Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

Я пожал плечами, дескать, не тема для разговора.

Он ответил на это по-своему:

– Теперь я ничего не боюсь...

Помолчали. Вижу, он ищет момент для начала разговора о том, что волнует его, о чем, вероятно, думал до моего прихода.

И вот заговорил:

– Скончался Буденный, и в моей груди стало пустовато: дух гражданской войны потерял былую значимость.

Умрет Жуков, и закачается в моих глазах монумент Победы... Одно плечо уже отвалилось: умер Иван Степанович Конев... Трудно будет художникам решать темы войны без таких натур.

Чувствую, что он готовит меня к пониманию его забот о развитии искусства вообще, монументального в частности. Говорит долго, раздумчиво. Ход его мысли сводится к тому, что нет искусства вне идеологии, вне политики. Наше искусство, искусство социалистического реализма, должно быть наступательным. Оборона равнозначна отступлению.

И вдруг спрашивает:

– Есть на свете вечный двигатель? Ты скажешь – нет. Вот зря. Движение мысли вечно, как и движение Вселенной. А в искусстве – Леонардо да Винчи! Ведь он двигает искусство и сегодня, и будет двигать еще века...

У Евгения Викторовича много задумок, много планов. Тоскует о строительстве памятника Победы в Москве. Проект есть, вылеплены эскизы главных фигур, но нет решения об утверждении проекта, к строительству приступят неизвестно когда.

Замыслов в его голове еще на десять жизней. Как жаль, что природа, как мне кажется, дает таким людям десятикратный запас энергии мозга и однократный – сердца. Мозг этого художника, получив сигнал сердца SOS, излучает мысли, ищет ответных действий, но, увы...

12 апреля 1974 года, 21 час.

Передано сообщение по радио: скончался великий скульптор Советской эпохи Евгений Викторович Вучетич.

16 апреля 1974 года, 11.00.

Краснознаменный зал ЦДСА.

Стою в почетном карауле. Огромный постамент. И он, Евгений Викторович, тоже кажется мне таким огромным, что Краснознаменный зал стал тесным. И вспомнилось мне небо Сталинграда 23 августа 1942 года: солнце сморщилось, завернулось в обрывки неба и покатилось на восток.

Евгений Викторович всегда покорял меня своей энергией, талантом, неповторимостью своего вклада в искусство монументальной пропаганды. Он был весь как пламя, притягивающее к себе яркостью красок и света. И вот угас. Нет, не угас: говорят, свет ярких звезд, которые не существуют уже миллионы лет, доходит до нас и еще долго будет привлекать к себе внимание. Вучетич – негаснущая звезда на небосводе вечного искусства. Его работы – это его душа, и ее частицы разбросаны по всему свету.

Щедрость

Мне довелось работать с Федором Ивановичем Панферовым в журнале «Октябрь». Подвернулось это счастье неожиданно для меня в 1953 году. Тогда я еще служил в армии, и Федор Иванович знал меня больше как «вояку», участника сражений под Москвой, в Сталинграде и в Берлине, и, как мне казалось, почти ничего не знал о моих литературных стараниях. Впрочем, знал по-своему: на совещании писателей Поволжья, где он выступал с докладом «Раздумья о литературе и жизни», как бы между делом сказал:

– Вот Павел Нилин показал мне записки одного офицера... Хватка есть, а распоряжаться своим материалом не умеет.

Сознаюсь, я тогда почти ничего не понял из этого замечания и даже готовился высказать недоумение: как это не умею распоряжаться своим материалом, если он весь во мне, в моей памяти, в моих блокнотах – куда хочу, туда и ворочу, в посторонних «распорядителях» не нуждаюсь.

Года два носил я это невысказанное недоумение, вроде бы ждал момента, ждал новой встречи с Федором Ивановичем. Ждал и дождался, но все заготовки мои потеряли смысл сразу, с первой секунды новой встречи с ним.

Получилось это так.

