Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

В Юдовке ее побаивались и мужики и парни. Вот только война немножко подкосила ее – без мужа осталась и духом чуть пала, потеряла веру в людей, которые тут при немцах против нее свои гнилые зубы показывали.

На чердаке опять затопали. Совсем потеряли совесть, нашли место в прятки играть. Набралось их там не трое, не четверо – целая дюжина. Еще потолок провалят...

Мария Петровна слезла с печи, подошла к порогу, приложила руку к косяку, прислушалась. Там, на чердаке, будто зная, что к ним прислушивается хозяйка дома, притихли. На балке потолка что-то заскрежетало. Скрежет сверлил ухо так, что казалось: кто-то подрезает пилой не балку, а косяк двери.

– Алло, алло! – доносился все тот же юношеский голос. И снова скрежет.

«С телефоном балуются», – успокоилась Мария Петровна, возвращаясь к сыну. Однако уснуть ей так и не удалось. Раза три или четыре вставала она, намереваясь прорваться на чердак и устроить там погром, но было еще темно. Наконец, когда наступил рассвет, она не вышла, а выскочила из дому. Выскочила – и не поверила своим глазам: по снегу вдоль бывшей ограды колхозной фермы ползла вереница пузатых банок – канистры с бензином... Они ползли вниз, на западную окраину Юдовки. Чем они были связаны – не было видно, но, помня вчерашний разговор на чердаке о вожжах, она догадалась и как-то сразу смягчилась на того юнца, которого сию же минуту собиралась вышвырнуть с чердака. Пушка, что стояла ночью за углом, зарылась в сугроб так, что ее и днем с огнем не заметишь. Снарядные ящики у крыльца были укрыты мешковиной, и так, будто это настоящие ступеньки лестницы. «Видать, аккуратные люди тут собрались», – оценила Мария Петровна. Однако гнев против человека, который без спроса забрался на чердак, еще не прошел.

– Кто тут старший?! – спросила она властным голосом, поднимаясь по лестнице. Ответа не последовало. Она шагнула еще на две ступеньки, высунулась из чердачного люка по пояс: – Кто тут старший?

– А вы кого, мамаша, потеряли? – послышался наконец ответ оттуда, где были сложены снопы льна. Там сидел человек без рубашки, но весь в бинтах. Грудь крест-накрест залеплена лентами пластыря, повязки на боках, на шее, руки тоже забинтованы, и в зубах один конец бинта, которым он обматывал правую руку выше локтя.

– Тебя, – ответила Мария Петровна. – Что ты тут делаешь?

– Вот пока перевязку себе делаю, – сказал он, не выпуская из зубов бинта.

– Что, у тебя друзей не стало? – подходя к нему ближе, спросила Мария Петровна. – Вон их тут сколько валяется! Разбуди.

– Тише! Нельзя. В бою командир всегда должен быть здоровее своих бойцов. И духом, и физически.

– Вон ты какой!.. А я хозяйка этого дома.

– Очень приятно, – сказал он, поглядывая на полевой телефон, внутри которого что-то заскрипело.

Телефон стоял на крестовине матицы. Подняв трубку, командир отозвался:

– Алло, слушаю... Вижу. Это разведка на танкетках, не тронь их, Сазоныч, не тронь. Они прямую дорогу ищут к тем танкам, что вчера прорвались слева от большака. Тут должно быть все тихо и спокойно. Покажешь себя, когда главные силы пойдут. Ясно?.. Будь здоров.

Странно видеть командира почти голого, без рубахи, да еще такого молодого, с юношеским голосом. Говорил он вроде умные слова, а поверить в него было трудно. Однако Мария Петровна помогла ему надеть гимнастерку, затем шинель, застегнула сзади хлястик и ушла к сыну, еще не понимая, что задумал этот человек, пропуская немецких разведчиков мимо своих батальонов.

Прошло еще несколько минут, и через центр Юдовки пронеслись легкие немецкие танкетки. Откуда-то сбоку, от ветряка на бугре, прогремел выстрел пушки.

Снаряд разорвался на дороге восточнее Юдовки. Танкисты развернулись и умчались обратно.

«Что же будет?» – с тревогой подумала Мария Петровна, укрывая сына, который все еще сладко спал, чуть почмокивая губами.

