Текст книги "Справедливость для всех (СИ)"

Автор книги: Игорь Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 34 страниц)

Когда в зале остались только свои, юный господин тихо и как-то совсем обессиленно приказал Раньяну и Хелинде:

– Проводите меня в покои. Хочу послушать ваш рассказ.

Комната господина была обставлена относительно уютно, хоть и скромно. Грелка источала тепло и запах горючего сланца, еще пахло чесноком и сушеными яблоками. Прежде тут была кладовая, но запасы оказались подъедены задолго до весны.

Елена затворила дверь, привычно и ловко заклинила ее специально выструганным клином вместо засова. Артиго молча, двигаясь наподобие сомнамбулы, подошел к кровати, лег, как был, в одежде. Скрючился в позе эмбриона, только напряженного и нервозного, как единая струна, звенящая от невыносимого натяжения. Елена встала рядом с кроватью на колени, взяла в руки тонкую, дрожащую ладонь мальчика. Его пальцы так свело в мышечном спазме, что женщине показалось – она коснулась твердого дерева. Раньян опустился на низенький табурет у изголовья, поднял, было, руку и вздрогнул, замер, покосившись на Хелинду. Подруга чуть заметно кивнула, и бретер тихонько тронул волосы мальчика целой рукой. Отторжения не последовало, и Раньян погладил Артиго по голове, осторожно, как младенца или котенка. Губы мужчины шевелились, будто… словно бретер пел колыбельную, немо, без слов.

– Страшно, – прошептал Артиго, сжимаясь еще больше. – Холодно… Страшно…

Его колотила дрожь, зубы стучали как в лихорадке с температурой под сорок.

Елена укрыла мальчишку одеялом. Раньян продолжал гладить темные волосы, стриженые овечьими ножницами. На лице мужчины застыла гримаса неподдельной душевной боли. Отец, который никогда не сможет признать, даже намекнуть на свое отцовство, страдал от мучений сына. И от собственного бессилия.

А Елене было попросту страшно. Она единственная в этой вселенной знала, что такое психика и детская душевная травма, поэтому отчетливо, с непостижимой для аборигенов ясностью понимала: сегодня мальчик опять выиграл (возможно и не гарантированно) поединок со смертью. И вновь заплатил слишком дорого. Но подлинную цену – какую часть души Готдуа отдал – им всем лишь предстоит узнать со временем.

Когда-нибудь про нас сложат легенды, подумала она. Придумают множество сказаний, может быть, снимут фильмы… если будет кому слагать и снимать. Ежели история Ойкумены не пойдет по третьему пути, где лишь тлен и распад. Однако никто и никогда не расскажет о том, как слишком рано повзрослевший мальчик, изувеченный бретер и самая одинокая женщина в мире – сидели втроем за непрочной дверью и боролись со всеми страхами мира. Никто не расскажет, потому что не узнает.

Еще ей подумалось: барон все-таки деловой человек, очень скверный, но рассудочный и расчетливый. Он будет дотошно измерять все риски, думать, и, в конце концов, примет взвешенное решение о том, что лучше синица в руках, чем предельная ставка. Скорее всего…

Хотя черт его знает, что бывает в головах у «деловых людей»…

* * *

Былое…

Елена сидела очень прямо и очень внимательно смотрела на человека, что занял противоположный стул. Мужчина был странный и, мягко говоря, запоминающийся. Весь будто составленный из треугольников со скругленными вершинами. Очень узкие покатые плечи, чрезмерно тонкие ручки. Шея, которая почти без подбородка переходила в нижнюю губу. Нос крючковатый, за той гранью, где шнобель можно еще назвать «орлиным» или хотя бы «римским». Зубы далеко выдавались вперед, как у грызуна или вампира – не Дракулы, а скорее упыря по версии немца Мурнау. С головой у визитера тоже было что-то не в порядке, однако гипотетические дефекты скрывались под старомодным париком. Одет гость был, впрочем, как нормальный человек с материка, добротно и по-дорожному, без всякой роскоши, а также вычурности «по старине». Лишь маленькая, изящно сделанная брошь с гербом «Ловцы Удачи» выдавала фамилию треугольного человека. Именно благодаря этой фамилии по левую руку от Елены сидел Раньян с саблей наголо. А в стороне, у стены, возвышался Бьярн, закрывающий собой гобелен, который в свою очередь скрывал глубокую нишу, отделанную деревом. «Треугольный» время от времени бросал острожный и чуть насмешливый взгляд на искупителя и ветхую шпалеру с выцветшими красками. В блеклых глазах ясно читалось понимание, что за гобеленом скрывается юный Готдуа, желающий слышать и слушать, оставаясь невидимым, под прикрытием живого щита.

