Текст книги "Справедливость для всех (СИ)"

Автор книги: Игорь Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 34 страниц)

Старушка улыбнулась и ласково похлопала Елену по ладони со словами:

– Я люблю смелых девочек.

– Матушка, она лекарь, – негромко сказал барон.

– Оставьте нас, – все с той же улыбкой не попросила, но властно приказала бабулька. – Что тебе нужно, деточка? Скажи, все принесут.

Кто «все принесет» дополнять было излишним. Блондинка молча склонила голову, являя собой аллегорию послушания и покорной готовности. Ауффарт развернулся и вышел.

А он не боится, что я возьму старушонку в заложницы или просто убью ее, подумала Елена. Или… рассчитывает на это? Нет, не дождешься.

Вслух же сказала:

– Теплой воды, чтобы вымыть руки. Мой сундучок. Чистое полотенце. Пока все. На что жалуетесь?

Осмотр и беседа заняли с полчаса, может больше. Барон против елениных ожиданий остался не в обширной зале на первом этаже, с теплым очагом, а на крыльце. Баронская челядь в три вооруженные морды стояла поодаль, стараясь не попадаться особо на глаза хозяину. Когда медичка закончила процедуры и вышла, Ауффарт лишь поднял бровь, ожидая отчета. Елена чуть помедлила, переводя дух и стараясь избавиться от запаха микстур, свежей сдобы и сладкого мяса. Казалось, стойкий аромат намертво пропитал одежду до последней нитки.

– Правду сразу или с подводкой? – осведомилась Елена.

– Глупый вопрос, – поморщился барон.

– Это диабет.

– Я такого слова не знаю.

– Болезнь. Тяжелая.

Ауффарт лишь медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Елене показалось: барон поверил ей сразу, несмотря на общую антипатию. Может быть благодаря тому, что лекарка не тянула и не старалась скрасить злую правду.

– Пятна на коже, незаживающие язвы, боли в теле и суставах, синяки без причины, беда со зрением, жажда… иные симптомы.

Упоминать обильное мочеиспускание и прочие вещи Елена сочла ненужным.

– Слишком много сладкого, – лекарка покачала головой. – Слишком много сахара. Она годами подслащивала все, даже мясо. И это плохо закончилось.

– Понятно. От сладкого можно заболеть и умереть?

– Все, что чересчур, вредно. Соленое, сладкое, перченое, жареное. Если переедать что-либо год за годом, вред неизбежен. Просто он будет разным. От избытка сладостей… вот такое.

– Ясно. Как это лечить?

– Никак. Есть здоровую пищу, много ходить. Полностью отказаться от сладкого. Хворь не уйдет, но, быть может, станет вялой. Менее болезненной. Тогда можно прожить еще немало времени.

– А если нет? – судя по красноречивому виду барона, Молнар не испытывал иллюзий насчет готовности матери отказаться от привычной жизни с ее удовольствиями.

– Она умрет.

– Все умрут, – отрезал барон. – Когда именно? Сколько еще времени?

– Этого я не знаю. Точно меньше, чем, если она послушается меня.

– Не послушается.

Лекарка ожидала возможную реакцию в очень широком спектре, но такое спокойствие – в последнюю очередь. Ауффарт услышал и принял сказанное. Если он и опечалился, в близко посаженных глазах не отразилось ничего.

Поодаль стояла небольшая семейная часовенка. Лекарка не увидела традиционной крипты для хранения черепов с гравировкой и сделала вывод, что здесь покойников хоронят. Тем более, рядом с часовней было нечто, похожее на миниатюрное кладбище. Полянка не полянка, этакая ухоженная площадка с невысокими столбиками, в основном из дерева, числом десятка полтора, наверное. Чуть поодаль стояли еще три таких же знака, но из камня. Елене показалось, что каменные более новые по сравнению с прочими, деревянными, но мысль осталась на уровне смутных ощущений.

– Мама считает, что вас нужно убить, – сказал «Аффи», как обычно, то есть недовольно и холодно, будто речь шла о чем-то рядовом, обыденном.

– Интересно, – только и вымолвила Елена, стараясь, чтобы ее голос тоже звучал повседневно.