– Подъем!.. По местам! – глухо донеслось с чердака, и в эту же минуту потолок ходуном заходил. Люди бежали к слуховому окну на крыше, чтобы быстрее спрыгнуть на землю.

Повременив немного, Мария Петровна снова поднялась на чердак.

– Один остался? – спросила она теперь уже знакомого ей командира.

– На НП многим быть не положено, – ответил тот, держа возле уха телефонную трубку. – Вы уж извините меня, мы тут несколько отверстий в крыше сделали, отсюда очень хороший обзор местности.

– Извиняю, был бы толк.

– Толк... – Он пригласил Марию Петровну к отверстию, в которое сам смотрел. Мария Петровна знала, что ее дом виден почти со всех сторон Юдовки, но она не предполагала, что отсюда можно видеть не только Юдовку, но и все дороги, которые подходят к ней. Круглая деревня. С трех сторон ее обогнула речка с мелким кустарником, крутыми берегами и такими же крутыми взвозами возле мостиков.

– Отсюда и вправду видно почти всю округу, – как бы не веря своим глазам, сказала Мария Петровна.

– Что вы видите там, на хомутовском большаке?

– Пока ничего. Черная дорога – и все.

– Это не дорога, а целая колонна немецкой мотопехоты остановилась. Ждут, что скажут разведчики. Они должны направить колонну туда, на наши ложные позиции.

– А что ты мне свои планы рассказываешь?

– Я вас хорошо знаю и рассчитываю на вашу помощь. С продуктами у нас плохо. Хочу назначить вас начпродом нашего гарнизона.

– Надолго ли?

– Если сегодня удержимся, значит, надолго.

– Не понимаю.

– Потом поймете, а сейчас пока возвращайтесь к сыну. Будет лучше, если вы с ним в погреб переберетесь.

Мария Петровна не понесла сына в погреб: там было сыро и холодно. Она спустилась с ним в подвал и уложила его в самое надежное укрытие – под полом глинобитной печи. Здесь было тепло и глухо. Постепенно и здесь стало слышно гудение немецких грузовиков. Земля тихо и жалобно позванивала. Но вот она уже задрожала мелкой дрожью, пока еще без толчков. Значит, наши еще не стреляют. А может, они вовсе не будут стрелять, промолчат, ведь, кажется, колонна вошла в Юдовку. Нет, она еще не в Юдовке, а где-то возле моста.

– Мам, а мам!

– Что, сынок?

– Почему у меня под спиной земля дрыгается, как плясать собралась? Правда, правда...

– Сейчас запляшет, – как-то неожиданно для себя бодрым голосом ответила Мария Петровна.

И земля будто в самом деле заплясала. В ней что-то зазвенело гончарным звоном, заухало, застучало барабанной дробью, засмеялось заливисто и раскатисто. Она будто вошла в азарт пляски и теперь скидывала с себя лишнее.

Когда чуть стихло, Мария Петровна по толчкам одиночных выстрелов поняла, что бой идет где-то в стороне от Юдовки, но не успела сказать сыну и слова, как земля снова загудела, затряслась. На этот раз дрожь земли не унималась около часа. Затем – тишина. И снова то же самое. Только толчки взрывов все удалялись и удалялись.

Под вечер послышался тот знакомый юношеский голос:

– Хозяюшка, выходите!

Командир открыл западню и, просунув в нее свою лохматую голову, приговаривал:

– Выходите, тут у нас полный порядок. Надо решать продовольственные дела.

– Погоди решать, сперва хочу посмотреть, какой ты порядок навел, – ответила Мария Петровна.

– Мам, и я с тобой, – попросился мальчик.

– Правильно, выходите вместе, – поддержал его командир.

– Показывай, – сказала Мария Петровна, оглядывая свой дом. Ей не верилось, что после такой встряски стены дома не рассыпались. – Уцелел!

– Как видите...

На чердаке осталось так, как было утром. Только отверстия, через которые просматривались подходы к Юдовке с западной стороны, чуть расширились.

Нет, Мария Петровна еще не видывала такой свалки машин. Подбитые, перевернутые, горящие, они громоздились перед мостом, на взвозе по ту и по эту сторону реки. А возле них, словно разбрызганная грязь, чернели на снегу убитые.

