Текст книги "Моя купель"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)

3

Признаюсь, мне уже трудно расставаться с семьей Ольги Харитоновны. Бывает же так – не успел переступить порог незнакомого дома, и он стал тебе родным. И эти ребята, ее сыновья Алеша и Харитон, с которыми я сейчас занимаюсь расстановкой щитов на поле, стали для меня близкими. И они привязались ко мне так, что, уйди я сейчас с поля, и у них, кажется, потеряется всякая вера в дружбу с людьми. Разве можно допустить такое? Однако хорош тот гость, который не забывает, что у него есть дом. Мне пора возвращаться в Москву.

До свидания, хлеборобное поле. Верю, к следующему приезду ты ответишь здешним трудолюбивым земледельцам тучным урожаем сильной кулундинской пшеницы.

Задание дня выполнено. Полевод уже осмотрел ряды расставленных щитов и кружит шапкой над головой: кончай работу, расходись по домам...

К ужину в доме Усковых появился Николай Федорович Колчанов. Как видно, не первый раз заезжает сюда секретарь райкома. Заезжает поговорить, посоветоваться в домашней обстановке с опытным полеводом и опытной телятницей.

Разговор снова зашел о Сталинградской битве, и я пытаюсь найти наиболее точный ответ на вопрос Анны Андреевны: «А ты-то как уцелел на такой войне?» Рассказываю то, о чем думал сегодня в поле. Все слушают внимательно. Николай Федорович помогает мне подсказками, уточнениями, личными наблюдениями, не боясь сделать такой вывод: «Фронтовое счастье есть, и в него надо верить». Он тоже фронтовик, тоже хлебнул немало лиха в окопах и на тропах разведчиков, и у него есть основания высказывать свои взгляды и суждения по этому вопросу.

– Но главное, – заключил он, – на фронте без взаимной выручки нечего делать. Боевая дружба – надежный щит в любом бою. Поэтому и теперь нельзя забывать фронтовых друзей...

– Это укор или напоминание? – спросил я.

– Ни то и ни другое, – ответил он. – Но если чувствуешь за собой такой грех, то постарайся вспомнить.

– Стараюсь... Неужели еще один прокол допустил, забыл кого-то из однополчан?

– В нашем районе – нет, а вот у тебя под боком, в Москве, более двадцати лет живет один ветеран Сталинградской битвы, и ты ни разу не навестил его.

– О ком идет речь?

– О начальнике разведки семьдесят девятой гвардейской дивизии Василии Васильевиче Графчикове. Помнишь такого?

– Он, кажется, скончался на вислинском плацдарме?..

– Кажется... – снова кольнул меня взглядом Николай Федорович так, что у меня по спине заструился холод. – По пути в Москву, – продолжал он, – ты, кажется, собирался остановиться в Куйбышеве, навестить бывшего комсорга своего полка Леонида Ладыженко?

– Собирался. Он работает там директором средней школы. Часто похварывает. Отличный педагог-воспитатель.

– Был...

– Не может быть!

– Я сам недавно узнал об этом. А сегодня на твое имя пришли два письма из Куйбышева от верных друзей Леонида Терентьевича.

Николай Федорович вручил мне два конверта. Одно письмо от Марии Максимовны Вельямидовой. Она врач, ветеран нашей дивизии, прошла с нами от Сталинграда до Берлина. Героическая женщина, с удивительной способностью глушить боль одним прикосновением своих целительных рук. Помню эти руки на своей голове и на кровоточащей ране в ноге. На другом конверте буквы и строки надломлены, перекошены каким-то горем. Еще один ожог сердца ждет меня в строках этих писем. И не хватило сил вскрыть эти конверты до тех пор, пока не распрощался с гостеприимными хозяевами этого дома...

По дороге к вокзалу Николай Федорович не разрешил мне читать эти письма, а, сунув мне в карман патрон с таблетками валидола, посоветовал:

– Прочтешь в вагоне, после приема этих таблеток.

– Какие есть сведения о сыне Василия Чирухина? – спросил я, отвлекая себя от тревожных дум.