Сижу в приемной Александра Александровича Фадеева. Выходит Федор Иванович. Он был чем-то чуть-чуть огорчен. Посмотрел на меня усталыми глазами и говорит:

– Вот что, подполковник, прочитал я твою новую повесть...

– Спасибо, – ответил я, уловив секундную паузу.

– Не спеши благодарить, – подсек он меня и, помолчав, снова повторил: – Прочитал... Что ты сейчас делаешь?

– Служу в «Красной звезде».

– А сюда зачем пришел?

– По заданию редакции к Фадееву и Софронову – взять интервью.

– Сегодня ты у них ничего не возьмешь: заседают. – По лицу Федора Ивановича мелькнула горестная улыбка. Затем он сосредоточил свой взгляд на моем лице и уже строго спросил: – Пойдешь работать в журнал «Октябрь»?

Для меня этот вопрос был неожиданным. Я развел руками, показывая на погоны: дескать, в армии есть свои порядки и такой вопрос походя решать трудно.

– Не будь мелочным. Надо решать твой вопрос оптом. Школа, литературная школа тебе нужна...

Поговорили, потолковали. Я был покорен его доверительностью, откровенностью, широтой взглядов на жизнь, замыслами редколлегии журнала и дал согласие, будто забыв о том, ради чего ждал встречи с ним. Как потом выяснилось, это была весьма полезная для меня «забывчивость».

В июне 1953 года, через три недели после той встречи, я был зачислен в штат журнала «Октябрь». Федор Иванович много и старательно учил меня тому, что необходимо знать начинающему литератору. Учил читать рукописи, учил работать с авторами и настойчиво внушал мне, что такое художественная литература.

– Она утверждает правду жизни, – говорил он, – раскрывает мир чувств людей, подсказывает пути к доверию, к взаимопониманию людей и тем помогает нашей партии строить новое общество. Человек без доверия, без веры в свои силы и способности – надорванный конь: стоит в упряжке, понукай его, кричи, а воз хоть на себе тащи...

Мы часто и много беседовали у него в кабинете, на даче.

Он был необыкновенно влюблен в свою работу, в работу главного редактора литературно-художественного журнала, или, как он говорил, «цеха формовки литературных талантов». Ему доставляло удовольствие работать с молодыми авторами. Прочитает рукопись молодого, да еще талантливого прозаика или поэта – и забывает про все на свете, думает и говорит только о нем. Говорит так, что кажется, совершилось открытие целого материка с неизвестными доселе миру литературы обитателями. Ему была чужда зависть. Он умел радоваться появлению талантливых рукописей.

Или, бывало, скажет:

– Эта рукопись сыровата, но автор знает жизнь. Знает, но не выкладывает свои знания полностью. Оставляет про запас, таит, кокетничает или не умеет распоряжаться своим материалом. Давай поработаем с ним. Будем работать до тех пор, пока не выкачаем из него все. Выкачаем до изнеможения, пусть падает. Не пугайся этого слова. Опубликуем – и он поднимется на целую голову.

Федор Иванович часто приглашал меня на рыбалку, на охоту.

Помню, как-то мы выехали на Сестру – есть такая речка в ста десяти километрах севернее Москвы. Развели костер на берегу. Дрова были заранее заготовлены, и развести хороший костер не составляло трудности.

Пляшет огонь на поленьях. Красиво пляшет. Федор Иванович сидит у костра на чурбаке, подкладывает сухие хворостинки и молчаливо следит за язычками пламени. Проходит час, второй... Молчит. Потом, где-то в полночь, ко мне с вопросом:

– Скажи, Вано, почему человек любит сидеть у костра?

Я попытался ответить сразу: огонь излучает тепло, глаз ласкает и так далее...

Федор Иванович помолчал и замечает так укоризненно:

– Не то, Вано, не то...

Теперь мне осталось только пофилософствовать, что огонь – это великое открытие древнего человека, что огонь помог человеку бороться с холодом, варить пищу, обогревать детей; позже люди изобрели паровые машины, и огонь стал постоянным источником тепловой и электрической энергии. Тут же подвернулось под язык размышление о войне, где огонь – средство разрушения и истребления людей, что в руках злых людей он приносит человечеству горе, но тем не менее огонь не потерял своего главного назначения – источник тепла, добра и света.

