Текст книги "Справедливость для всех (СИ)"

Автор книги: Игорь Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 34 страниц)

Как всегда, подумала Елена. Всегда есть какое-нибудь «однако» и «но». Что ж, послушаем, какое в этот раз. Желают утопить полезное дело в бюрократии?

– Любезная Хелинда… – церковник понизил голос и чуть склонился вперед. При этом он запахнул плотнее халат, будто стало вдруг зябко. – Прежде чем все… – он потряс листом с расчетами. – Осуществится, я бы дал вам совет. Здравый и полезный, так бы сказал…

«Как бы так сказать» – сразу вспомнилась присказка мастера Чернхау.

– Слушаю очень внимательно, – честно сообщила женщина. – Могу даже записать, если это что-нибудь сложное.

– Нет, не сложное, – проговорил кентарх, будто в состоянии глубокой задумчивости. – Отнюдь не сложное. Но важное…

Они какое-то время помолчали, глядя друг на друга. В конце концов Елена поторопила собеседника многозначительным:

– Хм-м-м?..

– Ах, да, – вскинулся служитель культа. – Конечно.

У Елены возникло странное ощущение – будто казначей хочет что-то сказать, о чем-то предупредить, однако не решается или попросту не может. И беседа эта ему не нравится – не сам по себе разговор, а необходимость учитывать какие-то неизвестные слушательнице аспекты и обстоятельства. Но что может быть сложного, загадочного в таком вопросе, как организация скромной больницы для бедняков? Ох уж эти городские путаники, делают слона из всего…

– Баум Бухл.

–?

Елена изобразила немой вопрос и напрягла память. Пришлось очень постараться, чтобы вспомнить: это забавное ФИО носил городской доктор. Тот самый, с университетской грамотой, ценами в золоте и открытой неприязнью к спутникам господина Артиго. В частности к некой Хелинде. Оная Хелинда слышала, что медикус злословит о ее лекарских умениях едва ли не каждому встречному и поперечному, вопия, что негоже честному богобоязненному человеку вверять здоровье в руки скверной бабе, коя носит штаны и вообще устои шатает разнообразно. Но поскольку это все происходило «за глаза», Елена пренебрегала – и так было чем заняться. К тому же «дохтура» лекарка почему-то не встречала ни в осадном лазарете, ни тем более на стенах. Не успел, наверное. Кстати, именно там горожане в целом зауважали пришлую госпожу, которая не чуралась день-деньской обходить защитников с медицинским сундучком, врачуя неизбежные мелкие хвори, в основном фурункулы и диарею.

– А зачем? – спросила она. – Господин Бухл…

Только не улыбнуться, главное – не улыбнуться от «Бухла»…

– … Кажется, не слишком благорасположен ко мне. Вряд ли он даст мудрый совет, который пойдет на пользу нам и лечебнице.

– Воля ваша, – вздохнул церковник, и Елене показалось, что сделал он это не без некоторого облегчения. Как человек, выполнивший некую обязанность и очистивший совесть.

Совсем рядом, на башне – самом высоком городском объекте – зазвонил колокол. Конец утренней стражи, дело идет к полуденной молитве. За стеной уже пробовали голоса трое певчих, готовясь восхвалять Господа. Запахло жжеными благовониями, то есть ими здесь пахло всегда, но сейчас особенно крепко. В дверь без предупреждения сунул физиономию мелкий служка, понял, что глава занят и аккуратно прикрыл дверь с внешней стороны.

Кентарх вновь сдвинул брови, словно решил, что все-таки сказанного еще недостаточно. Едва ли не через силу он вымолвил:

– Видите ли… так случилось, что здоровье телесное в нашем славном городе – удел господина Баума. Он пользует всех страждущих, которые за сей тяжкий труд воздают ему по заслугам, не позволяя умереть от голода. Городской совет не видит причин, чтобы отказать в уважении намерению господина Артиго снизойти до сирых и убогих. В конце концов, желание лучшего друга и покровителя вольного и славного Дре-Фейхана устремлено к милосердию. Потому, собственно, мы готовы изыскать в оскудевшей, увы, городской казне нужные средства. Но все же… если бы я…

Кентарх сделал особое ударение на этом «я»

– … Я озаботился подобной затеей, то всенепременнейше оговорил бы с доктором… вопросы.