Ну да… Этого и следовало ждать. Истинная ловари. Милая бабушка, у которой милосердие и прочая доброта заканчиваются ровно там, где пролегает граница семейных интересов. Она готова раздавать фрукты и сладости, но с той же улыбкой вручит сыночку нож с напутствием резать спящих. Семья – все, прочий мир – ничто.

– От вас одни беды, – продолжил Ауффарт. – Кроме того, вы причинили немало зла и хлопот нашей семье. Из-за вас я потерял… очень много. Это нельзя оставить безнаказанным.

– И как она желает нас убить?

– Изобретательно, – хмыкнул барон. – Но все идеи относительно… тебя, так или иначе, крутятся вокруг изнасилования.

– Никакой женской солидарности, – пробормотала Елена, больше для себя, чем ради собеседника.

Оба помолчали. Лекарка чуть ссутулилась. Свежий осенний ветерок вдруг стал очень холодным, будто его принесло от самых Столпов, где уже вовсю правила зима. Барон смотрел на три каменных столбика, Молнар казался странно печальным, будто вспоминал грустные вещи.

– А вы что думаете по этому поводу? – нарушила молчание женщина, решив, что сейчас не тот момент, когда кто первым скажет, тот и проиграл. Не нужно оставлять Молнара наедине с его думами, он ведь вполне может додуматься и до нехорошего. Например, что почтительному сыну хорошо бы исполнить волю многоопытной матери.

– Думаю по этому поводу… – протянул Ауффарт, по-прежнему не сводя взгляд с могил (теперь Елена в том не сомневалась).

– Мама хорошо умеет сохранять, – сумрачно произнес барон. – Отец умер, когда мне было пять лет. Следующие десять она хранила наш дом и наше владение. Пока я не вырос настолько, чтобы мое слово и мое копье стали значить… достаточно.

Он повернул голову, глянул на собеседницу, будто желая удостовериться, что та понимает. Взгляд Молнара был… странным. Ищущим, что ли?..

Господи! – внезапно поняла Елена. – Да ты же одинок! Удивительно, невероятно одинок! Злобная расчетливая скотина… которой не с кем поговорить. Одни слишком тупые, другие простые, третьим нельзя верить. Даже любовница твоя – обычная крестьянка, зажатая в сухоньком и железном кулаке матери. Да и не любовница, скорее наложница.

Елена ощутила странное. Необычное чувство, знакомое по прежней, земной жизни, когда «девочка Лена» занималась английским со строгой репетиторшей. Бывало так, что занятие ну совсем не клеилось, а случалось и наоборот. Очень редко, но как будто удавалось «настроиться на одну волну», когда все ясно и очевидно, любая мысль сразу понимается буквально с полуслова. Вот и сейчас Елена почувствовала себя одновременно и наставницей, и чуть ли не сестрой жестокого, подлого, но в то же время бесконечно одинокого грабителя и убийцы. Она стала тем человеком, который единственный на всем белом свете понимал, что думает, чего жаждет и чего боится Ауффарт цин Молнар, последний в роду Молнаров. Чья семья, должно быть, лежит под каменными столбиками, самыми новыми на фамильном кладбище у часовни.

– Она умеет сохранять, – повторила эхом Елена, и голос ее звучал как струна, выпевающая единую ноту с думами барона. – Но грядет пора, когда этого уже мало. Пришло время, когда нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, следует перебирать ногами вдвое быстрее.

Ауффарт вновь уставился на часовню и столбики, вернувшись от лекарки, но его подборок едва заметно дернулся. Раз, другой… словно редуцированные кивки, идущие помимо сознания.

– Ваша семья выжала все из нынешнего положения, как сок из дерева, но этого недостаточно. Владение зажато между соседями, ему некуда расти. Когда придет эпоха неограниченной войны всех против всех… Баронство Молнаров сомнут. Или… нет. Может быть, удастся отбиться, но в таком случае оно так и останется недоделанным, ущербным, как вторая башня. И дети ваши останутся «цин». И дети их детей.

Ауффарт поджал губы в нитку, стиснул челюсти до побелевших скул… но молчал.

Елена развернулась к нему всем телом, встала так близко, чтобы можно было говорить не шепотом, но слова достигали ушей лишь барона.