– Чьи это? – спросила она.

– Ихние.

– А твои где?

– Мои на своих позициях. С провиантом у нас плоховато... Люди есть хотят, хотя бы картошку добыть.

– Как тут было-то?

– Одним словом, они на засаду напоролись. Потом мы добивали их с разных сторон. Остальное люди расскажут.

– А наши, юдовские, видели?

– Видели. Вон еще ходят там и смотрят.

– Тогда иди отдыхай. Ночью всех накормим. Сколько вас?

– Человек четыреста.

– Ладно, накормим.

Перед сумерками Мария Петровна обошла лишь первый десяток домов Юдовки. Навещать остальные не было смысла. Весть о том, что она ходит по домам и просит поделиться остатками продуктов с солдатами, разнеслась по всей деревне быстро, как свет из окна в окно. Женщины, дети, старики, старухи – все, кто мог ходить, несли в общий котел солдатам все съедобное, что было приготовлено в каждом доме к ужину.

– Это пока на первосыток, ночью мы для них погреба раскроем.

– Спроси, Петровна, что ихний командир пуще всего кушать любит. Он, говорят, большой шибко.

– Принимай, Петровна. Как они германцев сегодня поколошматили! Для таких ничего нельзя жалеть.

Мария Петровна своим ушам не верила. Как откликнулись на ее голос люди! Понимают, их не обманешь, они знают, с кем делиться последним куском.

Кто подсказал командиру назначить ее на такую должность, она не могла догадаться до тех пор, пока не узнала, что из Хомутовки сюда пришли вместе с командиром партизанский разведчик Петя Ворохобин и его сестренка Таня с матерью.

Всю ночь дымились трубы почти над всеми домами Юдовки, в погребах и подвалах горели коптилки, лучины. Дети и старики чистили картошку, рушили просо, молотили и толкли в ступках зерна кукурузы, пшеницы и ячменя. В утру кроме готовых завтраков с картофельными ватрушками, тыквенными паренками на пунктах сбора продуктов появились кадушки соленой капусты, огурцов, решета яиц, мешочки с крупами. Муку не принимали – советовали делать тесто и печь капустные и морковные пироги.

Занимаясь продуктовыми делами, Мария Петровна не могла навестить больного сына. Она вырвалась к нему, когда немецкие снаряды начали долбить взгорье, где стояли «дальнобойные гаубицы» из бревен. Прибежала в дом и поразилась: мальчик с увлечением перебирал разложенные по лавкам немецкие автоматы, пистолеты.

– Что ты делаешь, сынок?

– Это трофейные, – не отрываясь от своего дела, ответил мальчик.

– Кто тебе разрешил?

– Сам командир. Мы с ним теперь друзья. Он спал рядом со мной. Добрый дяденька, только ночью, сонный, долго стонал...

– Вы завтракали?

– Завтракали. И тебе оставили. Козье молоко вкусное-вкусное и курица тоже.

Мария Петровна присела к столу и чуть не заплакала от радости. Она не знала, кто принес комдиву козье молоко и жареную курицу, но ей было ясно: теперь люди ничего не пожалеют для тех, кто овладел великим искусством побеждать врага.

Шесть суток оборонялся юдовский гарнизон. Немецкие войска обходили Юдовку справа и слева, но ни один немецкий солдат не мог прорваться в деревню до тех пор, пока не поступил приказ «юдовскому гарнизону отойти на новые позиции».

Командир артиллерийского дивизиона, названный здесь комдивом, мог вести за собой в любом направлении не две противотанковые батареи, вокруг которых объединились более трехсот стрелков-пехотинцев, разделенных на два батальона, а еще сотни и сотни добровольцев из местных жителей – больше полка, но он взял лишь несколько десятков.

Первыми оставили Юдовку мирные жители. Отходили ночью тихо и спокойно. Спокойно потому, что на прикрытие отхода остались бойцы во главе со своим комдивом.

Отходили ночью. Впереди колонны шла Мария Петровна с сыном, оглядываясь на свой дом. Старый, с просевшей крышей, он будто поднялся еще выше над Юдовкой и долго не прятался в темноту мартовской ночи.