И опять:

– Не то, Вано, не то...

И спустя еще несколько минут Федор Иванович посоветовал мне:

– Ты еще раз внимательно, по-настоящему внимательно присмотрись к этому костру.

Я неотрывно всматриваюсь в пламя костра. Действительно, на сей раз костер увиделся мне в каком-то ином свете, в каком-то третьем измерении. В костре творились краски неповторимо красивых и привлекательных сочетаний. И тут зазвучал в моих ушах непривычно бодрый голос Федора Ивановича:

– Посмотри: какой творец этот костер! Огонь – художник. Посмотри: ни одного повторного мазка. Каждое мгновение костер обновляет себя. Тут нет и не найдешь повторений. Ни секунды застоя. Ни одна искра по своему движению не похожа на другую. Каждая вонзается в темноту своим путем. Каждый клинышек пламени по-своему расталкивает темноту. И весь костер – это торжество, праздник красок. Тут все неповторимо. Каскад редкостных композиций. Обновление за обновлением. Одно ярче другого. Короткая и яркая у этого костра жизнь... И вот это постоянное обновление, постоянная свежесть и привлекают к себе человеческий глаз, не утомляют его.

И, помолчав, Федор Иванович заключил:

– Вот так и наша литература привлекает сердца и умы людей тем, что она всегда неповторимо свежая и освещает жизнь каждый раз, каждое мгновение многовековой истории по-новому, интересно, привлекательно. Источником красоты и обновления этого литературного костра – умы художников слова, талантливые люди. Они потому и талантливы, что хотят не дымиться, а гореть, гореть ярким пламенем. Без таких людей не будет литературы...

В ту пору Федор Иванович работал над романом «Волга-матушка река». Ему очень трудно давался образ секретаря обкома партии Морева, но в том-то, видно, и есть муки творчества художника слова, красота его жизни. Он горел, а не тлел в поисках верных решений, не боялся трудностей, шел на сопротивление, порой расходуя на это весь запас своей энергии.

– Работать в литературе вполсилы нельзя. Гореть только так, пламенем...

В самый разгар работы над романом «Волга-матушка река» Федор Иванович старался как можно дальше убежать от московской заседательской суеты и быть там, где живут и работают его герои – Пряхины, Моревы. Жажда видеть их в борьбе с трудностями бросала его в разные концы страны. Особенно часто он выезжал в Сталинград, в заволжские степи, к чабанам и хлеборобам. Там же, в Сталинграде, вживалась в материал к роману «Дружба» жена Федора Ивановича – Антонина Дмитриевна Коптяева.

Исподволь я тоже готовился делать книжку очерков о людях родного мне еще по войне города. Чутьем художника, работающего много лет с молодыми писателями, Федор Иванович как-то разгадал мои намерения и осенью пятьдесят четвертого года пригласил меня попутешествовать по сталинградским степям.

Мы выехали на Черные земли. На обратном пути из далеких отгонных пастбищ нас застала темная степная ночь. Низкое небо и чернота вытоптанной скотом земли сделали темноту такой липкой и беспросветной, что, казалось, мы погрузились в смолу. И звезд почему-то не было. Выйдешь из машины – и хоть руками ощупывай каждый шаг, иначе провалишься кто знает куда. Дорог там нет, просто тропки и стежки пересекают одна другую в разных направлениях. Куда ехать и какой тропой? Можно попасть в прикаспийские плавни, под Астрахань, или, наоборот, в бескрайние дали калмыцкие, где ветер неустанно гладит ковыль. Проще говоря, мы заблудились. Я растерялся: ориентиров не видно, колесить нам нельзя – запас бензина в бачке истощается, едва ли хватит до Сталинграда, если не найдем прямой путь...