(На самом деле Артиго по-плебейски подслушивал у замочной скважины, спрятавшись в чулане, о чем, разумеется, никто не должен был узнать)

– Вы искали встречи, – констатировала Елена.

«А почему я к нему обращаюсь на „вы“?.. Ну да ладно, пока так пусть будет»

– Истинно так, – благожелательно ответил гость. Голос у него был тоже не слишком приятный, чуть шепелявый из-за неправильного прикуса. Однако хорошо поставленный, с четкой дикцией, этого не отнять.

– Мое имя Клодмир Алеинсэ-Папон, – сообщил с вежливой улыбкой гость. – И я давно хотел бы с вами встретиться. Достойные управители славного и вольного Дре-Фейхана указали мне, что именно здесь я могу осуществить свое намерение. К слову, они же деликатно и в то же время однозначно дали понять, что ежели я каким либо способом вызову неудовольствие встречающих особ… то есть вас, то мое присутствие в городе станет категорически нежелательно.

Елена уже знала, что власть на Сальтолучарде была устроена довольно специфическим образом. Экзотика наподобие Венеции, но под руководством и во владении одной единственной семьи. Ничто на Острове не могло принадлежать выходцу с материка, никто не мог иметь ни крошки власти, не будучи Алеинсэ. Все кланы, семьи, группировки, а также иные «акторы» политики и торговли так или иначе приходились друг другу родственниками. Поэтому почти все фамилии островитян были двойными, обозначая принадлежность к определенной ветви на большом семейном древе.

Папон… На ум отчего-то упорно лезли «папонты» из «Кондуита и Швамбрании».

– Угу, – Елена решила не быть слишком вежливой и даже малость обострила. – И чего надо?

Если «папонта» ее резкие слова как-то задели, он этого ничем не показал. Хотя читать физиогномику такой специфической рожи было непросто.

– Поговорить. Сделать предложение господину Артиго Готдуа-Пиэвиелльэ.

– Предложение, от которого господин Артиго не сможет отказаться?

Вырвалось как-то само собой, но Елена решила не комплексовать по этому поводу. Хорошо же прозвучало.

– Ну почему же? – искренне (кажется) удивился Папон. – Все в его воле по милости Двоих.

Он поднял к высокому потолку рокерскую «козу» из указательного пальца и мизинца. Выглядело забавно, Елена улыбнулась, хотя всего на мгновение.

– А не боитесь? – уточнила она. – Козырять двоебожием? Здесь очень строгий в вере кентарх. И нет даже общины «ваших», которые поддержали бы и заступились.

– Если вы та самая Хелинда, думаю, я могу не опасаться, – очень серьезно вымолвил Клодмир.

Сердце женщины дрогнуло, пропустив удар, ладони разом вспотели. «Та самая»?!!

– Я шел за вами, как по следам из крошек, – продолжил Папон. – Многих слушал, со многими говорил. Никто не отметил за Хелиндой су Готдуа особого фанатизма и непоколебимой веры в Единого. Более того, кое-кто рассказывал, что некая женщина, до крайности с вами схожая, сурово и праведно отомстила за смерть одного из… наших. Того, кто погиб, не снеся насмешек над исповеданием. Поэтому не думаю, что вы сейчас потребуете суда надо мной.

– Не потребую, – огорченно согласилась упомянутая Хелинда. Она то надеялась, что, быть может, появилась надежда узнать что-то про свое появление здесь… А это просто фигура речи. Разочарование после всплеска энтузиазма казалось особенно горьким.