– Тебе нужен город, – повторила она уже сказанное накануне. – Его стены, за которыми отсидеться надежнее, чем в башне. Его цеха, его доход, его ополчение и работники. А больше всего – дороги, что проходят рядом. Потому что дороги – это жизнь. И приставка «аусф», которую может получить уже следующее поколение Молнаров… А может быть и не следующее. Может быть и… нынешнее?

Она склонила голову еще ниже и ближе, глядя по-прежнему глаза в глаза.

– Мы не можем подарить тебе Сви… Фейхан. И даже ключей от ворот не дадим. Но с нами у тебя есть шанс. А без нас – стучись и дальше в прочные стены. Может, через пару-другую поколений семье и повезет. Если не подсуетится более оборотистый и сильный. Когда всем будет уже наплевать на грамоты, привилегии и старые договоры насчет куска стены. Скажем… граф?

Казалось, на зубах рыцаря захрустела осыпающаяся эмаль… но барон и тут промолчал, глядя в сторону, чуть выше левого уха собеседницы.

– Артиго передаст тебе опеку над городом. Я не правовед, но составить договор, переписав наш образец красивым почерком, смогу. И у нас будет три свидетеля благородного происхождения. Ты придешь к стенам Фейхана не захватчиком, но человеком, что явился принять законное право. А я покажу, как пройти через запертые врата.

– Для этого все равно понадобится войско, – голос барона скрипел, будто проржавевшие петли. – А мои сундуки пусты. Все потрачено… тогда…

Он умолк, но и так было ясно, куда пошли средства.

– Мне больше не на что нанять воинов. А имеющихся не хватит. Даже если пробраться в город тайным путем.

– Это уже твои заботы, – с хладнокровной безжалостностью ответила женщина. – Большего и лучшего шанса ты не получишь никогда.

Ауффарт шевельнул верхней губой, показал желтоватые, но целые и комплектные резцы с клыками, будто голодный волк. Дернул головой как припадочный, у которого свело шею спазмом. Развернулся и пошел, бросив через плечо:

– Завтра поговорим.

Это уже становится предсказуемым и скучным, подумала женщина, прислонившись плечом к стене из крупных серых камней, едва-едва обтесанных. Драматическая пауза, лаконичная фраза и быстрый отход, чуточку похожий на бегство. В первую очередь от необходимости что-то решать. Но, по крайней мере, Ауффарт еще не решился последовать матушкиному совету. Экая милая и добрая старушка…

Спать сегодня придется, как и вчера, даже не в половину, а в четверть глаза, не выпуская из рук оружие, сменяя друг друга и забив под дверь колышки. А так хотелось бы в баню… И одежду прачкам.

Елена сняла кепку и провела рукой по зачесанным назад волосам. Чуть вьющиеся от природы, локоны теперь лежали ровно и гладко, будто намекая, что им пора вспомнить, как выглядит и пенится мыло.

Двое из бойцов отправились вслед за господином. Третий остался, прислонившись к деревянному столбу и откровенно, нагло ухмыляясь. Женщина отлипла от стены, косо глянула на… сопровождающего, наверное. Тот ухмыльнулся еще шире и наглее. Елена почувствовала, как из темных глубин души неодолимо поднимается ярость. Слепящая, неукротимая и неуправляемая. Страх и напряжение минувшего часа, осознание, что стоит на кону и какая опасность бродит совсем рядом – требовали выхода и разрядки.

Елена положила руку на головку молота за поясом и нахмурилась. Боец сплюнул, махнул за левое плечо рукой, словно бросил щепоть соли, потом сделал жест оберега от нечистого. Без слов, но с предельной откровенностью показал, что считает непрошеную гостью ведьмой. Не обычной деревенской микро-колдуньей, а фактически слугой Ювелира.

В голове у женщины тихонько щелкнуло без щелчка, если так можно сказать. Ее рука дернулась, хлестнула вперед, как витая из прочной кожи плеть или гадюка в неуловимой глазом атаке. Чекан размылся в полете серой полосой, будто меж рукой и столбом растянули на ничтожную долю секунды длинный отрез материи. Клюв молота с резким, будто щелчок кнута, стуком вошел в дерево рядом с ухом челядина. Тот присел, отвесив челюсть. Улыбка пропала мгновенно, сменившись гримасой удивления, которая почти сразу перешла в неприкрытый страх. Еще не паника, но близко к тому.