Вдруг Федор Иванович остановил машину, отошел в сторону, осветил папироской компас, стрелка которого, как мне почудилось, отказалась говорить правду. Не поверил ей и Федор Иванович, но, подумав немного, еще раз посмотрел на небо и, решительно вытянув руку, сказал:

– Едем прямо, так...

Он показал не в ту сторону, куда была направлена машина, а почти в обратную. Ну, думаю, блудить продолжаем.

Едем молча и с тревогой смотрим вперед. Лучи фар машины вязнут в беспросветной, мутной мгле. Потом взаморосило, и свет фар вовсе стал коротким.

Но Федор Иванович и не собирался останавливаться.

– Жми, жми, – говорил он шоферу, – только прямо, ни одного градуса в сторону.

Едем по ровной, как стол, степи. Ни кустика, ни канавки. Наконец под колеса машины подвернулась тележная дорога, а вдали, на горизонте низкого неба, показалась искристая пыль, вроде Млечного пути, скатившегося так низко. Нет, это не Млечный путь, а огни огромного города, растянувшегося вдоль Волги на несколько десятков километров.

Облегченно вздохнув, я посмотрел на небо. Там по-прежнему не было видно ни одной звезды. И спросил:

– Федор Иванович, по какой звезде вы угадали, что Сталинград в этой стороне?

Он улыбнулся и, спросив, хватит ли бензина до центра города, закурил. Затем, помолчав, вернулся к разговору, который был начат еще днем, на пастбищах. Там речь шла о рукописи романа Петра Сажина «Капитан Кирибеев». Сейчас Федора Ивановича интересовали сцены, связанные с возвращением Кирибеева к причалам родного порта. Я пересказал сцену, в которой герой романа находит верное решение по чутью.

– А как страдает Кирибеев? – спросил Федор Иванович.

Я почти наизусть прочитал сцену ревности Кирибеева.

– Молодец Сажин, молодец. Тут у него верное чутье...

Въезжаем во двор дома. Машина заглохла у самого подъезда: кончился бензин. Нас встретила Антонина Дмитриевна, встревоженная столь поздним возвращением.

– Всю ночь ждала, – сказала она.

Федор Иванович улыбнулся ей, затем повернулся ко мне и ответил на тот вопрос, который оставил без ответа в степи, ответил кивком в сторону Антонины Дмитриевны, подкрепив этот жест короткой фразой:

– По зову сердца ехали – и не ошиблись.

В образе мышления Федора Ивановича, в жестах, суждениях было всегда что-то замысловатое. Он вынуждал своих собеседников думать, спорить с ним. В спорах он проверял себя, свои позиции и затем раскрывал истинный замысел своих суждений.

– Каждый собеседник – это читатель твоих мыслей, – говорил он. – Толкуй с ним так, чтобы он активно думал вместе с тобой, и ты успеешь прочитать его мысли. Из этого складывается точность наблюдения литератора за характером мышления людей.

Он удивительно глубоко знал быт крестьян и рабочих. Внимательно и чутко прислушивался к суждениям простых людей. Побудет у него порой не очень привлекательный с виду человек, наговорит целую кучу претензий, недовольств и уйдет. Федор Иванович тут же уже вслух начинает думать о нем. При этом он выбирал из суждений недовольного человека самое интересное, нужное, полезное и даже красивое, будто забывал все порочное, мелкое, что так четко выступало в поведении и разговоре только что ушедшего человека.

С такой же внимательностью, с такой же требовательностью к себе, к сотрудникам журнала он подходил к суждениям литераторов, особенно молодых авторов.

– Ищите в авторе хорошее, а плохое он сам отбросит.

И когда речь заходила о рукописях молодых писателей, он не жалел времени и постоянно повторял:

– Не обращайте внимания на внешность автора и неряшливость рукописи. Докапывайтесь до существа, находите ростовые зерна...