– Итак, я прибыл с предложением, – поторопился Клодмир, истолковав по-своему откровенную досаду женщины. – Могу предъявить все необходимые грамоты, кои свидетельствуют, что я говорю от имени Соленой Земли… но… – он снова глянул на Бьярна и гобелен. – Хотелось бы все же содеять это непосредственно пред ликом господина Артиго.

– Говорите, – без особой вежливости предложила Елена. – Обойдемся пока так. Я передам ваши слова моему господину.

– Увы, я рассчитывал на иной прием, – «папонт» делано расстроился, но тут же воспрянул духом. – Однако справедливо. Учитывая некоторые… – он сделал тщательно выверенную паузу. – Разногласия, что возникли меж нами.

– Нами?

– Да. Почтенной, древней, благородной семьей Алеинсэ и господином Артиго.

– Разногласия? – фыркнула женщина.

– Да. Противоречие чаяний и действий суть конфликт и разногласие, – любезно пояснил Папон.

– Кажется, древняя и благородная семья пыталась убить моего господина, – напомнила женщина. – Я не ошибаюсь?

Раньян по-прежнему молчал, однако сабля в его руке будто сама собой издала едва слышимый и музыкальный звон. Словно заточенная сталь пела, желая испить крови.

– Увы, – Папон развел сухонькими ручками. – Не ошибаетесь.

– А теперь вы приходите с некими предложениями, – уточнила женщина. – От имени семьи.

– Все так, – кивнул Папон.

– Как-то глупо звучит, – поморщилась Елена.

– Отнюдь. Видите ли, я деловой человек. И я приехал с деловым предложением. Выслушайте его, перескажите в точности господину Артиго… И пусть он примет решение сообразно воле своей.

– Ну, говорите…

– Как я уже отметил, между нами возникали некоторые… трения. И разногласия. Да, владыки Сальтолучарда хотели смерти Артиго. В нем было слишком много от Готдуа в ущерб Пиэвиелльэ. А ставкой оказалась Империя.

– И вы не преуспели, – не удержалась от укола женщина.

– Да, мы не преуспели, – без всяких возражений согласился Клодмир. – Не в оправдание, но для точности отмечу, что лично я был против столь неразумного решения. Как и мой отец. Соответственно я не скорблю о чудесном спасении наследника славной фамилии. Поэтому изливать гнев на меня в данном случае бессмысленно.

– Интересные соображения, – признала женщина. – Ну, продолжайте.

– Мы хотим предложить союз.

– Чего?..

– Семья Алеинсэ предлагает господину Артиго союз против узурпатора Оттовио.

– Так… – Елена потерла гладкий лоб. – Так… давайте уточним. Сначала вы пытались убить Артиго. Не вышло. Потом вы хотели купить его у короля Юго-запада. Снова не вышло. Это третий подкат такой? И вы честно думаете, что получится? Что вам поверят после… после всего⁈

– Я надеюсь на это, – «папонт» казался непрошибаемым. – Видите ли…

Он остановился, прочистил горло, вздохнул и пошевелил вялыми губами как оратор, готовящийся к речи. Затем продолжил:

– Уже было сказано выше, мы деловые люди. Семья Алеинсэ добилась крепкого положения, в том числе, потому, что мы взяли от негоциантов лучшее. Среди прочего – умение вовремя признать ошибки, подсчитать ущерб и переменить образ действий, когда прибыли сменяются убытками. Семья пыталась убить Артиго и выкупить его из чужих, недружественных ему рук. Не получилось. Причем так, что впору задуматься о вмешательстве тех сил, что выше слабого человеческого разумения. Поэтому теперь мы готовы пересмотреть планы сообразно новым условиям.

– Все равно не понимаю, – покачала головой Елена, которую не на шутку заинтересовал такой взвешенный и натурально «коммерческий» подход. Вот уж правду говорят, что «островные» все как один торгаши, недостойные зваться людьми чести. Но… порок ли это? В сравнении с упоротым снобизмом материковой аристократии.