– Принеси его, – властно приказала Елена.

Дружинник заозирался, хватаясь то за широкий пояс, то за рукоять длинного тесака.

– Достань и принеси мой чекан, – повторила Хелинда су Готдуа, и в голосе женщины сквозила пронизывающая стужа, а серые глаза блестели, сами подобно стали.

Лекарка достала из ножен стилет без гарды, провернула его между пальцев, как изящную граненую иглу. Движение было слитным и очень хищным.

– Или это, – еще один поворот клинка, стилет как живой скользил между пальцами, в обтянутой перчаткой ладони. – Я извлеку сама. Но уже из твоей глазницы. Можешь выбрать, левой или правой.

– На них не смотри, – порхающий клинок гипнотизировал, высасывал крупицы воли неярким блеском полированных граней под солнцем. – Дружки тебе не помогут. Не успеют.

– Да… госпожа, – проскрипел баронский челядин, опустив глаза и горбясь, чтобы казаться меньше. Он зашарил рукой, стараясь нащупать чекан вслепую, не глядеть на оружие. – Как пожелаете…

* * *

Былое…

– Фу, бретерская школа, – прогудел Чернхау, тряся кудлатой бородой.

Весь первый этаж немаленького дома занимал тренировочный зал. Он удивительным образом походил на тот, что был у покойного Фигуэредо – такая же обстановка, инвентарь, щиты с росписями линий атак и уязвимостей всевозможных противников. Только размером больше, чисто выметен и хорошо освещен благодаря настежь открытым окнам на солнечной стороне. В рамах не имелось ни стекол, ни пузырей, так что в холода здесь, наверное, было зябко. Надо полагать, мастер относился к тем, кто считает, что мясо, включая учеников, лучше сохраняется на морозе. А еще на полу не было расчерченных кругов и схем Шагов.

– Да, – задрав подбородок и опустив деревянный меч, согласилась потенциальная ученица. Ее доверие к могучему деду падало с каждой секундой. – И что?

– Да ничего, – пожал плечами Чернхау. При его размерах это выглядело, как попытка разорвать рубаху напряжением мышц, почти успешная. – Тоже умение, как бы так сказать

Он обошел женщину кругом, буквально ощупывая острым, внимательным взглядом.

– Монетка есть? – неожиданно спросил он.

– Ну… есть.

«Но ты ее пока не заслужил» – продолжила она про себя. – «И, наверное, уже не заработаешь. Хотя, за потраченное время стоит что-то дать. Ради сохранения репутации»

– Положи на ладонь.

Елена, поджав губу, подняла руку с грошиком, монетка была целой, почти не обрезанной и почти хорошей. Пару лет назад она шла бы по разряду «ну так себе», продавец принял бы, но косо, и за спиной пошли бы шепотки. Сейчас тот же грош считался очень даже приемлемым – порча монеты стала повальной и катастрофической.

Что случилось дальше, фехтовальщица не поняла. Будто ветерок пронесся секундным вихрем. Чернхау сделал некое действие, причем Елена успела заметить, как движется плечо, а за остальным не уследила даже рефлекторно. Женщина судорожно стиснула кулак. Пустой.

– Но… как?..

– Повторим? – жизнерадостно предложил мастер фехтовальных и атлетических умений.

– Давай! – сердито и азартно приняла вызов Елена. Такого щелчка по самолюбию фехтовальщицы она не получала, наверное, с того дня, когда Кай на пустошах трижды подряд «умыл» ее, показав, что плохонький навык спортивной рапиры ничего не стоит в мире настоящего оружия и неподдельной смерти.

То же самое повторилось еще четырежды. Женщина или давала «фальстарт», или попросту не успевала сжать пальцы. Седой дядька с тяжелой походкой старого и нездорового человека, действовал натурально быстрее мысли. Он опережал даже еленины рефлексы, отточенные двумя великими учителями, а также годами практики.