Помню, в апреле пятьдесят четвертого года к нам в журнал пришел молодой, неизвестный тогда поэт в поношенной солдатской форме, в кирзовых сапогах, загорелый, чуть взлохмаченный парень. Он только что демобилизовался из армии. Робкий, застенчивый, не похож на смелых и размашистых в суждениях московских поэтов. Предлагает почитать тетрадь, на страницах которой стихотворные строки. По форме эти стихи мне тоже показались какими-то взлохмаченными. Я не решился показать их сразу Федору Ивановичу, а передал Григорию Санникову, старому опытному поэту, который работал тогда в «Октябре». Сделав несколько заметок на полях, Григорий Александрович вернул мне тетрадь с предложением: «Дать на рецензию». Но прежде чем передать эту тетрадь рецензенту, мне почему-то захотелось почитать солдатские стихи. Читаю и не верю себе. Это поэма. Вижу, слышу, чувствую напряжение мысли поэта. Каждое слово наполнено емким содержанием. Показываю эту тетрадь своему другу по фронту поэту Евгению Долматовскому. Тот, взглянув на страницы, говорит, что он знает эту поэму, и рекомендует показать ее Федору Ивановичу.

Звоню на дачу. Мне отвечают:

– Федор Иванович заболел...

Прошел день, другой. Поэма не дает мне покоя. На свой страх и риск сдаю ее в набор.

Через неделю пришли гранки. Немедленно посылаю их больному Федору Ивановичу. В полночь раздается телефонный звонок на квартиру:

– Вано, я поправляюсь: прочитал хорошую поэму... Где вы раскопали такого одаренного человека?..

– Сам пришел, – ответил я.

– Это хорошо. Значит, знает, куда надо нести. Давай откроем пятый номер журнала этой поэмой.

Так появилась в печати первая поэма Егора Исаева «Над Дунаем». Она была опубликована в пятом номере журнала «Октябрь» за 1954 год.

В те же дни Федор Иванович встретился с Егором Исаевым. Он был озабочен судьбой молодого поэта не на словах, а на деле. Послал записку директору Литературного института с просьбой зачислить Егора Исаева в институт, затем позвонил Фадееву и попросил дать одно место сверх лимита в Литинститут «на одного одаренного поэта». Когда Егору Исаеву выдали гонорар, Федор Иванович позвал его к себе и уже по-отцовски посоветовал, как надо расходовать деньги:

– Первую часть положи на книжку, вторую вези домой, отцу, матери. Я бывал в твоей деревне: Коршево, на Битюге. Красивое место. Купи себе костюм, гостинцы матери такие, чтоб порадовалась она: сын поэтом стал. Ее надо благодарить за это в первую очередь.

Заведующая отделом прозы Ольга Михайловна Румянцева вела постоянную переписку с авторами, живущими в разных концах страны. Ее осведомленность о творческих замыслах многих писателей окрыляла Федора Ивановича. Как-то он спросил Ольгу Михайловну:

– Что у вас есть на подходе о металлургах?

– Посмотрим, что-нибудь найдем.

Недели через две после этого разговора в журнал приехал уральский прозаик с пухлой рукописью романа, названного автором не то «Сталевары», не то «Одержимые». Речь в нем шла о взаимоотношениях людей в заводском коллективе, о поисках рецепта варки стали, которая называлась, по преданию уральских сталеваров, «Саламандра».

Федор Иванович прочитал эту рукопись с жадностью, в один присест, за одни сутки, и затем встретился с автором. Беседа длилась более трех часов. Я присутствовал на этой беседе. Одобрив авторский замысел, Федор Иванович, что называется, прошелся по всем линиям романа, прояснил стержневые характеры действующих лиц, указал пути устранения недостатков – делал он это очень убедительно и доказательно, так что автор сам удивлялся заложенным в тексте богатствам! – и в конце предложил назвать роман «Саламандра».

Автор рукописи Вадим Очеретин не сразу согласился с таким названием и вышел из кабинета чем-то немного недовольный. Его, вероятно, смутили замечания главного редактора, а не восторги, которых он ждал.