– Петр Чирухин на днях сам пришел в милицию с повинной. Суд уже состоялся. Дали три года... Отбудет срок и, надо думать, после этого не станет осквернять доброе имя отца. Должен...

– Должен, – подтвердил я.

– А почему ты не спрашиваешь о Митрофане, у которого «гостил» в Рождественке?

– Собирался еще раз побывать у него, но мне сказали – окна его дома заколочены.

– Заболел манией преследования и сбежал.

– Вместе с Зинаидой?

– Нет. Зинаида вернулась к родителям, работает в школе механизаторов. Она призналась: он обманул ее ложной верой в свою святость. Сбежал на мотоцикле, хоть до этого говорил, что ему нельзя быть за рулем – дважды контужен.

– Контузии бывают разные, – заметил я.

На этот раз мы снова разговорились о поведении Митрофана в дни боев в Сталинграде, вспомнили, что он попал, как он выразился, в «каменный мешок» за трусость.

– Он сбежал, чтобы не быть разоблаченным перед теми, кого он обманывал, – заключил секретарь райкома партии.

И уже в вагоне, когда поезд тронулся, Николай Федорович, как бы спохватившись, снова напомнил мне о Василии Васильевиче Графчикове, адрес которого я так и не успел записать.

Вскрываю один конверт: письмо Марии Максимовны Вельямидовой. Она пишет:

«Прошу простить за запоздалое письмо, но просто рука не поднималась писать об этом сразу же после похорон незабвенного комсорга полка Леонида Ладыженко. И сейчас вот пишу, а перед глазами у меня – Леонид Терентьевич. И не верится, не верится, что нет его. И самое обидное, что после лечения в Москве он поправился, так хорошо себя чувствовал, так хорошо выглядел, так поверил в свое полное выздоровление. И вот в таком настроении решился на операцию. Жена, Зинаида Александровна, очень, очень отговаривала его, просто просила не ходить, но он твердо решил. Я была у них накануне, и он мне сказал: «Все, Мария Максимовна, решил оперироваться». И показал мне обновку – купил себе зимнее пальто. Все шутили и смеялись, что нужно теперь шапку сменить: не подходит к воротнику!

На другой день позвонила мне Зинаида Александровна. Голос грустный. Собрала, говорит, Леонида. Должен уйти сегодня в клинику, обещали место. В этот день его действительно положили. Клиника оперативной хирургии, возглавляемая известным профессором Ратнером. Оперировал его тоже очень известный и очень уважаемый хирург-практик Голованов.

Операция оказалась очень тяжелой, длилась более четырех часов. Опухоль, по словам хирурга, оказалась-таки раковой. Саркома. Такое заключение дал и патологоанатом.

Первые два дня после операции состояние, естественно, было тяжелым, но не угрожающим. Ждали улучшения. Я поехала в клинику – это был уже третий день после операции – и надеялась, что услышу что-то благоприятное, но уже в коридоре клиники я поняла, что дело плохо. Зинаида Александровна бросилась ко мне: «Леонид умирает, все бесполезно». Но мне не верилось даже в эту минуту. Так не хотелось верить. Я стояла ошеломленная, буквально. раздавленная этими страшными словами... Умирает!..

Собрав все душевные силы, я вошла в палату, и это был уже последний раз, когда я видела Леонида Терентьевича.

Лежал он очень спокойно, но состояние было тяжелейшее. Он действительно умирал. Развивалась легочно-сердечная недостаточность. Был подключен аппарат искусственного дыхания, в вены обеих рук введены капельницы, поддерживающие сердечно-сосудистую систему. Лекарства вливались даже в подключичную вену. И все это, видимо, лишь поддерживало угасающую жизнь. На постели лежало почти безжизненное тело этого большого, мужественного воина, такого прекрасного, обаятельного человека. Меня он узнал, но смог произнести лишь одно слово: «Не плакать». Грудь его заколыхалась, он тяжело задышал. «Не плакать», – еще раз сказал, а сам, бедный, чувствовалось, задыхается от рыданий. Я поняла сердцем, что в моем лице он в эту минуту прощался со всеми нами...»