– Мы хотели убить Артиго, когда он был малолетен и опасен в силу того, что на трон воссел наш верный ставленник, – Папон рубил откровенно, без обиняков. На мгновение женщине показалось, что сейчас голова островного слетит с плеч, но Раньян сидел как молчаливое изваяние, держа саблю на коленях.

– Мы хотели выкупить его, когда сей отрок стал взрослее и обрел некоторый опыт, равно как и сподвижников. Потому что ветвь и кровь наша предала и обратилась против ствола и крови же. Успех вновь бежал нас, а юный наследник славного имени становился нашим врагом. Последовательным и крепким в своей нелюбви к Соленой Земле.

Это уж точно, согласилась про себя Елена. «Нелюбовь» – сказано слишком уж мягко. Если отбросить вычурность гнилых речей, похоже, визитер желает донести простую вещь. Они хотели убить Артиго, чтобы никто не мешал править их ставленнику. Затем хотели посадить его на трон безвольной марионеткой, опять сменив императора. Теперь островные считают, что могут в третий раз переменить стратегию.

– Дальше, – приказала она.

– Мы предлагаем союз, – повторил Клодмир. – Потому что пребывание Восьмого сына во главе Империи более невыносимо и противно нашим интересам. А молодой, но разумный и опытный господин Артиго уже не то дитя, которое можно посадить на трон и дать ему игрушки, чтобы не скучал.

– Как-то поздновато вы прозрели, – фыркнула женщина. – Учитывая, сколько крови пролито между вами…нами.

Елена стиснула зубы, вспоминая людей, близких и дальних ей, которые вычеркнуты из книги живых потому, что паршивый Остров решил переквалифицироваться из венецианцев в крестоносцы.

– Когда вы будете пересказывать мои слова юному Готдуа, попросите об одной вещи, – очень серьезно призвал Клодмир.

– Какой?

– Пусть он припомнит историю своей семьи по всем трем ветвям, Готдуа, Пиэвиелльэ и Эфитуалей. Как приматор, он обязан ведать их, самое меньшее, на десять поколений в прошлое.

– Эфталей?..

– Вы не знали? – кажется, Папон искренне удивился. – Малисса Пиэвиелльэ была рождена под гербом Таинственного Зверя. Она Эфитуаль по крови.

– Ну, допустим, – древние фамилии ничего не говорили женщине. – Дальше что?

– И пусть надор Артиго вспомнит, сколько его родственников полегло за те самые десять поколений в конфликтах внутри семей. Сколько носителей чистейшей крови приматоров, наследников Сената Старой Империи было отравлено, заколото, искалечено, удавлено, заключено в тайных узилищах. Не бунтующей чернью, не городским сбродом, не дворянчиками в сапогах, испачканных навозом. А равными по рождению и положению. Зачастую родственниками, братьями, сестрами, отцами, матерями.

Папон вздохнул, переводя дух.

– И когда он напряжет память, попросите о следующем одолжении. Пусть владетельный надор вспомнит, сколько было заключено при этом союзов, тайных и явных. Сколько смертных грехов прощено и забыто. Сколько раз неистовые противники объединялись, ведомые общей ненавистью, завистью, алчностью, плотскими устремлениями.

Клодмир помолчал немного, внимательно глядя на Елену, только на нее. Искупителя и бретера посланник теперь игнорировал, как ожившую мебель. Дав собеседнице понять услышанное, Папон вымолвил:

– Мать однажды сказала мне, что власть – очень странная вещь. Она покорный слуга и великий господин в одно и то же время. Она дает могущество, но равно понуждает к служению. Власть подобна живой сущности, что наделена собственной волей – отрицает и не терпит соперничества. Если ты жаждешь власти, ты не можешь допустить себе роскошь быть человеком, таким как выходец из подлых, низких сословий. Если ты позволяешь любой иной страсти управлять собой, власть обманет коварнее самой вероломной женщины. Она отдастся со всей покорностью, усыпит могуществом, а когда ты будешь нуждаться в ней больше всего – покинет, уйдет сквозь пальцы, как вода.

Клодмир вновь перевел дух, тяжело моргнул набрякшими веками.