– Что именно? – Елена по-прежнему не улавливала суть вопроса. – Оговорить с ним?

– Все, – исчерпывающе ответил казначей.

– Если я ошибаюсь, поправьте меня, – попросила лекарка. – Господин Бух…Бухл не занимается благотворительностью. Он лечит сугубо за деньги. За полновесное золото, если быть точным.

Шабриер кивнул с достоинством и удовлетворнием. Кажется, он был доволен путем размышлений гостьи.

– То есть девять из десяти горожан его помощью воспользоваться не могут, – женщина подумала и скорректировала подсчет. – Девяносто девять из сотни.

Вновь последовал кивок.

– Всех остальных пользуют цирюльники, повитухи, знахари, а также прочие… – она хотела сказать «коновалы», но решила смягчить. – Любители-практики.

– Так и есть, – кентарх чуть поморщился, но вновь согласился.

– Получается, что городские бедняки вообще лишены хоть какой-то лекарской помощи. Я посмотрела в церковной книге записи прихожан, сделала выписки дат. В беднейших семьях детская смертность доходит до трех пятых. Это не круглый год, а в самые плохие месяцы, по весне, но все же! При первых родах женщина по большому счету кидает монетку, имея равные шансы выжить или умереть. И все это находится за пределами интересов… и доходов господина Бухла.

Кентарх неопределенно двинул плечами под халатом. Довольно широкими плечами, надо сказать, служитель культа не пренебрегал трудом, самолично занимаясь обустройством и ремонтом церкви.

– Кроме того, – продолжила Елена. Слова текли с легкостью, потому что являлись отражением давно и тщательно обдуманных мыслей, которые дополнительно были отшлифованы в обсуждениях с Артиго. – Таким образом, есть возможность улучшить нравственное состояние города. Падшие женщины в большинстве своем выбирают порицаемое ремесло не потому, что склонны к пороку изначально. Им просто некуда деваться. Особенно сейчас. Особенно тем, кому не повезло стать одинокими матерями в это непростое время.

Кивок. И непроницаемое лицо.

– Не имея возможности прокормить себя и дитя, они вынуждены продаваться, оскорбляя мораль и Божьи устои, – Елена пафосно устремила взор в потолок, сложив руки на груди в правильном жесте. Убедившись, что кентарх оценил, продолжила мысль. – А так они окажутся при уважаемом деле, которое угодно Параклету. Выплаченные из казны средства эти сиделки вернут городу же, покупая все потребное для жизни. Ведь им не на что растрачивать серебро вне городских стен. Меньше людей умрут, больше родится, умножится трудоспособное население – за одно поколение славный и вольный Дре-Фейхан пожнет ощутимую выгоду.

– Этак вы, любезная Хелинда, еще попросите город о том, чтобы обеспечивать бедные семьи жильем, – хмыкнул Шабриер. – Ведь по тому же рассуждению, когда людям не приходится ютиться по сараям и клетушкам, они охотнее плодятся. А значит, число будущих работников опять же преумножается.

– Это было бы очень хорошо, – с полной серьезностью согласилась женщина, и кентарх перестал улыбаться. – Но я стараюсь мечтать о сбыточном. О том, что можно сделать, а не том, что сделать можно было бы. Дать жилье беднякам, да и вообще всем горожанам – хорошо и несбыточно. Дать лечение и просто возможность жить тем, кто мог бы работать сейчас или в будущем – хорошо и посильно. Облегчить страдания совсем бесполезных – по крайней мере, милосердно и богоугодно.

Так, а это уже было неосторожно, подумала она. Слишком длинный шаг на территорию богословия. Аккуратнее надо, полегче.

Впрочем, если кентарх и подумал что-нибудь дурное насчет вольных толкований Божьих помыслов, вслух он это выражать не стал.

– Да, вы говорите очень верные слова, – кивнул Шабриер. – И все же, будь я на вашем месте, то посоветовался бы с господином Бухлом. Полагаю, он мог бы дать вам какой-нибудь… совет.