– Как⁈ – вновь изумилась женщина, поняв, что это системный провал, а не повторяющаяся удача соперника.

– Ну, как бы так сказать, – хмыкнул вновь Чернхау. – Смысл не в том, чтобы тебя как-то унизить. Я это каждый раз повторяю. С каждым новым учеником. Им серьезности прибавляет. Тебе прибавило? Или все еще думаешь: «чему старик меня выучит?»

Он так смешно спародировал, что Елена против воли улыбнулась. И спросила:

– Но с чего ты живешь?

Она обвела рукой зал, подразумевая дом в целом.

– Тут же в городе ни рыцарей толковых, ни жонглеров, ни бретеров.

– Я же сказал, бретеры фу, – откликнулся Чернхау без обиды, явив новую разновидность иронической улыбки. – Я их, как бы так сказать, не учу. И раньше не учил. Зряшная трата времени. Они ж одноразовые. Ну, кроме самых-самых, вроде твоего… товарища.

Он обеими руками зачесал назад мощную гриву.

– Иногда ко мне заходят люди понимающие. С протекцией и золотом. Но по большей части глупцы, которые решили подуэлировать, – пояснил он. – Это сейчас тут тихо. Обычно в городе не протолкнуться от разного пришлого люда. А где мужчины при деньгах и оружии, там все время что-нибудь случается этакое. Глупое и дурное. Как бы так сказать, слово за слово, мессером по столу, вызовами покидались. Затем поняли, что страшно, из ран кровь течет, убить могут, и вообще мама-папа дома ждут. Тогда бегут ко мне и просят показать…

Чернхау фыркнул, демонстрируя непередаваемое снисходительное презрение.

– … Секретный приемчик.

– И показываешь? – Елена уже и сама улыбалась во весь рот.

– А как же. Задорого. И еще разному их учу, насколько времени хватит. Сплошной профит. Если ученик победил, то счастлив и доволен правильным вложением средств. Если нет, так и рекламацию некому выставлять.

– Профит, – повторила женщина.

– Ну да ладно, – посерьезнел Чернхау. – Потехе час. Как бы так сказать, что я тут вижу…

Он вновь обошел ее по часовой стрелке.

– Бретерская школа, – заговорил он уже серьезно, без иронии, без улыбки, с дотошностью медика или ювелира, озирающего поле деятельности сквозь лупу. – Отменная. Но глуповатая.

Елена хотела оскорбиться, но разумно решила, что сначала все же стоит выслушать. Грош на ладони, снятый пять раз, вынуждал ко вниманию.

– Почему глуповатая, – фехтмейстер будто читал ее мысли. – Потому что, как бы так сказать, слишком уж заточенная на узкие условия. Что имеем как итог? В одном случае ты королева боя. А потом… – он щелкнул пальцами, которыми только подковы гнуть. – Приходишь ко мне и говоришь, что против бронного не стоишь. Как бы так сказать, не просто так ведь решила и пришла?

– Ну… верно, – через силу признала Елена, поскольку возражать против очевидного было как-то глупо. Очень в тему беседы заныла давно зажившая мочка уха, из которой в бою за Чернуху вырвала кусочек острая щепка.

– Шпилька эта, – мастер показал на меч Елены в простых ножнах на поясе. – Неплохо. Обоеручность, одобряю. Под вторую руку баклер или кинжал?

– И то, и другое. Но чаще кинжал.

– Угу, – кивнул Чернхау. – Разумно. Чтобы в ближний бой и разную борьбу всякие там не совались.

– Разумно, – повторил он. – И все-таки недостаточно. Мессером умеешь махать?

– Умею! – вновь почти оскорбилась Елена. – С него и начинала.

– Обухом через протяг «на-от себя» можешь парировать?

– Э-э-э… – замялась фехтовальщица, стараясь быстро вспомнить, что из преподанной науки клинка подходит под описание.

– Значит, не умеешь, – подытожил седой великан. – Что ж, буду, как бы так сказать, тебя учить двум вещам. Хотя… – он критически обозрел потенциальную ученицу. – Пожалуй, трем. Первое – шест. То есть посох. Это для общего развития, укрепления плеч и всего прочего. Умеешь махать длинной палкой, значит, и остальное как-нибудь само собой получится. Второе – тесак.