Запись третья

Связная партизанского отряда, быстрая и остроглазая смуглянка Катя Чернышева, возвращалась в родное село Березы. Девушка шла вдоль уже разлившейся речки Свопы по знакомой тропе, теперь уже не опасаясь ни привязчивых немецких патрулей, ни продажных полицаев: здесь были свой войска.

День выдался по-весеннему солнечный, теплый, с запахами южного ветра. Но нынешняя весна, как и прошлая, не радовала Катю: на пашнях ни души – в бороздах и бурьянах осталось много мин, туда нельзя пускать людей. Опасно, могут подорваться. А голубеющие в разливах луга, которыми она любовалась в довоенные годы, порой забывая про уроки в школе, на этот раз пугали ее всплывающими трупами. Вон два в мундирах, с белыми квадратами на погонах, всплыли возле березки...

На душе у Кати было тревожно еще и потому, что она знала, как много танков, артиллерии и мотопехоты стягивает Гитлер к границам освобожденной недавно курской земли. Какие силы подтягивались сюда с нашей стороны, она не знала, но о размерах назревающей бури могла догадываться.

Недавно закончились бои за село Романово. Одни атаковали, другие контратаковали. Бои длились около двух недель, и от села в триста восемьдесят дворов осталось только четыре.

По пути домой Катя думала о родных.

Отец – инвалид войны, мать – депутат районного Совета, младшая сестра – комсомолка. Их надо эвакуировать дальше в тыл. Может быть, поэтому командир отряда и послал ее в родное село? Нет, он сказал: «Ступай на Большую землю, помогай матери налаживать колхозные дела, помогай армии, скоро весь отряд вольется в ее ряды».

Глазами найдя крышу родного дома, Катя прибавила шагу. И тут же резко остановилась. На тропе, огибающей подмытый берег разбушевавшейся речки, где раньше был сделан переход из зыбких березовых жердей, лежал человек в солдатской плащ-накидке. Лежал неподвижно, уткнувшись лицом в землю. «Неужели и тут не подобрали убитых? Нет, этот, кажется, живой...» Катя нагнулась над ним, тронула за плечо. На Катю посмотрели молодые, но очень усталые глаза.

– Что тут делаешь? – спросила Катя.

Человек покосился на комель березы, которая, чуть накренившись к подмытому берегу, стояла у самой тропинки.

– Дерево гублю.

– Зачем?

– Лекарство себе добываю.

К комлю березы была привязана фляжка в кожаном чехле. Снятый с нее колпачок висел сбоку на серебряной цепочке. В открытое горлышко фляжки падали капли березовицы. Капля за каплей с конца бородки вонзенной в дерево финки.

– А ты, видать, догадливый, – сказала Катя, – и баклажка у тебя какая-то особенная, ненашенская.

– Будешь догадливый, если ноги надо сохранять.

Катя сочувственно охнула.

– Не охай, – прервал он ее, – ты же баклажкой заинтересовалась. Она у меня действительно особенная. Из чистого серебра. Это личный подарок английского короля. Не мне, конечно, а какому-то офицеру экспедиционных войск Великобритании, которые действовали в Африке. Второй фронт они там открывали. Но взял я эту фляжку у немецкого истребителя под Сталинградом. Этот ас воевал в Африке, но, когда Паулюсу туго стало, ас прилетел сюда и был сбит над Мамаевым курганом. Хорошая фляжка... Спасибо английскому королю. Она, кажется, в самом деле очищает воду. Мыл из нее раны, и вроде помогает.

Слушая его, Катя догадалась – ему не хочется отвечать прямо, что у него с ногой, поэтому он затеял длинный разговор про баклажку. Ждет, когда баклажка наполнится каплями березовицы. Время тянет, а тут дом уже на виду. Однако можно ли оставить его одного? Может, в самом деле у него плохо с ногой. И она снова спросила:

– Что у тебя с ногой?

– Ничего. Врачи собрались оттяпать ее, но я сбежал.

– Откуда?

– От врачей, разумеется. Там, в школе, собрались эти медсанбатовские косторезы. Им бы только отрезать и выбросить, а новая-то не вырастет, нога не береза... Налей-ка из баклажки в колпачок. Помоги, потом я сам справлюсь.

Катя поняла, что в селе располагается медсанбат. Значит, этого человека надо как-то вернуть к врачам. Но как?