Что-то здесь не так, подумала женщина. Какой-то двойной смысл, непонятный мне. Конфликт внутри градоправления? Бухл может что-то саботировать? Нашептывать, скажем, через хворых жен? Ну и какой ему резон? Мы же не лезем на его территорию и в его карман… то есть кошель. Пусть собирает дальше мерки с богатых горожан, а мы полечим нищету, отработаем практическую методику предродовой медицины, а также уход за новорожденными. Если дело у Гипсовщицы пойдет хорошо, в Свинограде закрутится нормальное производство бумаги, то есть можно будет составить короткие и понятные брошюры с четкими инструкциями. Отдать Демиургам, те начнут массовое копирование и распространение. Кентарх, судя по прическе, к «монахам с дудочками» не относится, однако снестись с ними – это даже не проблема, просто техническая задача. Кадфаль поможет. И так, в несколько понятных шагов, мы реализуем программу, которая на долгой дистанции обернется сотнями, тысячами спасенных младенцев и матерей. А эти тысячи за счет арифметической прогрессии, в конце концов, станут миллионами. Или геометрической?..

Ладно, в любом случае, не стоит противоречить тому, кто держит ключи от сундука с деньгами.

Елена вежливо склонила голову и честно пообещала со всем уважением отнестись к настоятельной просьбе доброго друга и почтенного кентарха. То есть посетить не менее почтенного доктора, как только разрешатся самые неотложные дела.

– Это будет в высшей степени правильно и мудро, – кажется, с немалым облегчением согласился церковник. – Тем более, что впереди ждут новые заботы и дела.

Елена хотела поскорее уйти, но, уже привстав, села обратно. Ее вновь зацепил специфический тон мужчины, когда скарбничий упомянул новые заботы.

– Я чего-то не знаю? – спросила она прямо, очень устав от плетения словесных кружев и рюшей.

– Ах, да… – мужчина правдоподобно изобразил удивление, переходящее в понимание. Может и не изображал, а сказал вполне искренне. – В округе объявился посланник Сальтолучарда. Он, если верить слухам, посетил владение Молнара. Теперь направляется в сторону вольного и славного Дре-Фейхана. Дня через три, может пять, он, скорее всего, будет здесь. А если он, как вежливый и достодолжный человек, отправит впереди себя глашатая, мы узнаем о его намерениях еще раньше.

– Ясно, – Елена выдохнула, стараясь «держать лицо». – Я поняла. Благодарю за предупреждение.

– Предупреждать можно касательно неприятностей, – скупо улыбнулся «патриций». – Но разве же это неприятность?

– У нас… то есть у моего господина сложные и неоднозначные отношения с Островом, – женщина сделала ударение на прилагательных.

– Я слышал, – кивнул церковник. – Однако господин Артиго – наш друг, сие записано и скреплено. Не думаю, что здесь имеется повод для тревоги. Но это забота, как ни крути.

– Согласна.

Служка вновь сунул длинный нос в щель, на лице мальчишки явно читалось нетерпеливое стремление напомнить старшему об обязанностях.

– Пора, пора, – вздохнул кентарх.

Они вежливо распрощались, но тут Елена вновь приземлилась на табурет.

– Один вопрос. Прежде чем я уйду.

Впоследствии она много думала о том, сколько совершила ошибок, пытаясь организовать свою жизнь и добиться определенных целей. А также в чем именно заключались те ошибки. Чего можно было избежать, а что стало неизбежным, происходя от незнания или стечения обстоятельств. И одной из самых тяжелых промашек в своей жизни дама с волосами цвета расплавленной меди неизменно считала этот момент. Минуту, когда она, спеша по одной надобности, вознамерилась все же по-быстрому решить и другую, пока не забылось вновь. Пока вроде бы подвернулся удачный момент.

– Я слушаю, – Шабриер вежливо склонил голову набок, ничем не выдавая, что его ждут неотложные заботы.

– Такое дело… – замялась лекарка. – Я хочу быть настоящей богобоязненной прихожанкой. Но… мне не хватает знаний. Моей вере требуется пища духовная… Если понимаете, о чем я. Чтобы, так сказать, постигать новые аспекты подлинного служения Господу нашему, Единому во всех Его Атрибутах.