Читаю письмо и как бы вновь вижу перед собой Леонида Ладыженко, слышу его голос: «Не горюй, замполит, не горюй, я ранен, но не убит». Так он говорил в последний день штурма Берлина. Храбрый из храбрых – комсорг 220‑го гвардейского полка.

Впервые я встретился с ним в июле сорок третьего года, в разгар боев на Северском Донце, в районе памятника Артему. Бои шли тяжелые: противник пустил против нас «тигры» – так назывались новые немецкие танки T-VI. Мы на своем участке впервые увидели эти машины. Теперь можно признаться: порой в те дни нам казалось – «тигры» не остановишь. Полк нес большие потери.

Начали подходить резервы. Тогда я впервые познакомился с будущим комсоргом полка.

Первую маршевую роту мы встретили у памятника Артему. Впереди шагал высокого роста боец в пилотке набекрень, в хромовых сапогах. На груди у него был автомат, в руке – ветка краснотала, которой он похлопывал на ходу по голенищу. Слева угрожающе застучал крупнокалиберный пулемет. Засвистели мины. Рота залегла, а этот с веткой продолжал стоять.

– Пулю схлопотать хочешь? – крикнул я зло. – Кто такой?

– Агитатор из резерва Военного совета армии, – ответил он.

Да, был такой в армии резерв агитаторов из опытных и обстрелянных бойцов. Их бросали в бой только по личному распоряжению командарма Чуйкова. Это были, как на подбор, сильные, ловкие и смелые воины.

– Тем более не имеешь права впустую геройствовать.

– Не геройствую, а просто головы не теряю и правильно оцениваю обстановку. Мины – они вон аж где шлепаются.

На рассвете, коротко рассказав агитатору о задачах полка в создавшейся обстановке, я послал его в роту бронебойщиков. Уходя, он будто нечаянно оставил небольшую брошюру «Памятка агитатора» с вложенной в нее запиской, из которой я узнал, что Леонид Ладыженко, 1923 года рождения, был родом из Красноярского края, мой земляк. До войны работал учителем начальной школы.

В тот день рота бронебойщиков, поставленная в оборону на танкоопасном направлении перед Голой долиной – бойцы прозвали ее Долиной смерти, – вступила в неравный бой с семью «тиграми».

Мне потом рассказали: Ладыженко пришел в роту как раз в тот момент, когда «тигры» начали утюжить окопы боевого охранения.

Удары бронебоек лишь высекали искры из брони «тигров». Положение складывалось критическое. Погиб командир. Казалось, в роте наступит неразбериха. Но этого не случилось.

– Слушай мою команду! – раздался звонкий голос Ладыженко. – Бейте по смотровым щелям, заклинивайте башни!

Никто не мог потом вспомнить, откуда у каждого бронебойщика появился листок, на котором был нарисован «тигр» с пометками уязвимых мест.

«Тигры» тогда отступили.

В дни освобождения Запорожья мы приняли Леонида Ладыженко в партию, ему было присвоено звание лейтенанта, и он окончательно закрепился в нашем полку.

Высокий, легкий, подвижный, гибкий, как лозинка, он всегда был там, где трудно, и очень скоро завоевал такой авторитет, что к нему стали прислушиваться и пожилые гвардейцы, и командиры. Ругал его только я – за чрезмерную лихость. Но ни я, ни он ничего не могли с этим поделать. Такая уж натура была у человека.

Не однажды его, раненного, отправляли в госпиталь, и каждый раз он удивительно быстро возвращался, как правило, без продовольственного и вещевого аттестатов.

– Опять сбежал?..

– Опять. Среди своих быстрей заживает, я молодой, кости срастаются быстро! А убить не убьют. Я заговоренный!