Он сделал паузу, короткую, словно ждал, что ученица опять начнет спорить. Елена промолчала, внемля.

– Тесак, – повторил мастер. – Только не по-бретерски, а по-человечески. Когда, как бы так сказать, идет молотилка, кругом порванные кишки летают, кровища фонтанами брызжет и надо не красиво тыкать насмерть, а отмахиваться на все стороны сразу. И посильнее. А третье…

Он кашлянул и расчесал, теперь не гриву, а бороду, видимо для разнообразия и симметрии.

– Третье сейчас и найдем… Прям как хотела. Чтобы кавалеру в железе не только «здравствуйте» сказать.

Он подошел к сундуку, что стоял впритык к стене, рядом с «болваном», открыл массивную крышку и загремел чем-то внутри.

– Во! Держи.

Резко, каким-то змеиным, бескостным движением великан бросил в Елену небольшой, но массивный предмет. Женщина машинально поймала, отступив на шаг. То был очень простой, но аккуратно и мастерски сделанный кавалерийский молот с небольшой рабочей частью. Четырехгранный, почти прямой клюв с одной стороны, такой же граненый молоток с другой. Никаких украшений, завитушек, только дерево, гладкое и темное от времени, а также множества прикосновений. И сталь. От качества работы прямо дух захватывало, на гладкой поверхности почти не было темных точек и черточек – неизбежных следов ручной ковки. Казалось, металл отливали в форме.

– Вот это? – с легкой растерянностью уточнила фехтовальщица. – Третье?..

– Да, как бы так сказать. Самое то для тебя. Молоточек хорош чем? – спросил мастер и сам же ответил. – Быстрый – если знаешь, как брать и как бить. Ухватистый – сунул за пояс и нормально будет. В «кошачьей драке» можно крестить головкой как Бог на душу положит. Куда не придется – размозжит. Не застрянет и не сломается о кость или железку. А клюв проломит любой доспех, что кирасу, что шлем. Как ты и хотела.

Елена взвесила чекан в руке, перекинула в левую ладонь, махнула для пробы, вспоминая Шарлея. Венсан Монгайар тоже пользовался не только бретерской саблей, но и боевым молотом, только побольше размером. А Жнеца плохим бойцом кажется, никто не именовал. Еще фехтовальщице вспомнился мрачный эпизод с «оружием пролетариата» в доме Баалы. Молоток, самый что ни на есть гражданский, тогда проявил себя отлично. Притом в разных ипостасях.

Пожалуй, слова Чернхау имели смысл.

И оружие у него было… аномальным, неправильным. Такой хороший чекан должен стоить очень дорого, а цена подразумевала «премиальное» обрамление – резьбу, тиснение проволокой, иную красоту. Чтобы не стыдно было взять достойному владельцу.

– А силы у меня хватит? – уточнила она. – Пробивать доспех с одной руки.

Елена трезво оценивала свои возможности. Она была крепче и сильнее многих мужчин и даже некоторых кавалеров. Но только некоторых. Проблемы женской конституции хоть и компенсировались отчасти навыками, сами по себе являлись неустранимыми.

– Я же сказал, – терпеливо произнес великан. – Если умеешь правильно бить. Не рукой, а всем туловом, проседая от пяток и задницы. Я научу.

– Когда начнем? – решилась ученица, теперь уже не потенциальная, а действующая.

– Куда-то спешишь?

– Да нет… вроде бы…

– Сейчас тогда и начнем.

– А деньги?

– Обманешь старика?

– Нет!

– Ну и славно. Потом решим, как бы так сказать. Молоточек носи. Выкупишь, если понравится. И еще…

Чернхау сдвинул кустистые брови. В очередной раз просканировал женщину внимательным взглядом и сообщил:

– Броня тебе нужна.

– Кольчуги не люблю, – отозвалась Елена, которая уже не раз думала о том. – Слишком тяжело.