– Артиго Готдуа может нас ненавидеть. Может от всей души желать возмездия, ужасных мук и смерти для тех, кого винит в страданиях и потерях. Это естественно и заслуженно. Сальтолучард и семья Алеинсэ жестоко, несправедливо обошлись с надором. Но теперь мы предлагаем исправить ошибки. Объединение усилий и способностей ради власти, что превыше всего и всех.

– На кабальных условиях, разумеется, – хмыкнула Елена.

– На условиях, которые надор сочтет нужным выдвинуть, – с той же абсолютной серьезностью вымолвил Папон. – На тех, которые мы можем обсудить и прийти к соглашению. Например, вассалы Артиго Готдуа…

– И что с ними? – подозрительно спросила Елена.

– Сейчас они выжидают, смотрят, за кем выгода и сила. Никто не хочет раньше времени поссориться с Оттовио и увидеть на своих землях Безземельного ублюдка. Но мы вполне можем толкнуть весы и донести до многих, что с оммажем наследнику имеет смысл поторопиться.

– Вы готовы своими руками дать Артиго вооруженную силу и поддержку вассалов? – с еще большим подозрением осведомилась Елена. – Хотя бы части?

– Да. Чтобы он чувствовал уверенность и силу. Ибо каждая сторона в нашем дуэте имеет некую пользу и достоинство, коих лишена другая. Только в объединении мы сможем добиться выгоды. Отступник Монвузен был подлым изменником, но в главном прав – ныне Сальтолучард силен, однако и сам нуждается в сильном императоре.

Елена понятия не имела, кто такой Мовузен и отчего он подлый предатель, но смолчала, так же как ранее, в случае с «Фиталями». Несущественно, не важно.

– Мы проявили беспечность и позволили другим показать Восьмому сыну, сколь многого в силах он добиться, пойдя за ними. Но мы можем дать больше тому, кто сменит отступника. Тому, чья верность общему делу происходит из рассудочного понимания общей выгоды. Сила морского народа готова послужить императору Артиго… так же, как он послужит выгоде Земли Соли и Крови.

– Артиго не простит убийства матери.

– Мы не убивали ее, в том я могу поклясться именем Двух и собственной душой, да отринет ее Эрдег, Владыка всего, что по ту сторону Света, если я лгу хоть в одном слове. Светлейшая и могущественная Малисса Эфитуаль-Пиэвиелльэ приняла яд сама. Но если юный надор желает возмездия, искать его стоит в Мильвессе, а не на Соленой Земле. Ужасная Четверка ныне служит Восьмому, но прежде они выступили нашими десницами. И в первую очередь – предатель Монвузен.

Ох… – оторопело подумала Елена. Доселе такая мысль ей в голову не приходила, совершенно. Хрен с ним, этим вузеном, но Флесса Вартенслебен, судя по всему, оказалась деятельным участником переворота. Если она и не планировала напрямую сокращение числа претендентов на свободный трон Империи, то явно была в деле. А ее отец один из ближайших сподвижников Оттовио. То есть Вартенслебены, как ни поверни, – заклятые враги Артиго. Бывшая любовь против нынешнего сюзерена. Боже мой, как все запутано то…

А Клодмир подходил к основной мысли вдохновенной и в самом деле захватывающей речи:

– Если же Артиго позволит ненависти застить разум, отказаться от борьбы за трон… Значит, надор еще слишком юн. В силу малолетства ему не дано понять, что есть власть и какие жертвы можно принести для обладания оной. Пока не дано…

– И что же будет, если надор откажется? – впервые за все время беседы подал голос Раньян.

– Это создаст большую неприятность. Неловкую и нездоровую ситуацию. Ему в любом случае не дадут отойти в сторону, когда разворачивается борьба за саму Империю. Это невозможно по природе вещей и сущностей. Если Артиго не желает стать нашим другом и союзником… значит, он выбирает удел безвольной игрушки в иных руках.

– То есть все же это предложение без возможности отказа, – строго подвела итог Елена.