Он в самом деле верил в свою неуязвимость. В атаку ходил с губной гармошкой. Прижмется к земле рота или взвод под огнем пулеметов, и он идет туда, пиликая знакомый мотив на губной гармошке. Как неуязвимый, поднимал залегших в зоне губительного огня бойцов и вел за собой в атаку, не падая. Лишь в Берлине, перед имперской канцелярией, упал. Проскочил опасную зону, но осколки снаряда, разорвавшегося позади него, изрешетили ему спину. Тогда-то он и сказал мне: «Я ранен, но не убит». И выжил!..

Перед отъездом в Кулунду я встретился с ним в Москве. Побывали с ним в Министерстве здравоохранения и выхлопотали направление на исследование легких в институт на Профсоюзной улице. Расстались с надеждой на скорое выздоровление...

Но вот продолжаю читать письмо Марии Максимовны:

«Перед смертью Леонид Терентьевич очень ждал сына, все спрашивал: «Приехал Ленька?»

Сын приехал. Его прямо с вокзала привезли в клинику, но Леонид Терентьевич был уже без сознания. Позднее сознание вернулось, сына он узнал, весь как-то ожил, хорошо поговорил с ним. В эти часы появилась какая-то надежда, что наступил перелом к лучшему, но нет, ночью снова стало ему плохо. Умер Леонид Терентьевич рано утром.

Теперь остались вот только одни воспоминания. Часто вспоминаем, как он возил нас на рыбалку. Всю дорогу шутил, чудил. А после ругался, что не приехали мы в воскресенье – на уху. В октябре он лежал в госпитале инвалидов войны. Так и вижу: спускается по большой широкой лестнице в вестибюль, такой высокий, с тростью в руках, с горделивой осанкой. Настроение у него было хорошее. Он написал более ста поздравительных открыток к 7 ноября! «За последние годы, – сообщил он, – это сделал впервые – всем написал». Да, словно чувствовал, словно прощался со всеми своими друзьями-однополчанами.

Умер он как солдат, ни на что не жалуясь, ничего не прося. До последнего дня был на посту. Он ведь не ушел из своей школы, будучи уже очень больным. Убеждали мы его уйти, а он говорил: «Ну как я уйду, оставлю детей?» Школьники платили ему большой любовью. Навещали его целыми классами и в госпитале, и в клинике – так и дежурили в холле до последней минуты.

В школе и был установлен гроб. Школьники два дня непрерывно сменялись в почетном карауле. Весь последний день, с раннего утра, играл военный оркестр. Стоит маленькая девочка, видимо еще первоклассница, плачет. Спросили ее: «Ты очень любила своего директора?» Она ответила: «Да, очень, ведь он был самый хороший учитель в школе, мне так хотелось с ним поговорить, а он умер!»

Похоронили Леонида Терентьевича с большими почестями на городском кладбище, у братских могил революционеров. От нас на могиле сказал слово ветеран дивизии П. А. Поздняков. Старик командир хоронил своего солдата. Он так и сказал: «Прощай, верный солдат Родины».

Дорогой однополчанин, безжалостная смерть начала вырывать из наших рядов одного за другим. Поэтому так нужно беречь нам друг друга. Да только не получается это, не привыкли мы сами-то себя беречь...»

Вскрываю второй конверт. Глаза туманятся, не могу как следует вглядеться в строки письма Людмилы Савельевой.

«Умирая, Леонид Терентьевич просил: «Не плакать! Я солдат!» – пишет она. Ей довелось дежурить в палате возле него перед смертью...

Буквы, слова, целые строки надламываются в моих глазах и растворяются. Перевожу дыхание и читаю дальше: «Его старший сын Саша показал мне осколок, который находился недалеко от позвоночника. Осколок похож на топорик, около ста граммов. И таких было пять! Их извлек хирург во время операции. Поражаюсь его терпению, мужеству, силе воли. Ведь он всегда был веселым, жизнерадостным, покорял всех своей улыбчивостью, скрывая адскую боль и мучения. Так много лет. Как это можно?!»

Я вышел из купе в тамбур – глотнуть холодного воздуха. Ждал – вот сейчас, сию минуту в груди вспыхнет обжигающая боль. Но она не вспыхнула. Почему?