– Это правильное желание, – благосклонно кивнул Шабриер. – А то поговаривают, что ближайшая спутница господина Артиго малость… пренебрегает служениями.

Падлы, твари, паразиты, мрачно подумала Елена, желая неведомым и анонимным ябедам сдохнуть от зубастых глистов.

– Но размышления порождают… вопросы… – она старалась выбирать слова очень аккуратно, чувствуя себя идущей по тонкому, даже тончайшему льду.

– И это правильно, – кивнул «римлянин». – Человек несовершенен по природе своей и не в силах постичь сразу Величие мудрости Его Атрибутов. Ему необходимо размышлять над ними. Однако нет размышлений без вопросов. Без вопросов нет понимания, без понимания не рождается истинная вера. В чем же твой вопрос, дочь Его?

– Я слышала… ну… Мне доводилось слышать, что вроде бы…

– Смелее, – ободрил кентарх. – Уверяю, ты не расскажешь ничего такого, с чем я не столкнулся бы за время долгого и верного служения Пантократору.

– Известно ли вам о теории прощения грехов? О том, что можно купить у Церкви некое отпущение пороков и окаянств? В облегчение посмертной участи.

Кентарх помолчал немного, переплетя пальцы. Он внимательно посмотрел на гостью, и в темных глазах ничего нельзя было прочитать. Наконец Шабриер громко постучал линейкой по столу, призывая служку.

– Без меня, – коротко приказал он мальчику. – И затвори дверь плотнее.

Тот повиновался, не задавая вопросов.

– Расскажи мне об этом подробнее, – попросил Шабриер, когда указание было выполнено. – Очень интересно.

Обсудив с кентархом тему индульгенций и действительно его заинтересовав (кажется), Елена поспешно двинулась к Чернхау, где с рассвета обосновался Раньян. Лекарка ждала, что бретер упражняется до изнурения, готовясь к бою под мудрой опекой. Но фехтмейстер оказался свободен. Он варил на трех бульонах – мясном, грибном и курином – некий суп, который называл «свекольным», хотя варево сдержало продукты лишь белого и бело-желтого цветов. Пахло, скажем честно, одуряюще вкусно, и все же Елена, конечно, пренебрегла.

– Где? – только и спросила она.

Мастер качнул головой в сторону лестницы, и женщина взбежала наверх.

Бретер сидел на табуретке и полировал саблю – методично, аккуратно, по всем канонам, включавшим обработку стальной поверхности меловым порошком, чтобы полностью ликвидировать малейшие следы жира и влаги.

Елена выдохнула, понимая, что ничего фатального пока не случилось. Села рядом.

– Кто он? – спросила лекарка, не тратя слов попусту.

– Один скот благородного происхождения. Высокого происхождения.

– И чего он хочет?

– Убить меня.

– Собственноручно? На поединке? По бретерским обычаям?

– Да.

– На кой хрен⁈ – возопила Елена. – Я же общалась с людьми чести…

Строго говоря, всего с одним, и тот был не рядовым представителем. Но все же.

– … Им плевать на таких, как ты! Захоти благородная скотина свести с тобой счеты, он бы отправил гонца в суд. Или нанял бы сколько угодно других таких же. Даже барон какой-нибудь счел бы ниже своего достоинства скрестить с тобой меч! Тем более по правилам вашего цеха. Они даже «Высокое Искусство» произносят по-иному, чтобы не уподобляться.

– Все так, – кивнул Раньян, постукивая по металлу подушечкой с порошком. Невесомое облачко белесой пыли распространилось вокруг, заставив женщину чихнуть.

– Но… – Елена вытерла нос и привстала, не в силах совладать с собой. – В чем дело то!

– Он не просто хочет меня убить. Он желает разрушить что-либо. Истребить, принизить. Получить удовольствие от того, что втаптывает кого-то в грязь по правилам унижаемого. В убийстве чужими руками нет искусства, нет истинного наслаждения. Нет сладкого чувства, когда чужая кровь хлещет тебе в лицо, унося чью-то жизнь с каждой каплей. Понимаешь?