– Ты вот что, – сказала она, подавая ему колпачок с березовицей, – я тебе наберу березовицы хоть ведро, но от врачей убегать не следует.

– Еще одна агитаторша нашлась, – огрызнулся он. – Пустое дело, сам умею агитировать не хуже тебя! Можешь уходить, но если приведешь сюда санитаров... Финка у меня всегда острая.

– Кого же ты будешь финкой угощать?

– Там посмотрим... – Он снова повернулся лицом к земле.

Кате почему-то захотелось еще раз глянуть в голубые глаза этого парня, – правду он говорит или прикидывается? – и она кольнула его ядовитым в ту пору словом:

– Хитришь?!

– Хитрю, – отозвался он, не поднимая головы. – Всю войну хитрю. Сначала райвоенкомат обхитрил и в шестнадцать лет на курсы в артиллерийское училище попал, потом свою хитрость против немцев пустил... – Он говорил про себя, глядя в землю, будто земля умела слушать и понимать его.

– Погоди, – перебила Катя, – этот берег подмыт, скоро обвалится, и уплывешь кто знает куда!

– Мне не привыкать, – отозвался он. – Вынесет куда-нибудь, выживу. Уходи!

«Нет, – окончательно решила про себя Катя, – если мертвых не успели подобрать, то живого человека оставлять полым водам нельзя». И сказала:

– Может, вместе пойдем? Фляжка твоя уже почти полная. Возле нашего дома, прямо под окном, три березы стоят. Обещаю тебе ведро березовицы набрать, ведро и будет...

– Если к себе в дом зовешь, пойду. Только помоги подняться.

– Помогу. Скажи хоть, как тебя звать?

– По документам, которых у меня сейчас нет, Алексеем, – сказал он, поднимаясь с помощью Кати. – А ты можешь называть меня Алешкой. Ну вот спасибо! Пошли...

Высокий, мускулистый, он, опираясь на плечо Кати, довольно легко взошел на пригорок. И Катя опять подумала: не прикидывается ли он?

Однако дома сомнения рассеялись.

Отец Кати, вернувшийся с фронта еще в начале войны без ноги и с покалеченной рукой, быстро нашел с ним общий язык. Выяснилось, что село Березы, где располагается медсанбат, отрезано от магистральных дорог половодьем. Эвакуация раненых в тыловые госпитали временно прекращена, и врачи медсанбата не видели другого выхода, как ампутировать Алексею раненую ногу, которая начала покрываться синими пятнами.

– Пятна сойдут, – успокоил Алексея Катин отец. – Пропарим их в бане горячим веником, и начнут сходить. Это вот у меня отмахнули выше колена, потому как на одних жилах держалась. И руку хотели отнять, но я не дал. Так что и ты держись пока...

Отец, мать и Алексей, кажется, даже в мыслях не допускали того, что так тревожило Катю: вернутся немцы снова в Березы или не вернутся? Они так верили в возрастающие силы Красной Армии, что никакой речи об эвакуации родителей в глубокий тыл Катя не могла заводить.

– Наши теперь научились бить фашистов по всем правилам, не то что в начале войны, – утверждал отец. – Вот, сказывают, под Жаденовкой один командир четырьмя пушками целый батальон немцев с танками вдрызг разнес. Зашел ночью с тылу и давай лупцевать. Пленных сотню и два броневика прихватили на свое усиление. Молодой, говорят, а бывалый, из-под Сталинграда сюда пришел. Забыл только, как его фамилия, но помню – комдивом его величают.

– Можно мне прилечь? – спросил Алексей.

– Ложись, ложись, вот сюда, на кровать, – предложила мать и, укладывая его, дополнила: – А под Хомутовкой, потом в Юдовке он нахлестал немцев столько, что, сказывают, снегу не было видно, черным-черно кругом.

– Наверно, преувеличивают, мамаша, – возразил Алексей.

– Как это преувеличивают? Катя, расскажи, ты там поближе была. Расскажи ему как следует.

– Что ему рассказывать, сам небось не хуже нас знает.

– Под Хомутовкой немцы потеряли только штук восемь танков, – уточнил Алексей.