– «Колечек» тебе не нужно, – согласился мастер. – Но коль ты ждешь махаловку с «бронелобом», ватника недостаточно. «Смоляная» кираса больше всего подошла бы, легкая штука, удобная. Но здесь их не делают. А выписывать из Малэрсида без мерки…

– Не нужно Малэрсида! – Елена отреагировала чуть быстрее и энергичнее необходимого. Чернхау, кажется, немного удивился, но комментировать не стал.

– Значит, кожа, – подвел он итог. – Свинячья, конечно, малость не того, но за неимением горничной…

– А разве есть в Дре-Фейхане платнер? Пусть и «кожаный»? – удивилась Елена. Она думала, что знает все цеха и всех мастеров Свинограда

– Нету. Но это, смотря, кто и как попросит, – улыбнулся в бороду фехтмейстер и атлет. – А теперь отложи молоточек. Вон туда, верно. Помаши для разгону древком. Оно у нас, как бы так сказать, за шест и посох будет пока.

* * *

Обычай подслащивать любую пищу, в том числе и мясо, вполне реальный. В частности обильно посыпать сахаром жаркое любил небезызвестный Генрих VIII. Так и докушался, судя по известным симптомам, до того самого диабета.

Глава промежуточная. Пара слов о Свинограде

Вообще концепция будет еще немного допиливаться, но если захочется узнать, как в самых общих чертах тут все устроено и кто есть кто – вилькомен.

Дре-Фейхан

Герб – красная свиная голова на желтом поле, разделенная на 4 части

Ориентировался я примерно на это:

Дорога, как нередко встречается в местных традициях, идет прямо сквозь городище, это удобно, в центре торговая площадь и вообще центр всяческой культуры. К вечеру ворота закрываются и можно заночевать за стеной или отправиться в обход по северному краю. Дорога так себе, немощеный новодел, но проходимая. По правую руку (на востоке) проходит староимперская магистраль, по левую (на западе) в некотором отдалении море и другие населенные пункты, туда (в Малэрсид в том числе) по большей части вывозилась мясопродукция – для моряков. На запад едут выделанные шкуры, их очень хорошо берут в Столпах. Там по большей части овцы, у них шкуры не такие прочные.

Владения барона, соответственно, на северо-западе относительно города. Технически Ауффарт может просто перехватить дороги и прекратить основной экспорт, но за это могут предъявить уже разные соседи и коммерсанты. Собственно он собирался это сделать как последнее средство, но деньги закончились.

В общем культура, стена вокруг, каменный центр, деревянное остальное. Обширное предместье.

Градоуправление

Органом самоуправления города является городской совет. Формально каждый член оного переизбирается раз в два года (главсоветник раз в три), однако это чистая формальность, потому что все давно друг с другом повязаны и вообще.

Семь человек главных. В принципе каждый из них более-менее сведущ во всех вопросах градоуправления, но отвечает за свой участок работ

1. Главный советник (бургомистр по-нашему)

Модис Рузель

2. Судейский советник (городской суд, цеховые уставы и споры)

Прадин Бост

3. Скарбничий советник (казна и арсенал)

Кентарх Шабриер (церковник, «кентарх» здесь – церковный чин)

4. Податный советник (всевозможные выплаты и налоги со сборами)

Омер Деро

5. Стражный советник (охрана, правопорядок, состояние ворот и стен и так далее)

Лауль Масе

6. Цеховой советник (в целом координация цеховой жизни + ополчение, сбор и организация)

Мадон по прозвищу Засов

7. «Мастер свиней» (все вопросы свиноведения, а также бизнес-аналитика по рынку мяса/шкур, наведение торговых связей, взятки эт цетера)

Лекур по прозвищу Свинокол

Помимо этого существует управленческая подгруппа, чье мнение тоже необходимо учитывать – цеховые старейшины. Шесть человек по числу главных цехов

1. Скотобойня – отдельная административная единица, этакий городок в городе.

2. Забойщики скота

3. Торговцы мясом

4. Сыромятники (выделка кож для продажи)

5. Кабатчики

6. Старьевщики

Приближены и имеют голос в решении вопросов, хотя и не входят в состав и формально не имеют городского гражданства наемные специалисты:

– «Знаменосец» – обедневший рыцарь на постоянном жаловании, руководит стражей постоянно и ополчением в дни войны.