– Нет!

– Он «черный».

– Да какая разница, пусть хоть фиолетовый!

– Ты не знаешь, что такое «Черный Круг»? – вопросил Раньян. Бретер махнул саблей, критически осмотрел идеально сверкающее полотно и отложил на специальную подушечку.

– Понятия не имею! – женщина изобразила надлежащее выражение лица, высказывая невербальным образом все, что думала о смекалке бретера.

Раньян вздохнул и нахмурился, он пребывал в очевидном затруднении, не в силах объяснить что-то сложное и важное, понятное мужчине. Елена придвинула табуретку ближе, склонилась к бретеру. Спросила напряженно:

– Он какой-нибудь особый злодей? Садист? Дьяволопоклонник?

– Вот! – кажется, она подсказала верное слово. Раньян чуточку просветлел. – Наверное, правильно его назвать… сектантом.

– Приносит кровавые жертвы нечестивым богам? – Елена механически воспроизвела формулу своего прежнего мира.

– Нет, не так, – вздохнул мужчина, потирая запястья, то ли как спортсмен перед тягой, то ли наподобие каторжника, у которого ноют следы от кандалов. – Еще одна вещь, кою ты не знаешь…

У Елены крутилось на языке «могу и уйти, в помощницы не нанималась», однако эту реплику женщина проглотила. Явно происходило что-то непонятное и нехорошее, обычно хладнокровный и жесткий бретер казался выбитым из колеи, неуверенным и даже… испуганным, пожалуй. Да, боец, который прошел через королевский дворец, вымостив дорогу трупами аристократов и охраны, ныне испытывал неприкрытый страх перед всего лишь одним блондинчиком с двуручной бритвой. И следовало понять – отчего?

– Извини, – вздохнул Раньян и посмотрел на женщину. Елена вздрогнула, увидев в темных глазах любовника (бывшего?) дрожащую струну паники, крадущейся где-то вблизи.

Бретер отвел взгляд и уставился на щит, расчерченный линиями атаки. Елена молчала, понимая, что это не отказ от общения, а прелюдия к чему-то.

– Есть те, кто верит в Бога, – задумчиво промолвил бретер, глядя в окно. – Есть и те, кто молится Ювелиру. Как говорил мой наставник, истинные верующие и дьяволопоклонники не такие уж и разные. Одни верят в доброго отца, другие в злого.

Раньян опять замолчал, передернув плечами, мотнул головой, как лошадь, отгоняющая слепней, и скорчил странную физиономию.

– Что? – спросила Елена.

– Не могу вспомнить, – буркнул мечник. – Не помню, чьи это слова. Плохо…

Женщина хотела было пошутить насчет старости, которая не в радость, но прикусила язык. Елена очень вовремя вспомнила, что отношение к старости в Ойкумене отличается от Земли. В отсутствие просто медицины, не говоря о каких-то специальных дисциплинах вроде геронтологии, старость для аборигена была неизбежна, неприглядна и мучительна. Старость – это когда слепота застилает взор, отдавая человека на милость родственников или выгоняя на паперть. Это ежедневная непреходящая боль – от изъеденных артритом суставов, от камнях в почках, камнях в мочевом пузыре, прочих телесных недугов, а также старых переломов и ран, которые набирал за свою жизнь даже мирный человек. Это беззубость и в лучшем случае – при наличии средств – кулинарные извращения вроде курицы, которую сначала отваривали, затем снимали мясо с костей, лепили из него птицеподобную фигуру и обжаривали на вертеле. Все, чтобы старик мог почувствовать хотя бы тень былого вкуса и в то же время кое-как прожевать голыми деснами пищу. Для абсолютного большинства жителей Ойкумены старость была неотвратима и невыразимо страшна. Так что задуманная шутка насчет слабой памяти больше походила на издевку.

– Плохо, – повторил мужчина и продолжил культпросвет. – Но есть и те, кто не верит вообще ни во что.