– Ну вот видишь, шутка сказать – восемь таких громадин! – подхватила мать. – Значит, правда!

– Раз говорят, значит, правда. Дыму без огня не бывает, – резонно сказал отец и, помолчав, принялся пересказывать молву о каком-то молодом лейтенанте с отважным сердцем и смелым умом. «Дома сидит, никуда не ходит, а знает почти все, что делается на белом свете», – с удивлением и гордостью подумала об отце Катя. – Так вот, сказывают про этого человека, – продолжал отец, – хитрый и ловкий он. Из сорокапятки прямой наводкой танки по бортам без промаха хлестал на Дону, в большой излучине, потом батареей на площади перед тракторным заводом. На круче, на берегу Волги, значит, будто убили его, а он выжил...

Алексей повернулся лицом к стенке.

– Фрицам, значит, на страх выжил, – продолжал отец. Катя приложила палец к губам – дескать, тише, человек спать собрался, но отец не понял ее: – Не веришь? Сходи к ним, спроси, какого дрозда он им дал в Ефросимовке, под Хомутовкой, в Калиновке, Жаденовке, под Юдовкой...

Он называл такие села и деревни, где действительно очень крепко поколотили немцев. Там, по ту сторону фронта, ходят слухи о каком-то неуязвимом дивизионе истребителей танков. Но Катя знала и подлинные сведения об отважных и ловких истребителях танков, принесших свой опыт на курскую землю с берегов Волги. «Неужели это один из тех?» – подумала она.

– Постой, постой, – сказал отец, обращаясь к Алексею. – А где тебе ногу подшибло?

Алексей повернулся к нему и пояснил:

– За друзей хотел отомстить, за Афанасия Панарина, за Гришу Придатко, за Колю Рыбина, за Петра Андриевского. Когда на Романово в атаку пошли, убило ребят. Вот и бросился я, да чуть замешкался с гранатой. А он, гад, фриц, из той же амбразуры очередью разрывных полоснул. Одна в бедро угодила... Самое страшное в жизни – это бороться со смертью в одиночестве. На нейтральной, в мертвой зоне, перед дотом целый день пролежал. В ушах уже колокола зазвенели... Думал – конец. Но хорошо, метель поднялась. Петя Ворохобин, друг мой из Хомутовки, под покровом этой метели выволок меня. К своим выволок. К своим и с ногой. Фрицу не удалось оставить без ноги, зато теперь свои врачи ножи точат. Не выйдет...

– Не выйдет, – согласился с ним отец, – пусть точат, мы народным способом попробуем сохранить ее. Мать, и ты, Катя, баньку поживей, да пожарче, топите!

Баня топилась по-черному, с каменкой. Отец построил ее после возвращения из Сибири с действительной службы. Дрова в каменке горят хорошо, знай подкидывай. Напоследок березовый сушняк жарит стены и воду греет, только треск стоит.

Через час баня была готова.

– Пора, мужики, идите парьтесь, – сказала мать, послав Катю на чердак за вениками.

И два мужика, обнявшись, поддерживая друг друга, ушли в баню. Жарились они там долго и так яростно, что пар, не находя выхода, выталкивал дверь.

– Хватит, отец, до смерти захлещешь! – кричала мать, стоя у порога.

– Наддать еще! – доносился оттуда голос отца.

– Наддать! Хорошо! – отзывался повеселевший Алексей.

Вышли они из бани – лица и руки сплошной кумач. Возле крыльца Алексей сказал:

– Отец, лопнул, кажется, нарыв, потекло...

– Вот и хорошо! Значит, пробило, теперь полегчает. Завтра еще разок попарим...

Дома мать и отец принялись перевязывать ногу Алексею, попросив Катю и ее сестренку Машу выйти на улицу. Маша только что вернулась с дежурства из медсанбата, расположенного в школе.

Был уже вечер. Катя посмотрела в небо. Потемневшую голубизну купола прошили звезды. По западному склону плыли, напоминая гробы, обрывки кучевых облаков. Кате вспомнился разлив, плывущие по нему два убитых в черных мундирах, один косматый, рыжий... Нет, сейчас у нее на душе стало как-то легко и даже радостно. А почему – она сама себе не могла объяснить.

– Что ты небу улыбаешься? – спросила ее Маша.

