руках сквозь вихри свинца, по заминированным полям, через водные рубежи и глубоко эшелонированные укрепления, принес народам Европы радость победы и освобождения. Он победитель, у него еще кровоточат раны, еще не утихла в груди горечь утрат, ему еще неизвестна судьба его родных и близких, разбросанных войной, но в его поступках, в его действиях на земле поверженного врага нет ни тени мести или озлобленного безразличия ко всему окружающему. Нет, он озабочен утверждением мирной жизни на этой земле, он думает о завтрашнем дне, о судьбе того народа, который по злой воле нацистских предводителей оставил в памяти человечества горестные воспоминания.

Евгений Вучетич, как истинный художник, жил идеалами своего времени, чувствами и чаяниями своего народа. Еще дымились развалины Берлина, еще багровело небо от кирпичной пыли гигантского Берлинского сражения, а он собирал материалы, беседовал с солдатами и полководцами, делал зарисовки, лепил с натуры и уже подыскивал место, где можно будет поставить скульптуру Воина-победителя.

В дни Потсдамского совещания глав союзных держав было подписано соглашение-декларация о зонах оккупации Германии.

– Декларация была подписана второго августа сорок пятого года в Бабельсберге, – уточнил Евгений Викторович, рассказывая мне предысторию создания памятника в Берлине. – Вскоре меня вызвал Климент Ефремович Ворошилов. Он тогда ведал вопросами культуры. От имени правительства Климент Ефремович предложил мне приступить к подготовке проекта скульптурного ансамбля-памятника, посвященного победе советского народа над фашистской Германией. Тут же кто-то подсказал, что Потсдамскую декларацию победителей от имени советского народа подписал товарищ Сталин. Значит, в центре этого ансамбля должен быть он во весь рост из бронзы, величественный, с изображением Европы или глобусным полушарием в руках.

Заказ был выполнен сравнительно быстро. Главную фигуру ансамбля смотрели художники, скульпторы. Хвалили, восхищались. Она была еще в гипсе, полутораметровой высоты, стояла в мастерской и не давала покоя скульптору ни днем ни ночью. Друзья хвалят, чтоб остаться в друзьях, хоть видят, что автор недоволен. Надо искать другое решение. Найти и предложить. Рискованно, но что поделаешь, если душа не согласна... К тому же есть заготовки в глине: «Солдат с автоматом», «Солдат с гранатой», «Солдат-победитель со знаменем». И тут он вспомнил о подвигах советских воинов, которые в дни штурма Берлина, рискуя жизнью, выносили из зоны огня немецких детей. Сильные, красивые богатыри земли русской!

Метнулся в Берлин, побывал в гостях, повстречался с героями, сделал зарисовки, сотни фотографий – и вызрело новое, свое решение: «Солдат с ребенком на груди». Вылепил такую фигуру метровой высоты. Под ногами фашистская свастика, в правой руке автомат, левая придерживает трехлетнюю девочку, о которой было рассказано в донесении из 220‑го гвардейского полка, штурмовавшего центр Берлина – Тиргартен. Тот подвиг совершил знаменщик полка гвардии сержант Николай Иванович Масалов.

Этот эпизод и множество подобных окрылили художника на творческий подвиг – создать скульптурную композицию «Воин-освободитель».

Вылепил и поставил рядом с фигурой генералиссимуса. Солдат и полководец рядом – смотрится? Смотрится, и подумать есть о чем. А если одного солдата поставить в центре ансамбля? Еще лучше! Но как оценят это члены правительственной комиссии?

Приспела пора показывать под светом кремлевских люстр. На первом плане фигура, сделанная по заказу, полутораметровая, на массивной подставке, на втором – под коробкой с прозрачными целлофановыми стенками – фигура солдата с девочкой на груди – монументальная композиция, вылепленная по велению души. Это всего лишь этюдные эскизы. Члены художественного совета сосредоточили внимание на главной фигуре, вторую будто не замечают. Появился Сталин. Мягким шагом прошелся вокруг стола, на котором стояли эскизы, хмурым взглядом окинул скульптора и спросил:

– Слушайте, Вучетич, вам не надоел этот... с усами? – Он нацелился мундштуком трубки в лицо полутораметровой фигуры.

– Это пока эскиз, – попытался кто-то заступиться за скульптора.

– Автор был контужен, но не лишен языка, – прервал того Сталин и устремил взгляд на фигуру под целлофаном. – А это что?