– Такое бывает? – искренне удивилась Елена. Она привыкла: местные верят в своего Пантократора по-разному, кто-то неистово и фанатично, кто-то умеренно, как в строго отца, который, впрочем, всегда отсутствует, поэтому шкодить в принципе можно, только по-тихому, чтобы не привлекать излишнего внимания. Но, так или иначе, верят абсолютно все, от самого жалкого и убогого мужика до императора и королей. Тезис о том, что в этой вселенной имеются атеисты, оказался нов и крайне любопытен.

– Сам удивляюсь, – искренне ответил бретер. – Но, получается, есть такие. Я слышал, действуют несколько таких сообществ, обычно повторяется одно название – «Черный Круг». Они еретики, которые говорят, что Пантократор, существуй он, являл бы себя в чудесах, божественном вмешательстве и прочем… так, чтобы его присутствие было явно и понятно для всех. Но этого нет. А то, что называется чудесами, с легкостью объясняется слепой удачей… или жульничеством попов, которые наполняют мошну. Превращают фокусы в деньги.

– Не лишено смысла, – пробормотала себе под нос Елена. Историю земных верований она знала на уровне типичного школьника, но помнила, что всевозможные религиозные фокусы были чем-то неотъемлемым и повсеместным. Раньян покосился на собеседницу с подозрением, Елена сделала постную физиономию богобоязненного человека, как для Шабриера, и мечник после некоторой паузы все же продолжил:

– Они считают, что Бог может быть, а может быть, и нет. Коль он себя никак не являет, это все едино. Как император для какого-нибудь фрельса на другом конце мира. Или даже ловага или сержанта. Хлебодар вроде бы есть, однако он никогда не узнает про мелкого кавалера. И ничем не проявит себя в его жизни. Поэтому сидит кто-то на троне в Мильвессе или нет, какая разница?

И с этим Елена тоже, в общем-то, согласилась. Определенно, местные атеисты нравились ей заочно все больше и больше. Неглупые люди. И в меру рисковые – с таким взглядом на жизнь легко нарваться на обвинения в преступлениях против истинной Веры, а прибивание к столбу гвоздями не особо гуманнее костра.

Пока Раньян обдумывал следующую порцию скупых фраз, Елена подумала, что сказанное им в качестве метафоры на самом деле практично и напрямую связано с Армией и Артиго. Ведь их задача-максимум: как раз уничтожить такое положение дел. Император должен присутствовать в жизни любого аборигена, хоть дворянина, хоть простолюдина – через бюрократический аппарат, единое законодательство и судебную систему. Интересная мысль… надо ее запомнить и обдумать потом, быть может, удастся провести какие-нибудь аналогии, когда наступит время для идеологического обоснования амбиций юного императора. Как господь присутствует незримо в жизни каждого истинно верующего, пусть и без чудес, тако же владыка мирских владык… Но Раньян еще не закончил.

– А итог простой. Если нет Бога, значит, нет Его посмертного суда для всех и каждого. Нет измерения грехов, неизбежного и беспристрастного. Нет воздаяния и наказания по совершенным проступкам. Понимаешь, что из этого следует?

Он снова повернул голову к женщине, испытующе глянул ей в глаза.

– Если нет кары… – Елена задумалась на пару мгновений. – Ох, черт…

– Да, – кивнул бретер. – Именно так. Если ты не знаешь, что ждет тебя в посмертии, да и есть ли оно вообще, остается лишь жизнь текущая, смертная. Нет запретов, нет границ, нет морали, ничего нет. Только желания. Страсти людские, а также возможность их удовлетворять. А если нет суда, то все можно.

– Эгоизм на пределе и за пределом, – пробормотала Елена, кривя губы. Идея атеизма неожиданно повернулась иной и очень неприглядной стороной. При этом концепция на первый взгляд казалась вполне логичной. Действительно, мораль в насквозь религиозном обществе идет от веры. Нельзя – потому что Господь запрещает. Но если бога нет, получается, никаких стопоров тоже нет, и все можно.

– Игрушка для богатых, – подумала она вслух. – И пресыщенных. Ведь страсти – это дорого. Мужик или горожанин какой-нибудь может разве что напиться в радости. Или в бордель сходить… или к деревенской вдовушке. А если ему сказать, что Пантократора нет, сразу в ближайшую церковь побежит, доносить.

