Текст книги "Справедливость для всех (СИ)"

Автор книги: Игорь Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 34 страниц)

– Как положено фамильяру, – честно сказала Елена. – Его голос, это мой голос. Договор со мной в каждой букве, в каждом слове, это договор с Артиго Готдуа.

Молнар хорошо сделал вид, что не заметил услышанного насчет «Готдуа». Елена ожидала: вот сейчас барон отдаст приказ всех убить или наоборот, перейдет к переговорам. Но Ауффарт вновь удивил.

– Идем, – отрывисто полу-попросил полу-приказал он, обращаясь к женщине. – Нет! – Молнар остановил шагнувшего было мечника. – Только она.

Елена и бретер переглянулись, Раньян чуть склонил голову, словно бык, готовый поднять на рога подставившегося тореадора. Барон поджал губы как человек, вынуждаемый мирозданием к вещам, которые противны и неуместны, однако необходимы.

– Сначала одно дело, затем другое, – по-прежнему недовольно и отрывисто вымолвил он. – Сейчас мне нужен… – Молнар запнулся и все же выговорил, буквально выдавил через «не хочу». – Лекарь. Увижу, что молва не врет, тогда посмотрим… быть может, дойдет и до разговоров.

– Старые раны? – не удержалась от вопроса Елена, хотя и так было очевидно: сейчас она все узнает и увидит своими глазами.

– Это не мне, – мрачно и неожиданно грустно сказал Ауффарт. – Лекарь нужен… моей матери. Ты ведь лекарь?

* * *

Былое…

«Я лекарь…»

Комната, превращенная в медицинскую палату, была уютной, светлой, избавленной от всего лишнего и очень чистой. Еще бы, Елена долго старалась, самолично (ну, почти, разумеется, Витора изо всех сил помогала, да и горбун по прозвищу Крапивник не остался в стороне) приводя помещение к нужной кондиции. На Земле итог назвали бы, пожалуй, ВИП-палатой для элитного пациента. Здесь аналогов пока не было – состоятельные и знатные страдальцы лечились у себя дома, больницы же оставались уделом бедной публики.

«Да, я чертов лекарь…»

Стараясь не глядеть в лицо больного, Елена готовила перевязочный материал. Крапивник только что обдал стол кипятком и протирал его прокипяченной же тряпицей. Горбун, как правило, говорил немного и редко, стараясь меньше выспрашивать и больше повторять. Он будто копил вопросы, выдавая их в нечастых монологах, запоминая ответы дословно – деревенский костоправ был неграмотен, учиться считал уже поздним и ненужным, полагаясь исключительно на цепкий ум и крепкую память.

«И надо вести себя профессионально»

Раны Кадфаля затянулись достаточно, чтобы можно было снимать бинты, не отмачивая их каждый раз теплой водой. Однако не настолько, чтобы процесс шел безболезненно и легко. Сказывался возраст – искупитель давно оставил позади юность, и заживало на нем пусть хорошо, но медленно.

Делая работу, Крапивник постоянно, словно рак, одним глазом косил на «вьетнамский сундучок». Именно этот предмет завораживал сельского лекаря, заставлял буквально терять волю, как язычника у варварского алтаря. Почему было так – оставалось неизвестным. Просто факт и явление жизни.

Много мы прошли с этим сундучком, подумала Елена, снимая очередную повязку. О тюремной службе в Мильвессе не будем вспоминать, как и про шило в заднице Бадасса. Не те мемории, которыми следует гордиться и вообще лишний раз будить в памяти. С деревянным ящиком, полным инструментов и снадобий, уберегли мальчишку Артиго, остудив пылающие жаром легкие. Вытащили обратно, в мир живых, изрубленного Раньяна, причем дважды. Лечили после ночного боя в Чернухе практически всех бойцов, среди которых не было того, кто не получил хотя бы несколько ушибов. А Гамилла по сей день иногда кашляла, к счастью без крови. И с ним же резали, вскрывали, шили изломанного Кадфаля. Параклет благослови, кажется, и в этот раз успешно.

Кадфаль вновь закусил до крови губу, пока Елена проверяла состояние шин, удерживающих сломанную в трех местах ногу и обе руки. Искупитель молчал, и в молчании том лекарка слышала немой укор. Старый воин почти не говорил с того дня, как пришел в себя, на подступах к Дре-Фейхану, а Елена день за днем искала в душе смелость для откровенного разговора… и не находила, как ребенок, съевший варенье и прячущийся под кроватью.