– Это тоже эскиз, – ответил Вучетич.

– То же и... кажется, не то же, – заметил Сталин. – Покажите...

Вучетич быстро снял целлофан с фигуры солдата. Сталин осмотрел ее со всех сторон, затем окинул взглядом всех присутствующих, скупо улыбнулся Вучетичу и сказал:

– Вот этого солдата мы и поставим в центре Берлина на высоком могильном холме... – Помолчал, как бы выжидая возражений, раскурил трубку, но все понимали, что он еще не закончил, думает, чем закончить суть своего суждения, потому никто не осмелился возразить ему. И он продолжал: – Так и порешили... Пусть этот великан в бронзе, победитель несет на своей груди девочку – светлые надежды народа, освобожденного от фашизма...

Сталин приподнял открытую ладонь перед лицами стоящих возле него членов художественного совета; обратился к скульптору:

– Только, знаете, Вучетич, автомат в руке солдата надо заменить чем-то другим. Автомат – утилитарный предмет нашего времени, а памятник будет стоять в веках. Дайте ему в руку что-то более символичное. Ну, скажем, меч. Увесистый, солидный. Этим мечом солдат разрубил фашистскую свастику. Меч опущен, но горе будет тому, кто вынудит богатыря поднять этот меч... Согласны?..

– Дайте подумать, – ответил Вучетич.

– Думать никому не запрещено. Думайте. Желаю успеха... Возражений не слышу. Да и нет в них нужды...

Он подал Вучетичу руку и, еще раз окинув взглядом удивленные лица членов художественного совета, направился к выходу.

Через несколько дней состоялось решение правительства о назначении скульптора Евгения Викторовича Вучетича художественным руководителем сооружения памятника-ансамбля советским воинам-победителям в Берлине.

И, как всегда, в большом деле находятся верные друзья, с которыми, как говорится, и гору можно свернуть.

Архитектор Яков Борисович Белопольский, художник батальной живописи Анатолий Андреевич Горпенко помогли ему в оформлении проекта памятника. Началась самозабвенная работа. Один проект, другой, третий... Скульптор решал творческие задачи, связанные с композицией всего ансамбля. Образы Матери-Родины, коленопреклоненного солдата, аллея саркофагов рождались из длительных осмыслений истории войн, из всего того, что навеяла и откристаллизовала в сознании художника жестокая борьба с фашизмом, самым ярым и жестоким врагом гуманизма. Мысль художника была направлена на утверждение правды о целях войны советского народа с фашистской Германией, на выражение торжества правого дела над злом и несправедливостью. Многочисленные примеры из боевой жизни советских солдат помогли обобщить духовную силу советского человека.

Сооружение памятника началось в 1946 году в Берлине, на месте революционных выступлений берлинского пролетариата – в Трептов-парке. Три с лишним года неутомимой, с бессонными ночами и жаркими днями работы. Огромную помощь оказали воины Группы советских войск в Германии. Они помогали ему всем – и материалами, и специалистами строительного дела.

В 1949 году состоялось торжественное открытие памятника.

Идут и идут народы всего мира в Трептов-парк, к памятнику советским воинам, погибшим в боях с фашизмом. Их встречает незабываемая, полная трагизма композиция скорбящей Матери-Родины, высеченные из камня фигуры коленопреклоненных воинов на фоне приспущенных знамен из красного гранита. Аллея саркофагов, слова на мраморе: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость Советской Родины». Лаконичность скульптурных образов, суровая строгость ритмов создают атмосферу торжественной сосредоточенности, вызывают глубокие раздумья. Они психологически готовят посетителей к встрече с главным монументом.

Переход от торжественной печали, от дум об ужасах фашизма к фигуре Воина-победителя, гуманиста, подготовлен здесь так же естественно, как это было в истории минувшей войны. Не месть и угнетение побежденному народу вынес в сердце из огня сражений советский воин, а заботу о свободе и счастье всех народов, о солнце, о мирной жизни.

В центре ансамбля возвышается величественная тридцатиметровая, отлитая из бронзы фигура Воина-освободителя. Опустив карающий меч на свастику – символ черных сил реакции, Победитель несет спасенную им немецкую девочку, прижавшуюся к его груди. Как он могуч и красив! Солдатская плащ-накидка на крутых плечах, напряженная рука, что держит опущенный меч, крепкие ноги, гимнастерка под тугим ремнем, по-солдатски строгая прическа, лицо, одухотворенное сознанием исполненного долга, и устремленный вдаль взгляд – все в нем изумляет и восхищает посетителя. Вот он, богатырь земли русской, грозен и доступен. Грозен для носителей зла, доступен для беззащитных.