– Это ничего, что немножечко недовольный, – сказал Федор Иванович, – это даже хорошо. Характер, видать, у него упорный – значит, добьется своего. Покипит, остынет – и дело пойдет.

И, к моему удивлению, он был так уверен в успешном завершении авторской работы над романом, что буквально в тот же час позвонил кому-то из секретарей Союза писателей, затем – секретарю ЦК Поспелову:

– Петр Николаевич, порадуйтесь вместе со мной: есть, нашли способного автора с хорошей рукописью о рабочем классе, о металлургии Урала... Кто он? Молодой писатель, из рабочих, Вадим Очеретин. Он высвечивает жизнь рабочего коллектива изнутри. Показывает ярко, правдиво, с хороших партийных позиций. Настоящие натуры рабочего класса. Что? Да, да, позвоните, пожалуйста, секретарю обкома: пусть дадут парню творческий отпуск и командировку в Москву дней на тридцать...

Такой же звонок состоялся директору Литфонда:

– Вот каких писателей мы открываем, а вы жалеете денег на работу с молодыми. Не жалеете?.. Тогда прошу запланировать на следующий квартал десять путевок для молодых авторов в дом творчества...

Роман Вадима Очеретина «Саламандра» был опубликован. И я хорошо помню, как Федор Иванович созвал критиков для того, чтобы состоялся полезный разговор о «Саламандре». И такой разговор состоялся. Вадим Очеретин получил достойную оценку, и, мне кажется, именно с той поры он обрел веру в свои творческие силы и стал известным писателем.

– Вот так, – говорил Федор Иванович, – мало напечатать повесть или роман нового автора, надо еще определить направление его творчества, надо вывести в люди, защитить от несправедливых наскоков критиков.

А когда его пытались обвинить, что защищает своих авторов, авторов «Октября», то следовал ответ:

– Неужели я должен защищать своих противников и недругов? Надо знать, кого защищать...

Как-то Аркадий Первенцев сказал:

– Романом «Бруски» Федор Иванович Панферов врубился в память народную как мудрый знаток крестьянского быта, верный пропагандист колхозной жизни, честный борец за плодородие земли, сильный художник слова, коммунист...

Да, до конца жизни Федор Иванович остался верен своему призванию, этой теме.

И прозаики и поэты, пишущие о людях села, о земле, о преобразованиях в сельском хозяйстве, находили в журнале «Октябрь», который он вел много лет, самый ласковый прием, поддержку и защиту. Об этом хорошо помнят и Семен Бабаевский, и Елизар Мальцев, и Михаил Бубеннов, и Василий Федоров, и Григорий Коновалов, и многие другие ныне здравствующие известные писатели. К этой теме Федор Иванович старательно привлекал и критиков, организуя для них коллективные выезды, командировки в колхозы и совхозы страны.

Забота о привлечении более широкого круга писателей к теме сельской жизни, как и забота о плодородии земель Поволжья, Кубани, Алтая, Кулунды, жила в нем так органично, что без этого он, казалось, не мог дышать. Он звал писателей к осмыслению явлений в сельском хозяйстве. И всякого, кто откликался на его зов, Федор Иванович считал родным человеком, радовался ему, называл себя в тот день именинником.

Помню, член редколлегии журнала поэт Сергей Васильев принес стихи поэта Николая Тряпкина. Федор Иванович читает одно стихотворение, второе, третье. Потом собирает всех сотрудников редакции и говорит:

– Послушайте симфонию чувств...

Звучат стихи. В них слышится самобытность слога, видятся яркие краски, выступают интересные характеры, переживаются судьбы людей. Настоящая поэзия.

И тут же, именно в тот же час, Федор Иванович поднимает трубку, находит через междугородную секретаря Калининского обкома партии.

– Слушайте, – говорит он, называя секретаря по имени и отчеству, – у вас в области живет поэт Николай Тряпкин. Знаете такого?.. Так вот знайте, хороший поэт: глубоко чувствует крестьянскую душу! Живет он, наверное, где-нибудь на задворках, и печатают его мало. Последите... Он родной мне по теме...