Больф Метце

– «Законознатец» – юрист на постоянном жаловании

Севин Шапюйи, при нем племянник Кондамин Шапюйи

– «Землемер» – все границы и межи, точнее подготовка справочного материала, содержание в порядке архива и так далее

Пока безымянный

– «Золотарь» – вывоз нечистот и водоснабжение (колодцы, худо-бедно функционирующие остатки старой канализации и более цивилизованных времен)

Мармье по прозвищу Благоуханец

Отдельно стоит «гипсовщица». Триеста по прозвищу Вдова

Город разрабатывает гипс, этим занятием руководит вдова. По традиции это не цех и вообще не самостоятельное предприятие, а вроде совместного городского бизнеса на паях. Но у него есть хозяин (хозяйка в данный момент) и вполне себе цеховой устав. По старой традиции «гипсовые» податей никаких не платят, но закрывают основные военные расходы города.

Учитывая, что с провиантом дела становятся плохи, поток свиней потихоньку «легчает», поэтому город старается усиленно развивать гипсовый промысел, чтобы не остаться на бобах в суровую годину. Есть маза крепко вложиться разработку уже не открытым, а закрытым способом.

Ну и Елена толкнула идею развернуть производство бумаги, благо Фейхан производит много мусора, в т.ч. ветоши, тряпок. Вдова очень хотела бы закрепить эту темку" за собой, пока не наложили лапу старьевщики, как основные аккумуляторы тряпья, которое необходимо сырья для хорошего качества.

Церковь

В принципе здесь можно уже и храм основывать, но пока в центре города стоит большая церковь. Руководит ею «кентарх», т.е. «сотник». Он же по совместительству Скарбничий советник, и городская казна хранится в подвалах церкви.

Замыкают иерархию декархи (десятники), то есть рядовые священники в небольших селениях.

Глава 4

Слово из четырех букв

Сейчас…

– Думаю, дело близится к завершению, – сказала Елена, заложив руки за спину и глядя в окно.

Очередная ночь выдалась теплой, безветренной и лунной. В серебряном свете огрызок недостроенной башни, плетеные заборы и угловатые крыши представлялись особо черными, с преувеличенно резкими, ломаными формами. За мутным стеклом пейзаж казался чуточку сказочным, ненастоящим, словно был аккуратно перенесен со страниц… скорее даже с экрана. Этой ночи подошел бы Тим Бертон с его умением показывать обыденное потусторонним.

– Соглашусь, – кратко отозвался Раньян.

Раздевшись до пояса, бретер вооружился ножкой от стула и упорно разрабатывал правую руку. Медленно, осторожно и подчеркнуто технично мужчина делал одни и те же движения – рубил и резал изменчивую тень. Похудевший, побледневший (при том, что бретер и раньше смуглостью кожи похвалиться не мог), осунувшийся, Раньян теперь больше напоминал не мушкетера, а странного белого индейца. Впечатление усиливалось тем, что бретер ежесекундно был на взводе, ожидая удар в спину и говорил скупо, еще скупее обычного.

Елена поглядела на свое отражение в стекле, тоже размытое, акварельное и решила, что сейчас она больше всего похожа на Милен Фармер из «Разочарованных». Одета по-мужски и походно, кепка с козырьком, только чумазости нет, и ботинки целые. Но умываться холодной водой с кусочком серого мыла надоело, женщина ощущала себя еще и чумазой, как бродяжка.

Память услужливо подсказала точное название клипа: «Désenchantée». Елена примерно посчитала в уме: Милен Фармер, кажется, родилась в начале шестидесятых, клип вышел в девяностом плюс-минус. То есть рыжеволосой певице было под тридцать, а смотрелась она едва ли на двадцать.

«А как я буду выглядеть в тридцать лет?.. Если доживу»

Захотелось рассказать спутнику о том, как однажды совсем юная девушка Лена случайно нашла целый сборник классических клипов Милен, тех самых, которые были сняты как фильмы, с законченными сюжетами, а также длинными титрами. Сборник был на видеокассете, но у Деда стоял самсунговский проигрыватель-гибрид под кассету и ДВД. Вредный старик специально купил именно такой, чтобы записывать интересное прямо с телевизора.