Глядя на него, нельзя не вспомнить шедевры великого ваятеля эпохи Возрождения Микеланджело, воспевшего красоту человека, его тела. Е. В. Вучетич в скульптуре Воина-освободителя пошел дальше: он наполнил красоту человеческой фигуры красотой и величием воинского подвига, совершенного в боях за правое дело.

В сравнении с ним жалкими выглядят фигуры завоевателей – тевтонских меченосцев в бронзе и гранитных рыцарей на высоких постаментах, – установленные во многих городах Европы.

В Нью-Йорке, в зале Организации Объединенных Наций, стоит бронзовая скульптура «Перекуем мечи на орала». Ее автор тоже Евгений Вучетич. Эта символическая композиция продолжает и углубляет тему его Воина-освободителя. Народ, умеющий воевать, внесший самый большой вклад в дело победы над фашизмом и понесший самые большие жертвы, зовет к утверждению мира не на словах, а на деле, надолго, навсегда!

Да, в библии есть такие слова: «...и наступит время, когда люди перекуют мечи на орала и копья свои на серпы», однако это не значит, что Вучетич следовал за библией. Нет, он выражал идею своего времени, своего народа. Не туманная библейская мечта, а активный призыв к действию лежит в основе этой скульптуры. И герой ее – не святой проповедник, а самый земной человек – рабочий с тяжелым молотом в руке.

Это была еще одна творческая победа скульптора, теперь уже признанного и получившего высокое звание народного художника СССР.

Но он не успокаивался. Он искал все новые и новые решения самых сложных проблем времени.

Примером подлинного творческого горения и новаторства в искусстве стала работа Е. В. Вучетича, возглавившего большую группу скульпторов, архитекторов и художников, над созданием грандиозного по своим масштабам и величественного по замыслу архитектурно-скульптурного ансамбля на Мамаевом кургане в Волгограде. Эмоциональное воздействие этого героического эпоса в бетоне усиливается музыкой, словом, звуками боя. Из стен-руин выступают, как живые, силуэты воинов, звучат военные марши, слышатся выстрелы, взрывы, команды, и создается такое впечатление, что ты оказался в круговороте жестокого боя.

Мне посчастливилось быть свидетелем работы Вучетича над этим ансамблем на Мамаевом кургане. То, что здесь создано, невозможно пересказать. Сила настоящего произведения искусства, вероятно, в том и состоит, что о нем трудно рассказать, его надо посмотреть, ощутить: эмоции не пересказываются, а переживаются. Но одно ясно: каждая скульптура, каждый монумент этого замечательного ансамбля, включая «Стены-руины», есть подлинно художественное, реалистическое выражение великого подвига наших советских воинов. Что ни лицо, то характер, что ни фигура, то оживающий образ воина.

Нередко я задавал себе вопрос: в чем секрет таких свершений художника? И не задумываясь отвечал: Евгений Викторович Вучетич шел к решению творческих задач не от абстрактных представлений, а от самой жизни. Он знал войну не по рассказам и пересказам, а по собственному опыту. Он сам воин, боец, патриот, коммунист. Когда шла работа в мастерской или на строительных площадках, он был весь в движении, в поисках, забывал об усталости и всегда помнил о людях, которые работали возле него. С ним хорошо и легко работалось. Он умел слушать рядового рабочего так, словно беседовал с равным или даже более талантливым художником.

А когда физическая усталость прижимала его к постели, он пододвигал к себе письменный столик и «отдыхал» над страницами рукописи своей будущей книги или над рисунками.

15 октября 1967 года, в день открытия памятника на Мамаевом кургане, был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Евгению Викторовичу Вучетичу звания Героя Социалистического Труда.

«Работать, работать, работать!» – вот лозунг его жизни. Он работал даже тогда, когда врачи предписывали ему полный покой. Война как бы запоздалым выстрелом сделала пробоины в его сердце – четыре инфаркта...

В издательстве Академии художеств СССР вышла книга Евгения Вучетича «Художник и жизнь» – плод многолетнего труда и глубоких раздумий над судьбами советского искусства.