– Отчего же? – вновь пожал узенькими плечами Клодмир. – Надор может все. В том числе и отказать мне, а в моем лице всему Сальтолучарду. Он может и приказать верному слуге убить меня, – кивок в сторону бретера и его сабли. – Но у этого решения будут последствия. Независимо от моей смерти. Повторюсь, мы деловые люди. Пусть Артиго Готдуа узнает мои слова в точном и честном пересказе. Пусть обдумает их со всем тщанием. А дальше я буду молиться о том, чтобы Двое наделили его добродетелью здравомыслия.

– Я передам, – Елена встала и сложила руки на груди. Чернхау не одобрил бы сковывающей позы, в которой труднее выхватить молот из-за пояса, но больно уж неприятным был «покатый треугольник». Умный, красноречивый и гнусный. Хотелось отгородиться от него, выставить хотя бы символическую преграду.

– Я подожду ответа. Пусть он будет мудр, взвешен и верен. Ойкумена стоит на пороге большой, страшной войны, каких не было четыре столетия. Она уже разгорается на Закатном юге, скоро запылают и прочие стороны мира. Лишь абсолютная сила может остановить падение. Союз безусловного права по крови, золота и стали. Ради этого мы готовы поступиться… многим. Хотя и у нашего смирения имеются границы.

Клодмир поклонился и, не тратя больше слов, шагнул к двери.

* * *

Относительно чучел врагов – я, как обычно, ничего не придумал. См. жизнь Фердинанда I Неаполитанского (1423 – 1494). Милейший был человек.

«Согласно „Истории моего времени“ Джовио, королю доставлял особое удовольствие вид поверженного врага – удовольствие столь острое, что его хотелось продлить. Трупы политических и иных противников Фердинанда, казненных, замученных или умерших в темнице, набальзамированные придворными медиками, доставлялись во дворец и, одетые в их собственную одежду, хранились в одной из дворцовых зал. У короля скопилась целая коллекция таких мумий, и ничто не радовало его сильнее, чем их созерцание»

Глава 12

Месяц на победу

Сейчас…

Кабак, таверна, корчма… все начинается с вывески – в представлении современного человека. Так бывает, хотя правильнее сказать: «и так тоже бывает». Однако в действительности настоящая вывеска (тем более цветная) – это дорого, а зачастую и попросту излишне. Особенно в селах и деревнях, там каждый и так знает, где пивоварня, а рядом с ней обязательно питейная изба под управлением разбитной вдовушки. Поэтому настоящая доска с настоящим названием оставались уделом избранных заведений в особых случаях. Абсолютное большинство харчевен и прочих едален с пивальнями обозначались «пивными вехами», то есть условными знаками, которые делались на коленке из подручных материалов – пуки соломы, битые кувшины на палках, разрисованный бочонок или даже лопата. Самая крупная таверна Перевала оригинальностью не блистала, ее назначение показывал березовый венок на дверях. Впрочем, то была дань традициям, потому что стойкий запах еды и разнокалиберного алкоголя и так служили маяком, привлекающим страждущих.

Елена и Гамилла сидели за столом в углу для «белой», достойной публики, коротая время за кружками пива. Не сказать, чтобы рыжеволосая лекарка пристрастилась к потреблению «жидкого хлеба», но, случалось, употребляла по чуть-чуть. По большей части травяного. Оно считалось классом пониже «настоящего» и стоило дешевле, особенно теперь, во времена жестокой экономии зерна, а вкус, с точки зрения Елены, был даже интереснее.

Вообще «пиво без хмеля» мало где варили – по большей части его запрещали цеховые уставы, жестко регламентирующие состав и методику приготовления любых алкогольных напитков. Однако на пограничных территориях многие правила не действовали.

Обе женщины переговаривались вполголоса на фоне типичного кабацкого шума. Шум, речь завсегдатаев и гостей, стук посуды, временами треск битой керамики – с кувшинами тут обходились жестко, во многом потому, что рядом находились залежи неплохой глины, и посуда стоила сущие копейки. Несмотря на вечерний час, заведение полнилось едва ли наполовину – не сезон и не время для толп мимопроходящих и мимоезжих. Впрочем, Елена все равно положила чекан под левую руку и напоказ. Гамилла так же обошлась с кинжалом – для новоприбывших визитеров, которые пока не знали, кто здесь кто и куда лезть не следует.