Однажды после беседы с критиками, побывавшими в колхозах и совхозах, он почему-то потускнел. Лицо стало землистым, зрачки карих глаз сузились, зажатое в кулаке ребро левой ладони заскрипело – верный признак глубокого раздражения.

– Какая беззаботность! – сказал он мне, когда все разошлись. – Льют словесную воду о партийности литературы – и ни слова о заботах партии о плодородии земли, о том, что земля тоскует по ласке... Землю ласкают трудом. Она любит уход зимой и летом, весной и осенью. И трудолюбивых, любящих землю людей она вознаграждает щедро. Нет на свете более щедрой матери, чем ухоженная земля. А тем, кто ковырнул ее весной и потом забыл о ее нуждах, она мстит. Там плодятся чертополох, сорняки.

И далее Федор Иванович поведал свои думы об исконной борьбе людей за землю, о классовой сущности отношения людей к земле, о ее способностях не только кормить и поить, но и спасать их в лихую годину, как это было в войну, – разве можно забыть окопы и блиндажи на фронте! – о том, как тоскует земля в засушливых степях без влаги, трескается, морщится, стареет...

И мне показалось, что Федор Иванович умеет разговаривать с землей, как с живым существом, и понимает ее страдания, желает ей быть вечно молодой, плодородной.

– Помнишь, – сказал он, – гриву возле Больших Россошек, куда пришли трактора зябь поднимать? Стерня редкая, чахлая. Десять лет там сеяли пшеницу по пшенице. Земля истощилась, золой припахивает, отдыха просит, удобрения ждет. Вот-вот захворает тяжело, эрозия начнется. Под травяной пластырь ее надо оставить, а тут снова трактора с отвальными плугами пришли. Вот и пришлось в бой вступить с председателем колхоза и с плановиками по севообороту. А ведь еще в моей памяти сохранилось, как за эту гриву на межах мужики кольями и оглоблями дрались, затем каждый в лукошках и мешках нес туда удобрения.

...Никто другой не сможет так помочь партии в борьбе за восстановление плодородия земель, за человеческую любовь к пашне, к разумному земледелию, как мы, литераторы!

И тут мне стало ясно, что Федор Иванович вынашивает замысел нового большого романа. Не зря же он часто напоминал мне, что необходимо проследить за суждениями о земле Эмиля Золя и других классиков мировой литературы, чтоб сказать новое слово, ибо у нас нет частной собственности на землю, она стала общенародной.

– Поэтому, – продолжал Федор Иванович, – тот председатель колхоза или директор совхоза, который отказался от травополья, – беспартийный человек. Почему беспартийный? Партия коммунистов никогда не уходила от дум народных, от его забот о завтрашнем дне, а этот уходит. Что подумают о нас дети и внуки, если такие люди оставят им больные пашни? Кто поверит, что на этой пашне работал коммунист? И задача каждого честного литератора – раздевать донага таких людей перед всем народом и тем помогать партии. В этом я вижу партийность литературы. Не было и нет беспартийной литературы, есть только игра в беспартийность. Даже там, на Западе, литераторы лишь рядятся в тогу носителей святой правды, а сами работают на желтого дьявола: святые дружат с дьяволами...

Вот почему мы в своем журнале отстаивали, отстаиваем и будем отстаивать свои позиции по этому вопросу в литературе до конца, не боясь ни слякоти, ни метели, ни ураганных ветров с любой стороны.

Так автор «Брусков» остался верен своей теме, осмысливая ее неизменно с ленинских, партийных позиций. Он не успел осуществить свой новый замысел... И чтобы никто не оторвал его творчества от народа, от земли, а это значит и от партийной линии в литературе, он буквально за день до смерти, 9 сентября 1960 года, в завещании написал: «Передать в кассу партии все гонорары за переиздания моих книг».

Федор Иванович Панферов всю свою жизнь чувствовал себя неотрывной частицей партии и, умирая, хотел остаться своим творчеством в ее рядах. Литература для него была партийным делом.