Какие слова она могла сказать увечному Кадфалю, который теперь с трудом поднимал ложку, не то, что дубину? «Прости, это я виновата…»

Елена молчала, Кадфаль молчал, Витора и Крапивник тоже на слова не разменивались, предпочитая наблюдать и запоминать. Так и жили, лечась и всеми силами избегая трогать прошлое.

Елена осмотрела бугристые линии свежих шрамов, из которых самолично удаляла нитки. Ткани все еще имели воспаленный вид, однако не было ни гноя, ни дурного запаха – непременных спутников заражения, «гнилой крови». Одна нога стала короче другой, правая рука искривлена так, что ладонь постоянно вывернута назад и наружу… но, если будет на то воля божья, и в глубине плоти не скрылась какая-нибудь пакость вроде опухоли Дан-Шина, Кадфаль сохранит все члены и бОльшую часть подвижности.

Лекарка села на трехногий стульчик, выдохнула и опустила руки, чувствуя какую-то нездоровую, глубинную усталость. В памяти крутился очередной обрывок воспоминаний из прежней жизни, фраза «все, что мог…» из какого-то военного фильма.

«Все, что могла…»

– Ты будешь жить, – сказала она, впервые за долгие недели, посмотрев больному прямо в глаза. – Пантократор счел, что время для тебя еще не пришло.

Крапивник отступил на шаг вглубь комнаты, держа руки совсем как настоящий хирург, разведя локти и высоко подняв кисти, отдраенные грубейшим мылом. За дверью, в кухне, что-то тихонько напевала по своему обыкновению Витора, грея очередной котел с водой, чтобы немного позже вымыть пациента, точнее обтереть мокрыми полотенцами. На улице стучали деревянные подошвы, цокали подковы лошадки в телеге, и доносился мощный коллективный хрюк, пока еще далекий. Город буквально купался в радостном энтузиазме – впервые за две недели пригнали свинское стадо на осенний забой. Прежде подобное случалось раз в два-три дня.

Елена сложила руки ладонь в ладонь, чувствуя, как холодеют и дрожат пальцы. Помолчала немного, не сводя взгляда с лица больного, которое посерело, обвисло морщинистой кожей от страданий и долгого лечения.

«Взгляни на дело рук своих…»

– Прости меня, – сказала она с решимостью человека делающего шаг в ледяную прорубь.

Ничего не случилось. Вообще ничего. Искупитель по-прежнему лежал и по-прежнему смотрел на лекарку. Глаза его казались маленькими, запавшими как у покойника, белки стали желтоватыми, с лучиками багровых прожилок.

– Это я виновата. Все я…

Елена уронила голову на грудь, чувствуя, как подступают к горлу слезы. Из чертогов памяти, словно демоны из адских врат, полезли воспоминания, образы прошлого. Кадфаль и Буазо, первая встреча. Долгий путь вместе, бок о бок, плечом к плечу. Все поровну, одна опасность и одна жизнь на всю компанию. Цирк, Пайт, безумный прорыв из города, корчащегося в огне бунта каждого против всех. Смерть Буазо, одинокая могила с памятными знаками, оставленными по обычаям и Ойкумены, и Земли. Чернуха и момент, когда рыжая лекарка приняла решение за всех, не понимая разницу между принципиальностью и эгоистичным самолюбованием. А потом другой момент, когда искупителя затоптал вражеский конь, разрывая плоть, ломая кости в теле, не прикрытом даже кольчугой.

– Кадфаль, я виновата, – лекарка нашла в себе силы не разрыдаться прямо здесь и даже вновь посмотреть в лицо искалеченному спутнику. – Прости меня.

– Да, ты виновата, – очень серьезно и глухо сказал искупитель, так что Елена чуть не подпрыгнула на табуретке. Прежде больной говорил от силы одно-два слова подряд, в основном «да» и «нет», отвечая на вопросы где и насколько сильно болит. Ну как говорил… скорее шептал. И вдруг…

– Ты виновата, – повторил Кадфаль, тихо и вполне разборчиво, кажется даже с мелкими искорками в глазах. Прямо как в начале совместного путешествия, когда искупитель был неизменно добродушен, ироничен и склонен к грубоватым, хоть и беззлобным шуткам, главным образом над Гавалем.

– Ты чему-нибудь научилась по этому опыту? – строго вопросил Кадфаль.

– О… да, – искренне выдохнула женщина. – Более чем.