– Как он? – негромко спросила Гамилла.

– Так себе, – ответила лекарка, протерев край узкой и высокой кружки чистым платком. – Раны заживают неплохо. Воспаление умеренное. Гной отошел и швы чистые. Но…

Она пожала плечами, дескать, что тут еще можно сказать? Арбалетчица кивнула. Собеседницы сделали по глотку в молчании, однако не в тишине. Трактирный слуга принес «тощую» закуску – речную рыбу, копченую с ветками можжевельника. Елена смотрела на лоснящийся от жира рыбий трупик и гадала – убивает ли копчение в котле паразитов?..

С Гамиллой было просто – арбалетчица не страдала словоохотливостью и навязчивостью, так что можно сидеть и думать о своем, как бы находясь в компании, время от времени обмениваясь короткими репликами. Спустя примерно четверть часа, когда «госпожа стрел» обглодала закуску до костей, а рыжеволосая по-прежнему с подозрением взирала на деревянную тарелку со своей порцией, в таверну зашел Кадфаль. Молча кивнул, сел в уголок и затребовал сырых яиц. Елена подумала о сальмонелле и сочла это знаком свыше. Лекарка придвинула свою тарелку Гамилле и слегка кивнула. Арбалетчица приподняла бровь и, получив еще один кивок, прикусила рыбу.

Времена и нравы, подумала Елена. Год назад приличные дамы, которым дали речную водоплавающую дрянь, устроили бы скандал, а их мужчины, как минимум, поколотили весь персонал. Но теперь – нормально, есть в этом даже элемент роскоши.

Интересно, как там Барнак?… Сумел воплотить свои мечты о коммерческой деятельности? Или все-таки принял удел кавалера, чья жизнь – война…

В пристройке, где собиралась совсем уж «черная» публика, кто-то запел, аккомпанируя на тамбурине. Песня, мягко говоря, не очень соответствовала аудитории, но, кажется, принимали ее вполне благосклонно.

Захочешь, достойный, жену завести —

Четыре возможных отличья учти.

Один, смотришь, взять побогаче не прочь,

Другой пялит взор – до красивых охоч.

О, жаждущий выбрать жену побогаче,

Не стань ей рабом, не познай неудачи!

В ней жадность взыграет, на зависть востра,

Богатств подавай, добывай ей добра!

Все любят красивых, но, друг мой, услышь:

Лишь милостью бога жену сохранишь!

А третий захочет найти познатней,

Взмечтав о величьи в гордыне своей!

О, жаждущий чести жениться на знатной,

Ты ищешь потери себе невозвратной!

У знатных, влиятельных длинный язык,

Смотри, к доле рабской бы ты не привык!

Иной ищет ту, что умом не худа,

Найдет и привяжется к ней навсегда.

О, жаждущий с умной сойтись, не иначе,

Как ты обретешь все четыре удачи!

Захочешь достатка – жена бережлива:

Ты станешь богатым, жить будешь счастливо.

Правдивая – значит, красива жена:

Она добродетельным нравом красна.

Умна да честна – значит, и благородна,

И всем трем достоинствам суть ее сродна.

Да будет сойтись тебе с умной дано:

Четыре в ней свойства и все – как одно.

И если сумеешь с такою сойтись,

Не медли, о, доблестный, сразу женись!

Песня была, похоже, очень старой, исполнялась архаично, с необычными ударениями и рифмой. Елена более-менее уяснила общий смысл, но запуталась в частностях. Однако мужики, похоже, все поняли, зааплодировали, застучали ботинками об утоптанный до каменной твердости земляной пол. Пииту накидали кое-какой провизии, даже зазвенело чуть-чуть серебра.

А Гаваль совсем отошел от музыки, грустно подумала Елена. С потерей глаза молодой человек, похоже, утратил и юношескость, и пристрастие к искусству. Хотя это можно будет поправить… Она машинально выбила пальцем нехитрый ритм: два быстрых удара, пауза и третий. Повторила несколько раз, тихонько улыбаясь одной старой задумке, которую, быть может, пора воплотить в жизнь.