– Я не улыбаюсь, просто так смотрю.

– И про него думаешь?

– Не думаю, а вижу его глаза – голубые, усталые, – созналась Катя.

– А ты знаешь, кто он такой?

– Вроде догадываюсь.

– В медсанбате его называют «бессмертным». Комдив, вот он кто.

– Теперь понятно, – сказала Катя. – Ему, кажется, полегче стало. Завтра еще чаем из березовицы напоим, и, даст бог, все обойдется хорошо.

– Обойдется, – согласилась Маша. – Я ему еще лекарство принесла. Сам начальник передал. Там ведь все знают, что ты его к нам привела.

– Ну и пусть знают!

– Надеешься его вылечить?

– Надеюсь.

Катя готова была обнять сестру и кружиться с ней, но удержалась: ведь она не знала, могут ли такие люди, про которых говорят, будто они с того света вернулись, быть простыми, земными...

Третий раз разведчики капитана Писарева возвращались в часть пустыми, без «языка». Подавленные очередной неудачей, они шли понуро, еле переставляя ноги. Сам капитан, замыкая шествие, лишь изредка поднимал голову. Ему не верилось, что сегодня возвращается семь, а не девять. И среди них нет командира первого взвода и его помощника.

И снова, как при первом и втором возвращении по этой тропинке, капитан заметил, что возле брода через речку их встречает человек с костылем. Стоит на той стороне, облокотившись на изгородь. Выбрал такое место – не обойдешь, не объедешь: выходи из воды и встречайся с ним, как говорят, с глазу на глаз. По всему видно – свой человек, и повадки разведчиков для него не новость, но как не хочется разговаривать с ним, когда на душе такая досада: двоих потеряли безвозвратно. «Языка» требует штаб армии, штаб фронта, сам Рокоссовский, а взять не удается. Причин много, но ни одна из них не будет принята в оправдание.

Предгрозовая тишина для разведчиков почти никогда не обходится без потерь: разведчики умирают в одиночку, часто неизвестно где, зато память о них имеет постоянный адрес – она живет в сердцах фронтовиков, оставшихся в живых. Но если разведчики не выполнили задачу и возвращаются ни с чем, то любой может ткнуть в них пальцем – эх вы, глаза и уши командира, с вами только на погост! Потому и шагали они как на скамью подсудимых. И суд-то какой – легче сразу к стенке! Досадно, а тут еще этот, с костылем, третий раз встречается. И все на одном и том же месте. Вроде хочет помочь, но ведет себя странно.

Первый раз, встретив разведчиков, человек с костылем попросил у них закурить, как бы проверяя, выполняют ли они железный закон: «Пошел в разведку – про курево забудь». Второй раз – перекинул через тропку тонкую спиральную проволоку в репейных колючках, Дескать, проверка внимательности и осмотрительности. Но попробую перешагнуть через нее и не зацепиться, если она лежит на скользком повороте! Справа и слева крутой яр. Устроил вроде экзамена. Почти все прошли без зацепки, кроме самого командира взвода. Опытный разведчик, просмотрел или не захотел экзаменоваться перед незнакомым человеком? Зацепился – и сегодня его нет, не вернулся и не вернется.

Какую же сегодня устроит проверку этот человек с костылем?

Капитан Писарев вышел вперед и готов был дать команду «Шире шаг», как тот опередил его:

– Не спеши, командир, покажи своим ребятам вот эту штуку. – Он держал на ладони что-то вроде ржавой консервной банки, наполненной металлическими шариками чуть крупнее гороха. И пояснил: – «Шпринген-мина», точнее – составная часть нового вида немецких прыгающих мин.

Разведчики остановились без команды и тем выдали свое затаенное внимание к нему.

Капитану Писареву ничего не оставалось делать, как сердитым взглядом окинуть остановившихся.

– Привал! – дал он команду довольным голосом, как бы найдя в этом слове счастливый выход из той неловкости, в какой оказался перед человеком, властный и взыскательный взгляд которого настораживал – это не просто любопытствующий зевака или посторонний наблюдатель. – Привал, – повторил капитан, – садитесь...

Разведчики продолжали стоять, глядя на металлические горошины в чугунном стакане «шпринген-мины». Кажется, именно такой стакан попался сегодня ночью на пути разведчиков, когда они подползали к немецким окопам.