На горе, как и на радость, сердце отвечает одинаково, то учащением, то замедлением пульса. Стучит и стучит круглыми сутками, безостановочно. Ты можешь спать, уйти в свои веселые или грустные думы, а оно, как солдат на посту, беззаветно и безропотно несет свою службу. Не надо допытываться у него и сбивать его с ритма недоуменными вопросами. Верных солдат не спрашивают, их благодарят за верную службу.

Под стук колес я мысленно вернулся в Степное, снова навестил родственников погибших на войне однополчан, снова мысленным взглядом перечитал строки писем о смерти боевого друга Леонида Ладыженко... Как бы слышу его голос: «Не плакать! Я солдат!»

А на полях кружит метель, змеится поземка. И снова думы о жизни, снова непослушная память напоминает мне: морщины на лице не смываются и молодость не возвращается.

Тревожные сигналы
1

На станции технического обслуживания автомобилей перед окошечком с табличкой «Выписка нарядов на ремонт и замену деталей» выстроилась очередь. Я тоже встал. Впереди меня – широкая спина человека с костылем. Человек этот то и дело поглядывал на часы, вздыхал, кряхтел. До обеденного перерыва оставалось минут тридцать. Нарядчица не спешила.

– Милая девушка, нельзя ли побыстрее, – сказал с явным кавказским акцентом высокий молодой человек с бородой, стоящий позади меня.

Молодая женщина внешне была действительно мила, привлекательна. Лет ей около тридцати. Короткая прическа с челкой до бровей молодила ее. Слегка продолговатое лицо с нежным румянцем на щеках, широко посаженные глаза в густых длинных ресницах, чуть вздернутый нос, губы – дольки спелого апельсина. Она сидела за стеклянной перегородкой. Через служебный ход к ней ежеминутно заглядывали улыбчивые начальники, технологи, важные персоны. Она, принимая от них какие-то бумажки вместе с улыбками, не спеша отвечала тоже улыбкой, затем тонкими пальцами ощупывала клипсы, прилипшие к кончикам розоватых мочек.

Нарядчица не ответила на просьбу молодого человека. Она лишь вскинула на него глаза и промолчала.

А когда еще кто-то повторил, нельзя ли побыстрее, она встала и ушла за перегородку к кассирше, как бы говоря: «Не люблю, когда подгоняют, мы тут тоже не бездельничаем...»

Прошло минут десять. Плечистый мужчина с костылем склонил голову, прислонился лбом к стеклянной стенке перед окошечком, и мне бросился в глаза багровеющий шрам на его шее.

– Девушка, – сказал я, подойдя к окошечку, – вас ждет инвалид войны, больной, обслужите до обеденного перерыва хотя бы его.

– Много вас тут таких, а я одна, – ответила она скрипучим голосом. Сквозь стекло я увидел ее ангельское лицо, и мне стало грустно, даже страшно, потому что совершенно не подозреваешь, где подстерегает опасность. Опасность быть сраженным лишь одной фразой: «Много вас тут...»

Спорить с ней нельзя: в ее руках учет всех деталей и технических возможностей станции. Пошлет в пустой бокс, и будешь загорать там двое суток. Однако очередь загудела. Появился сменный мастер.

– Бэлла, – сказал он, – инвалидов положено обслуживать без очереди. Выпиши ему накладную, я смотрел его машину: профилактика и замена рулевых тяг...

– Пусть после обеда приходит, – ответила она. – Мне тоже обедать вовремя положено.

– Бэлла! Тебя инвалид войны ждет, – повторил мастер.

– Подождет... Сейчас оформлю... Все воевали, не один он, – огрызнулась она и, вернувшись к столу, спросила: – Ну что у вас?..

Я уже не мог смотреть на нее, закрыл глаза. Но она не унималась. Получив из рук инвалида заявку и технический паспорт «Запорожца», продолжала выкидывать из себя ядовитые слова:

– Везет же людям: машина бесплатная и ремонт в первую очередь...