Гамилла поджала губы, состроила неприятную физиономию. Проследив за ее взглядом, Елена тоже не испытала прилив энтузиазма, потому что в дверь зашел барон Молнар с неотступно сопровождающим кастеляном. Похоже, Ауффарт знал, кого ищет и где может найти. Он сразу направился к столу арбалетчицы и лекарки.

– Милости просим, – без особого дружелюбия пригласила Елена.

С момента встречи двух разнокалиберных аристократов минула целая неделя, на протяжении которой Ауффарт методично обошел всех ростовщиков и купцов Перевала, отчаянно, совсем не по-баронски, торгуясь. Елена испытывала двойственные чувства. С одной стороны, она по-прежнему считала Молнара отъявленной скотиной. С другой… Человек, бросающий на кон все – в буквальном смысле все до последней монетки – заслуживал определенное уважение.

Барон сел, и какое-то время сидел молча, глядя сквозь Елену. Его сподвижник встал чуть поодаль, видимо, будучи недостойным разделить скамью с господином. Тамбурин звенел уже без слов, а мужики громко, дружно топали в пляске. Трактирный слуга быстренько принес тарелку с вяленым мясом, Елена с трудом сдержала улыбку – нарезка была прямо-таки ресторанная, наверняка, чтобы скрыть мизерность порции. Интересно, бритвой кромсали? Кухонные тесаки обычно куда тупее.

– Поститесь? – осведомился Ауффарт, видя, что Елена даже не смотрит на яства. – Покаяние через воздержание?

В иных обстоятельствах Елена промолчала бы, игнорируя претензию на едкую шутку, но барон, сам того не ведая, удивительно точно попал в последнюю главу «Духовных Упражнений на каждый день», которую женщина успела прочитать перед бегством из Фейхана. Так что Елена машинально процитировала почти дословно:

– Отказ от излишеств есть не покаяние, а токмо воздержание. Ибо покаяние свершается лишь когда мы отказываемся от наинеобходимейшего, и чем больше – тем сильнее и лучше будет покаяние, лишь бы при этом не воспоследовала изрядная слабость.

Гамилла едва не выронила очередной кусочек рыбы, поперхнувшись. Кастелян выпучил глаза, уставившись на рыжеволосую, как баран на новые ворота. Ауффарт часто заморгал, видимо пытаясь соотнести явно богословскую «высокоумную» цитату с обстановкой и отнюдь не догматическим образом собеседницы.

– Извините, – Елена решила, что перфоманс вышел слишком уж радикальным. – Я просто не голодна.

– Да, понимаю… Вы едите вилкой, – неожиданно и невпопад сообщил барон.

– Бывает, – лаконично согласилась Елена. Футлярчик с двузубой вилкой действительно висел на кожаном поясе наряду с кошелем, ножиком и другими мелочами.

Упоминание вилки вызвало неприятные воспоминания. Если сейчас это мурло пойдет по тому же пути… Елена почувствовала, что кулаки сами собой сжимаются. Да, тут пощечиной не отделаться, такому верзиле это как щелбан.

Но Ауффарт неожиданно сменил тему.

– Пятьсот, – он по-прежнему смотрел сквозь собеседницу. – Но очень плохой монетой.

– Что вы продали? – спросила Елена с толикой вполне искреннего участия, хотя уже знала ответ.

– Все. Продал и заложил.

Елена подумала немного. Задала еще один вопрос:

– Когда первая выплата?

– Через месяц и две недели.

Женщина прикрыла глаза и тихонько вздохнула. Повторила себе еще раз, что барона жалеть нельзя. Это неправильно, несвоевременно и попросту опасно. В дуэте Готдуа-Молнар нет ни на грош благотворительности, это вынужденная сделка хищников, промежуточная и неизбежная цель которой – убить много людей. Но… Все равно было как-то не по себе.

Тарелка с мясом стояла нетронутой. Кастелян время от времени бросал на еду тоскливые взгляды, наверное, думая, что никто не замечает.

– Месяц на победу? – деловито уточнила Елена. – От начала и до конца?

– Да. Завтра идем говорить с наемным капитаном. Лучшим из того, что можем себе позволить. Желаете присутствовать?