– Да, – согласился мечник. – Все верно.

– Вот! Шотан!.. – нахмурилась Елена, вспоминая. – Столичный граф, такой красавчик, по-моему, он командовал собственной ротой. Он не из… этих?

– Ашхтвицер? – Раньян обнаружил неплохое знание «кто есть кто в столицах». – «Безземельный»? Нет, – сказал и тут же поправился. – Насколько я знаю. Про него давно ходит дурная молва, но с разными сектантами его слухи не связывают. Он подонок и выродок сам по себе. Есть такие твари, которым не нужно никакое оправдание, чтобы преступать все законы божеские и людские. Их надо просто убивать, коль представится возможность. И держаться подальше, коли нет.

«Страшнее Шотана никого нет» – кажется, так говорила Флесса, и в голосе высокомерной любовницы, причислявшей себя к небожителям, для которых законы и правила не писаны, слышался неподдельный страх. И этого человека я должна убить, подумала Елена. Обязана. Не завтра, не в обозримом будущем, но время обязательно придет.

Но… это заботы не сегодняшнего дня.

– Понимаю, – кивнула она. – Но вот чего не понимаю, каким боком здесь эта раскрашенная девица с ножиком?

– А?.. – Раньян сначала не уяснил, что собеседница так уничижительно поминает блондина. – А!

– Я бы поняла, окажись он просто бретером, – продолжила развивать мысль Елена. – Тут все ясно, убьешь первого, сам станешь первым. Почет, слава, деньги, все по одному лишь взмаху меча. Ну, если повезет. Но, я так понимаю, он, по крайней мере, не бедствует.

– Он аусф, – мрачно сказал Раньян.

– Ого. Ну, тогда тем более. Чего он к тебе то привязался? Да еще без вооруженной свиты. Это не над безоружным глумиться, не беззащитных мучить и насиловать. Выходить рука-в-руку с бретером, да еще с Чумой… Так ведь и убить могут. Это какой-то дурной план. В чем профит?

– Понятия не имею, что у него в башке, – подал плечами Раньян. – Что я думал, то сказал тебе уже. Главное, он бросил мне вызов. При свидетелях. Достодолжным образом. И на вызов следует ответить.

Елена вскочила на ноги, нервно заходила вокруг сидящего бретера, энергично потирая ладони друг о друга. Подумала, быстро и со свистом вдыхая отнюдь не теплый воздух. Постаралась увязать воедино все услышанное. Для человека с Земли это звучало как полный бред. А вот если глянуть под иным углом, как местный, для которого честь и гордость – вполне значимые субстанции… То и не бред, пожалуй. На цеховые принципы бретера наплевать, но если пренебречь вызовом, про который всем известно – запомнят и скажут, что слуга… нет, не слуга – фамильяр! – бесчестьем пятнает репутацию своего господина. То есть на Артиго. И это уже серьезно. Похоже, заезжий блондинчик с мудацкой бритвой действительно загнал Раньяна в угол.

– Ты боишься.

Это не был вопрос, Елена констатировала факт, очевидный для нее, можно сказать, реальность, данную в ощущениях, без намерения оскорбить или уязвить. Бретер вскинулся и взлетел на ноги, сжав кулаки, скрипя зубами, однако столкнулся с прямым взглядом женщины и растерял весь порыв. Несколько мгновений мужчина стоял, тяжело дыша и кривя губы, а Елена молча смотрела на него.

– Да, – неожиданно полусказал-полувыдохнул Раньян. – Я боюсь. Смотри.

Он вытянул вперед правую руку с растопыренными пальцами. Какое-то время ладонь казалась твердой и недвижимой, как скала. Но через полминуты или даже быстрее лекарка увидела, что мелкая, едва заметная дрожь охватывает пальцы. И она усиливается с каждой секундой, превращаясь в настоящий тремор.

– Так и не восстановилась, – констатировал бретер, вновь сжимая кулак.

– Но ты же обоерукий.

– Нет, я правша. Просто левую натренировал так, что со стороны ее слабость незаметна. И ныне я боец лишь наполовину. Нет прежней быстроты и точности. Прежде я бы его убил. Теперь Ильдефинген сильнее.