Инвалид отпрянул от окна, будто кипяток выплеснули ему в лицо. И, как бы ища защиты от таких упреков, повернулся к нам.

– Графчиков?.. Василий Васильевич! – воскликнул я.

Он тяжело передохнул и ответил:

– Графчиков.

Мы обнялись и долго стояли обнявшись. Молчали, ощущая учащенные удары сердец.

– Встретились наконец-то! – произнес он, переводя дыхание.

Я взял его под локоть, и мы вышли на воздух, к своим машинам, ждать конца обеденного перерыва.

– Вот мой помощник, – указывая глазами на «Запорожца», сказал Василий Васильевич. – С электромагнитным сцеплением. Управление ручное. Двадцать тысяч отмахал, и никаких жалоб. Вот только рулевые тяги надо сменить... Хорошая тачка, ни разу не подводила.

– Все от водителя зависит. Не подведет, – заверил я. – С твоим характером, если он не изменился за тридцать лет, на такой тачке можно вокруг света отмахать...

– Собираюсь по фронтовым дорогам пробежаться, потом вокруг Европы, но, боюсь, этот мотор подведет. – Он постучал по левой стороне груди. – Вот наткнулся сейчас на красавицу Бэллу, и... видишь, испарина выступила.

2

Никто не избавлен от чувства боязни и страха. Все мы чего-то боимся, перед кем-то робеем. Даже самые отчаянные фронтовики, с которыми довелось мне дружить в годы войны, порой вздрагивают от ночного звонка или робеют перед вспышками гнева соседей.

Страх... Чувство это, на мой взгляд, гнездится рядом, где-то внутри тебя или идет вслед за тобой. От него трудно отрешиться простой осмотрительностью. Состояние крайнего беспокойства, тревожного ожидания неизвестного тебе и твоим товарищам испытания вселяет в тебя неуправляемую силу страха. Перед ней, перед этой силой, иногда и разум отступает. Не зря же говорят: «У страха глаза велики». Про себя я часто вспоминаю один эпизод, который постоянно подсказывает мне: страх – твой враг.

Было это 16 ноября сорок второго года в Сталинграде. Пятые сутки дивизия Людникова оставалась без связи со штабом армии и с заволжскими батареями: она была окружена в районе завода «Баррикады». Посылали туда офицеров связи, нарочных, радистов, телефонистов, штурмовую группу – никто не мог пробиться. Без связи, точнее, без огневой поддержки артиллерии, расположенной в дубравах на восточном берегу Волги, дивизии угрожала гибель. И тогда начальник разведки нашей 284‑й дивизии майор Графчиков, изучив схему подземных коммуникаций между заводами «Красный Октябрь» и «Баррикады», заверил командование, что к Людникову можно проникнуть по канализационным трубам и доставить туда рацию...

– Пойдешь сначала один, – сказали ему.

– Желательно вдвоем.

– С кем?

Он указал на меня. Я тогда исполнял обязанности инструктора политотдела по информации. Не задумываясь, ответил:

– Готов...

– Захвати с собой «феньки» на двоих, – посоветовал Графчиков, – С ними будет уютнее в трубах.

«Фенька»... Все мы были влюблены в нее. Там, в руинах Сталинграда, она была незаменимой подругой в ближнем бою. Удобная, послушная, ее можно было швырнуть в узкий пролом стены, в темный угол, даже в форточку окна, и она успешно делала свое дело. В окопах и подвалах, днем и ночью мы не расставались с ней. Бывало, погладишь ребристые бока ее, назовешь поласковее – ну, «фенечка», выручай! – и она летит из твоей ладони точно в цель. Главным калибром «карманной артиллерии» считали ее. Это граната Ф‑1 – лимонка. Отличное оружие, не громоздкое, но грозное. Выдернул предохранительное кольцо – и бросай куда надо. Взрывается через шесть-семь секунд. Осколки разлетаются настильно, веером, сохраняя убойную силу до семидесяти метров в радиусе. Не забывай только укрыться после броска...