– Проглядели, значит, такую новинку, и смотрите, как дорого обошелся вам этот прогляд, – упрекнул разведчиков человек с костылем. Он будто знал, где и как потеряли они двоих товарищей.

Увесистый стакан уже лежал в руках капитана Писарева.

– Смотрите, изучайте...

Прошло еще несколько минут, и разведчики, забыв про усталость, разбирали и собирали обезвреженную «шпринген-мину». Один за другим отползали в кусты, зарывали ее в землю, оставляя на поверхности три еле заметных усика, затем находили ее с закрытыми глазами, на ощупь, снова прятали. Каждый проделал эту операцию по три-четыре раза. Человек с костылем внимательно следил за ними, возмущался по поводу малейшей ошибки и даже грозился ударить костылем с такой яростью, будто в самом деле ему и всем окружающим угрожала смерть. Кричал, но никто не обижался на него.

Наконец в мину был заложен заряд взрывчатки, вставлены взрыватели.

– Ну, а теперь кто возьмется вынуть ее из земли и обезвредить?

Все семь человек, кроме капитана Писарева, сделали по шагу вперед, но тут же последовала дополнительная вводная:

– ...С завязанными глазами...

И разведчики заколебались.

– Тогда завязывайте мои гляделки.

Он приложил к своим глазам свернутую в пирожок пилотку, туго привязал ее носовым платком и, прижавшись к земле, пополз. Полз довольно быстро, сноровисто к заряженной мине, но ни один из разведчиков и шагу не отступил от него.

– Чьи ноги мешают мне справа?

– Вы слишком влево берете.

– Молчи, уйди назад... Проводник нашелся! Без тебя обойдусь.

До мины осталось не больше метра. Ее усики торчали вровень со стебельками прошлогоднего пырея. Эти усики сами собой слились с травой. У них, как у пожухлых стебельков, на вершинках куделька, мягкая и ласковая. Как сурово и жестоко она может обмануть даже самые чуткие пальцы! Потрогал – и дальше... Нет, он не ощупывал, а опознавал каждую травинку, каждый стебелек легким прикосновением пальцев – ложные они или естественные. Но вот, кажется, промахнулся. Продвинулся вперед, и мина оказалась у него уже под локтем.

– Ложись!.. – крикнул капитан Писарев, чуть пригнувшись.

Падать раньше подчиненных командиру не положено, он должен видеть, как выполняется его команда. Но, к его удивлению, ни один разведчик не припал к земле. Чем околдовал, привязал их этот человек? Они с ним даже смертельной опасности не страшатся.

– Ага, вот ты где, под локоть подкралась, – заговорил вдруг тот и, помолчав, вспомнил пушкинские строки о вещем Олеге: – «Так вот где таилась погибель моя!»

Из утробы мины показались два синих с желтыми головками стержня взрывателей.

Передохнув и скинув повязку, он стал рассказывать:

– Чувствительность пальцев надо готовить хлебным мякишем. Садишься за стол, бери свою хлебную пайку и начинай работать. Корочки на зубы, а мякиш на пальцы. Ничего, что в брюхе будет пустовато, зато в пальцах дополнительное чутье появится, как у скрипача. Не сразу, конечно, недели через две или позже...

– Но вы чуть не промазали, – заметил кто-то из разведчиков, – усики-то уже под локоть прошли.

– Не промазал, а локти проверял, ослепли они у меня или не ослепли.

В голубизне его глаз играли чертенята – одержал все-таки победу над капитаном, добился доверия у разведчиков! И хоть трудно было капитану Писареву смириться со своим поражением перед лицом подчиненных, но он вынужден был признаться – нужен «язык».

– Знаю, – ответил тот. – Вот посмотри сюда. – Он развернул перед капитаном лист топографической карты. – Посмотри на высоту перед селом Поды. Отсюда противник хорошо просматривает местность. Здесь у него сильный опорный пункт. Перед ним колючая проволока, спираль Бруно, скрытая сигнализация, широкое минное поле, много новых видов мин, вроде этой – прыгающей. Проще говоря, под таким прикрытием немцы живут в этом опорном пункте как за каменной стеной: спят, пьют и в карты играют.