Каждая страница проникнута безграничной любовью к своему народу, волнующей заботой о повышении роли искусства в коммунистическом воспитании подрастающего поколения. Автор решительно выступает против абстракционистов, называя их представителями «искусства убогих», «искусства мертвых, которые пытаются схватить живых».

В книге более ста иллюстраций. Репродукции со ста скульптурных портретов в бронзе, мраморе, гипсе, со многих скульптурных композиций из бетона и камня и величественных монументов... Это далеко не полный перечень работ Е. В. Вучетича.

На последней странице фотография скульптурного портрета Генри Уинстона, Председателя Компартии США, потерявшего зрение в застенках американской тюрьмы. Смотрю на этот портрет, и мне кажется, что он вот-вот повернет голову, приоткроет глаза. Лицо его вдохновенно, как у античного поэта Гомера.

Хорошо помню, как создавался этот портрет. Генри Уинстон лечился в санатории Барвиха. Там же поправлял свое здоровье Евгений Викторович. Встретившись, они сразу же договорились: один будет позировать, другой – лепить. В тот же день из мастерской была доставлена глина.

Усадив Уинстона к окну, скульптор принялся за дело. Он смотрел ему в лицо. Прошел час, второй, и из глины стали вырисовываться губы, щеки, лоб, глаза человека... Как это получилось, трудно объяснить. Трудно потому, что скульптор почти не отрывал своего взгляда от лица Уинстона. И мне подумалось тогда, что у скульптора есть второе зрение. Оно в пальцах. Иначе такое чародейство нельзя объяснить.

Евгений Викторович много работал над скульптурными портретами Владимира Ильича Ленина. Целая Лениниана в скульптуре – 60 портретов. Вот Ленин погружен в глубокие раздумья. Вот Владимир Ильич смотрит в глубину неба, и тебе хочется тоже поднять голову и посмотреть вместе с ним туда, куда сейчас устремились наши космические корабли. Великий мыслитель будто видел и верил, что его Родина, ученые и инженеры страны социализма первыми откроют путь к звездам. Думы Ленина, мечты Ленина, его образ и характер мышления раскрывал скульптор в этих работах.

Помню, я принес в журнал «Молодая гвардия» фотографию скульптурного портрета Владимира Ильича, смотрящего в небо.

– Покажи это своим друзьям по журналу, – сказал Евгений Викторович, вручая мне фотографию.

Это было весной шестьдесят второго года. Я заведовал отделом прозы журнала. В журнале начал печататься Василий Шукшин, тогда еще студент ВГИКа. Он увидел этот портрет на моем столе и, забыв о своей рукописи, начал допытываться:

– Кто подарил тебе такую фотографию?

– Автор. Евгений Викторович Вучетич.

– Я так и подумал. Здорово схвачено. Только Вучетичу суждено так смело подходить к Ленину. Где можно посмотреть эту скульптуру?

– В его мастерской.

– А ты бываешь у него?

– Дружим со дня строительства Берлинского памятника.

– Завидую. Как к нему попасть?

– Сейчас позвоню, спрошу. Тебя он тоже знает.

– Не верю... А если правда, то веди меня к нему немедленно.

Я набрал номер телефона мастерской Вучетича. Тот быстро отозвался.

– Евгений Викторович, наш автор, рассказчик Василий Шукшин, просит привести его в мастерскую скульптора Вучетича.

– Где он?

– Вот, возле меня.

– Хорошо. Он молодец, талантливый человек. Жду к обеду...

В полдень мы были в мастерской.

Евгений Викторович встретил Василия Шукшина так, будто они знали друг друга очень давно. Быстро нашли общий язык. Шукшин больше всего интересовался работой над образом Ленина, затем его внимание привлекла гипсовая композиция «Степан Разин».

– Вот это Разин!.. Настоящий Разин! Могучий, мудрый, волевой. И ромашка в руке. Здорово... Хорошо бы в кино сыграть!

Сели за стол. Выпили по чарке, закусили. В ходе разговора Василий Шукшин признался, что хочет испытать свои способности в лепке.

Вучетич посмотрел на него сквозь очки и сказал:

– Надо сначала полюбить глину...