Пополнив противогазную сумку «феньками», я хвастливо показал этот запас Графчикову: дескать, теперь нам сам черт не страшен.

– Посмотрим, – ответил он, спускаясь в люк канализации.

С нами рация на салазках, карманные фонарики, по пистолету и сумка гранат Ф‑1. Ползем час, второй. Темнота – глаз выколи. Благо в трубах сухо. Графчиков впереди, я за ним, тяну салазки. Лямки врезаются в плечи. Перед колодцами отстойников и перемычками он возвращается ко мне, помогает перенести рацию, и снова вперед. Раза два упирались в непроходимые завалы от фугасных бомб и тогда возвращались к ближайшей перемычке. Освещая фонариком схему канализации, мы выискивали обходной путь к Людникову.

Выискивали, выискивали и, как мне показалось, окончательно заблудились. Куда ни сунемся – тупик. Мне уже трудно было скрыть тревогу за исход «путешествия» под землей.

– Где мы находимся? – спросил я.

– Там, где надо. Прислушайся...

К чему прислушиваться, когда земля гудела и тряслась как в лихорадке? Каждый взрыв мины и снаряда отдавался в трубах так, словно мы были в бочке, на которую насаживали дополнительные обручи. Уши захлестывало волнами упругого воздуха – значит, где-то недалеко труба выходит к открытому коллектору или просто обнажена взрывом фугаски. Так и есть. Уже улавливаются человеческие голоса. Речь незнакомая. Немцы!.. Они, похоже, приближались к нам или устроили засаду. С языка сорвалось:

– Нас как бы не заметили...

– Тихо, давай назад.

Графчиков не обратил внимания, да и я не помню, как в моей руке оказалась «фенька». Кольцо выдернуто. Теперь достаточно разжать пальцы, как это делается в момент броска, предохранительная скоба отскочит, и через шесть секунд сработает взрыватель. Но куда и как бросать гранату? Ни развернуться, ни повернуться. Швырнуть ее вперед – разнесет в клочья Графчикова, назад – меня самого... Нет, раскрывать ладонь нельзя. Держите, пальцы, держите «феньку», иначе она, бешеная, может оставить нас тут навсегда.

Прячу руку с гранатой за спину, а потом, когда повернули назад, прикрываю ее грудью. Салазки – впереди меня.

– Шевелись, что ты как безрукий, – упрекнул меня Графчиков.

– Устал, – соврал я.

– Ну, давай еще немножечко, до перемычки, там я подменю тебя.

Толкаю салазки с рацией левой рукой, в ладони правой – живая смерть. Пальцы крепко держат предохранительную скобу...

Каким нескончаемо длинным показался путь до ближайшей перемычки! На спине выступил холодный пот, во рту пересохло, зубы стиснуты, и, кажется, вот-вот затрещат скулы, затем... ослабнут пальцы, и тогда выкатится из ладони «фенька», будь она проклята в эту минуту. Ползу медленно. Графчиков то грудью, то плечом подталкивает меня вперед. Он невозмутим. Пока не знает, что его жизнь в моей ладони. Наконец ему удалось перебраться через меня. Накинув на плечи лямки салазок, он проворно стал удаляться от меня вместе с рацией. Я решил отстать от него, передохнуть и потом у ближайшего изгиба трубы попытаться отшвырнуть гранату назад. Пусть покалечит ноги, но руки сохранятся, и я на руках выползу на свет божий...

– Не отставать, – сигналит Графчиков.

– Догоняю, – лживо успокаиваю его, чтобы он не вздумал возвращаться.

Вот и ожидаемый поворот трубы. Тут чуть попросторнее. Встаю на колени, разворачиваюсь и, прижавшись к стенке, швыряю гранату. Швыряю, как мне показалось, далеко, даже не слышно, где она шлепнулась. Падаю на спину, жду взрыва. Проходит четыре, пять... десять секунд. Взрыва нет. Неужели скоба не отскочила? Может, пружина ослабла... Тем лучше. Однако где же правая рука? Руки вроде не стало. Нахожу ее левой рукой, ощупываю от локтя до запястья. Ладони нет. Она собрана в кулак, в нем – «фенька». Пальцы одеревенели, стали непослушными в мертвой хватке.