Он отвернулся и уставился в окно, за которым танцевал зимний ветерок. Шла дневная стража, время, когда весь город или трудится, или спит – те, кто выйдет в ночную работу. Елена подошла со спины и коснулась плеча бретера кончиками пальцев.

– Я не хочу обидеть, я беспокоюсь за тебя, – сказала она, решительно и сразу отбросив долгие недели отторжения, неприятия и непонимания. Произнесла так, будто лишь вчера они провели ночь в заброшенном доме, похоронив Буазо Туйе. И не было с тех пор ничего дурного.

– Я волнуюсь, – повторила женщина, поглаживая плечо мужчины. – И я хочу помочь.

Раньян, по-прежнему не поворачиваясь, качнул головой и горько вымолвил:

– Здесь не помочь. Никак. Я… Там, когда мы… в королевском дворце… меня… изрубили как студенты свиную тушу, – заговорил Раньян сбивчиво и уже не заботясь о том, чтобы выглядеть сурово и мужественно. Похоже, Елене удалось пробить стену отчуждения и комплексов.

– И я… потерял себя.

– Ты был ужасен и велик. Ты вписал свое имя в легенды. Лунный Жнец убил девятнадцать негодяев за одну ночь, а ты справился с куда бОльшим числом, да еще из дворян.

Раньян вздрогнул так, словно женщина ткнула его кинжалом, Елена даже испугалась на мгновение. Но мечник выдохнул и опустил голову, скрестил руки на груди, однако не гордо, распрямив спину, а скорее закрываясь в неосознанном жесте защиты…

– Это так, – глухо вымолвил он. – И то было деяние, достойное легенд… Но сказки заканчиваются, а бытование продолжается. Принцессы начинают жить в лачугах угольщиков. Горожане оказываются в домах посреди моря гнилого жира. Честный мститель скрывается в Пустошах и теряет руку. А израненный бретер с трудом держит меч.

Елена обняла мужчину, прижавшись к его спине, твердой как доска.

– Давай его просто убьем?

– Что?!!

У бретера аж челюсть отвисла.

– Мне дела нет до ваших кодексов и правил, – честно сообщила Елена, крепче обхватывая мужчину. – Для меня это пустой звук. Пафосные игры больших мальчишек. Но мне есть дело до тебя и Артиго. Ты нужен мне и нужен ему. Впереди у нас очень долгий путь. И опасный. А тот подонок-сектант стоит у нас на пути. И он мерзавец, ты сам сказал. Поэтому давай просто его убьем. А эту вашу достодолжность прибережем для тех, кто ее достоин.

Раньян вздрогнул, будто на мгновение все мышцы его тела, и без того напряженные, сократились в борьбе с самими собой, затем резким, решительным движением освободился из объятий.

– Нет, – с явственным холодком в голосе произнес он. – Это все равно бесчестье.

– Ну и дурак, – решительно сообщила Елена. – Нельзя отказать в чести тому, кто никакой чести не имеет. Нельзя «подло предать» негодяя, который сам ничему верность не хранит. Даже у благородных в порядке вещей прийти на дуэль с арбалетами. Или подстеречь обидчика вдесятером на темной улице. Убьем этого мудака, и в городе ни одна мышь не прошуршит. Никто не любит возмутителей спокойствия с мечами.

– Ты не стала настоящим бретером, – поджал губы Раньян. – Хоть и танцевала с клинком под луной. Это не вина и не порок, но так есть. Ты многому выучилась, но честь истинного властелина меча осталась для тебя тайной. Поэтому я не жду понимания. Но преисполнись хотя бы веры. Вызов брошен, и я должен его принять.

– Ой, да ладно! – отмахнулась Елена, пренебрегая оскорбительными словами. – Я бы в это поверила, не знай тебя. Ты бретер, убийца, рутьер, подставной поединщик и… – она сделала внушительную и красноречивую паузу, подчеркивая смысл, который не следовало передавать словами даже наедине, потому что и стены имеют уши. – Хранитель юного императора. Его фамильяр. Ты себе не принадлежишь. Нет… Здесь что-то иное…