На столе, в тарелке, лежали ломти черного хлеба свежей выпечки. Евгений Викторович взял один ломоть и, продолжая разговор, спрятал руки под стол, изредка поплевывая на пальцы то одной, то другой руки. Тем временем Шукшин рассказывал что-то интересное, заразительно хохотал. Вучетич, не спуская с него глаз, попросил у меня коробок спичек. Так прошло минут десять – пятнадцать. И вдруг, именно вдруг, на столе появился миниатюрный скульптурный портрет Василия Шукшина, вылепленный из хлебного мякиша. Удивительно верно схвачены черты смеющегося скуластого лица, характерный лоб с глубокими изломами морщин, взъерошенные волосы – все точно, почти фотографично, с небольшим налетом иронического гротеска. Шукшин, узнав себя в этом портрете, вскочил:

– Обалдеть, дьявольски похож!.. Как это можно?

– Так просто, этюд, – ответил Вучетич.

– Не верю. Под столом есть какой-то инструмент?

– Есть. Вот, пальцы. – Евгений Викторович развернул перед ним свои ладони...

Прошло недели три. Поздно вечером раздался телефонный звонок. Поднимаю трубку, слышу знакомый голос чем-то возмущенного Василия Шукшина. Спрашиваю:

– Что случилось?

– Возмутительно! Пока ездил в командировку, они забрались в комод и съели мой портрет. – Кто?

– Пока жив, буду вести с ними беспощадную борьбу.

– С кем?

– Да с этой нечистью – тараканами...

Я засмеялся, не зная, как ответить на такую ругань.

– И ты еще смеешься? – возмутился он.

– Готов плакать, но дело непоправимое.

– Почему?

– Евгений Викторович в Кремлевке, кажется, снова инфаркт у него.

– Инфаркт... – Шукшин замолчал, были слышны его сдержанные вздохи. – А к нему можно прорваться?

– Пока нет. Поправится, тогда попробуем.

– Жаль... Но ты ему скажи: я хотел скопировать тот портрет, из дерева вырезать, а теперь хоть реви...

– Поправится – скажу, – заверил я.

Евгений Викторович вернулся к работе в середине зимы. Я передал ему разговор с Шукшиным. Посмеялись. И тут же он по-своему уловил смысл этого разговора.

– Рад встретиться с талантливым человеком, только вылепить такой же портрет не смогу. Так и скажи ему – не смогу. Может получиться хуже или вовсе ничего не получиться. Впрочем, давай подождем годика три-четыре. Вырублю его бюст из мраморной глыбы. Я очень верю в него...

Прошли годы. Василий Шукшин стал известным писателем, актером, кинорежиссером.

Евгений Викторович после открытия памятника-ансамбля на Мамаевом кургане все чаще и чаще хватался за сердце, целыми месяцами коротал время на больничной койке. Встреча между ними не состоялась: каждый был занят своими неотложными делами. Каждый горел ярким пламенем творчества. А потом...

О последних встречах с Евгением Викторовичем могу поведать выписками из своего дневника.

7 апреля 1974 года.

Кремлевская больница, палата 22-А.

Я принес Евгению Викторовичу (с разрешения лечащего врача) флакончик прополиса и бутылку серебряной воды. У него болело горло, душил сухой кашель, жаловался на почки.

Три с лишним месяца я не встречался с ним и сейчас был поражен его видом: бледный, щеки провалились, кожа на лице прозрачная, отрастил длинную гриву – давно не подстригался, но побрит. Глаза выцвели до белизны и смотрят на мир устало.

Он пригласил меня к столу и, помолчав, признался:

– Она приходила ко мне, дышала холодом в лицо, леденила грудь, зажимала сердце когтями, но я оттолкнул ее, прогнал. Теперь буду жить. Через неделю переведусь в загородную Кремлевку или Барвиху. Работать надо. Памятник «Освобождение Украины» будут строить в Киеве, над Днепром. Уже есть Постановление. (Он зачитывает мне на украинском языке решение ЦК КПУ и Совмина УССР о памятнике-музее.) Перед «командировкой» сюда, в больницу, – продолжал Евгений Викторович, – я ездил в Киев. Показывал проект и макет всего ансамбля. Демонстрировал в большом зале заседаний Совмина. Прожекторами с трех сторон освещал – утренним, дневным и вечерним солнцем. Внушительно получилось, аплодировали!..

– Рваться к работе, пожалуй, рановато, – заметил я.

– Недавно приходил ко мне один старый друг, вроде тебя, сказал: «Все кипишь, никак тебя тут не угомонят!» Зачем он так сказал?..