Что же делать?

Разворачиваюсь еще раз. Судорога стягивает руку в локте. Хоть зубами отнимай пальцы от тела «феньки» или отгрызай по одному, покуда она сама не выпадет из ладони. Выпадет – и тогда... взорвется перед лицом. Нет, пожалуй, надо просить Графчикова помочь избавиться от смертельно опасной «феньки».

– В чем дело? – спрашивает Графчиков. По трубе его голос долетел до моего слуха так, что мне подумалось – он вернулся сюда и сейчас же устроит мне трепку.

– Руку судорогой стянуло, – сознался я.

– Зубами прикуси. Отпустит.

– Ладно, только не подходи ко мне.

– Не собираюсь... Ползи, я уже возле люка.

– Ну вот и хорошо, – с облегчением выдохнул я. – Один взорвусь.

– Чего ты там бубнишь?

– Если доползу, узнаешь.

– Нашел время в загадки играть. Очнись... – доносит труба его ворчливый упрек. – Без твоих загадок на душе солоно.

Мне стало уже невмоготу, казалось, сил больше нет. Пришлось сознаться, что в руке граната на взводе, а предохранительное кольцо утеряно.

– С ума сошел! – встревожился Графчиков.

– Не знаю...

– Тогда ползи, ползи и не вздумай кольцо обратно вставлять.

– За кольцом далеко возвращаться.

– Понятно, – выдохнул опытный разведчик и замолк, вероятно обдумывая, как обезвредить «феньку».

И когда мое прерывистое дыхание стало доноситься до него, последовали подсказки:

– Мягче, мягче ползи, держи ее, собаку...

– Сама держится, хоть руку отрывай вместе с ней.

– Сейчас посмотрим.

Наконец я оказался рядом с Графчиковым. Мы вернулись к исходной точке нашей вылазки. Над открытым люком склонились разведчики. Они дежурили тут, как видно, не один час в готовности двигаться по нашему пути к Людникову с телефонной катушкой. Смотрю на них снизу пустыми глазами: похвалиться нечем. Между тем Графчиков зажал под мышкой мою руку с гранатой и, вывернув взрыватель, похожий на короткий карандаш с металлической шайбой, отбросил его в сторону.

– Похоже, от боязни у тебя соображалка отказала.

– Отказала, – согласился я.

– Теперь бросай, не опасно.

– Не получится. Помоги пальцы разжать.

– Одеревенели, значит. Это у тебя тоже от страха, – заключил Графчиков. И, согнув мою руку в локте, затем в запястье, он легко отлепил мои пальцы, и, теперь уже безопасная, «фенька» сама упала к моим ногам.

Я сгорал от стыда, но рассказал Графчикову и его разведчикам все как было.

– Такую можно укрощать моим способом, – выслушав меня, сказал один из разведчиков.

– Как?

– Вот как...

Он выдернул из своей гранаты предохранительное кольцо и, не отпуская скобу, вставил в отверстие гвоздь, что хранился у него в кармане, а затем подкинул гранату над головой. Я шарахнулся в сторону.

– Хоп, хоп!..

Граната падала ему в ладонь и снова взлетала...

– Прекрати сейчас же! – резко остановил его Графчиков. – Здесь тебе не цирк!

Мне стало ясно: Графчиков не может смириться с неудачной попыткой проникнуть в дивизию Людникова. Недоволен он и мною. Собираясь повторить вылазку по трубе, он взял в помощники другого человека, своего разведчика... И доставил-таки рацию в штаб окруженной дивизии.

Там, в Сталинграде, он, как мне казалось, не знал страха или, по крайней мере, умел одолевать его, не останавливаясь перед смертельной опасностью, а здесь... «Вот наткнулся на красавицу Бэллу, и... видишь, испарина выступила...»