– Ну и славно, – искупитель подмигнул ей, совсем как в прежние времена, хоть сейчас и казался мумией самого себя.

– А-а-а… но… – у Елены закончились слова.

– Хель, ты меня не заставляла, – очень серьезно вымолвил Кадфаль. Речь давалась больному с трудом, тем не менее, он пусть негромко, однако тщательно выговаривал каждое слово. – Я не слуга тебе и не сторож. Меня попросили приглядеть за тобой, не более того. Да, твой призыв был глупостью несусветной и несуразной. Но я ведь Искупитель, не забыла?

– Ох, – только и вздохнула женщина. В эти секунды она переживала катарсис невыразимых масштабов, приступ счастья и воодушевления сравнимый, должно быть, с религиозным.

– Когда мы ступаем на стезю искупления… Все мы знаем, что эта жизнь закончится не в постели у теплого очага, – с той же сосредоточенной, вдумчивой серьезностью молвил Кадфаль. – Мы грешники с черными, прогнившими душами. И желаем одного – омыть себя, содрать хотя бы часть застарелых грехов, словно гнилую коросту.

Впервые на памяти Елены мужик с дубиной палача говорил так длинно и складно, как образованный, почти что теолог. Кадфаль не то цитировал, не то излагал мысли, которые обдумывал очень, очень долго.

– Чернуха – место не лучше и не хуже других, чтобы там испытать свой дух и убить сколько-то ублюдков поганых во искупление грехов и ради милости Господней. Только Бог решает, закончился ли срок жизни каждой твари земной, и моя судьба в Его руках. Не в твоих.

– Ну… да, – сказала Елена, решив, что в таком виде местная религия очень даже нравится. Есть, как ни крути, хорошие моменты в слепой, нерассуждающей вере.

– Но больше так не делай, – не то попросил, не то посоветовал, не то приказал Искупитель. – Я готов к суду Господню. Но то я. А с тобой и другие люди идут.

– Да-да, – закивала женщина.

– Так что забудь и… – искупитель попробовал шевельнуться, тяжело задышал сквозь зубы. – Помоги. Где дубина?

– Здесь, – Елена подала больному его привычное орудие. Палица была массивной, словно залитая свинцом. Прямо кувалда какая-то.

Кадфаль обеими руками вцепился в убийственную палку, несмотря на боль в едва сросшихся костях, блаженно улыбнулся. Дрожащие пальцы, как у слепца, стали ощупывать твердую поверхность, испещренную многочисленными царапинами, выбоинами. Найдя свежий след, оставшийся после того как искупитель проломил с одного удара закрытую шафроном лошадиную голову, Кадфаль ухмыльнулся еще сильнее и пробормотал едва слышно что-то вроде «вот славно, очень славно…»

– Поможешь встать? – попросил он.

– Хммм… – Елена оценила состояние больного и решила, что можно попробовать. Жестом подозвала Крапивника и осторожно забрала у Кадфаля дубину.

– Ну, с божьей помощью, – прошипел искупитель, шевеля конечностями в лубках.

– Воистину, – отозвалась Елена, перекинув через плечо левую руку Кадфаля. Горбун захватил правую.

– Поднимаемся тихонько, – сказала Елена, и больной вновь прикусил губу, но упрямо начал вставать.

Хорошо-то как, подумала лекарка. Чудо как хорошо! Пожалуй, сегодня можно и еще одного пациента навестить. То есть не совсем пациента… Этого чудилу разве что в морг отвезти, то есть на ледник, а потом сразу в могилу. Но все же чем черт не шутит, вдруг получится на волне чуда?.. Сейчас немного позанимаемся тут восстановительной гимнастикой и… в хлев. Или где эта скотина нынче валяется.

Елена думала про хлев иносказательно, однако угадала с идеальной точностью. За осьмушку серебряной монетки городские мальчишки привели ее к цели, то есть пустующему хлеву. Свиней здесь давно уже не водилось, было сухо и относительно чисто, а также тепло.

Барон чудовищно храпел, зарывшись в охапку прелой соломы и прикрыв ноги плащом. Как обычно, Дьедонне источал ядреный запах химической лаборатории пополам с лавкой самогонщика, борода засохла и слиплась от рвоты и слюны. Если бы женщина умела рисовать, она взяла бы Коста в качестве модели для аллегорической картины «торжество искушения и порока». Но Елена рисовать не умела, поэтому лишь вздохнула и попросила Драуга принести ведро холодной воды. А лучше два.

Против ожиданий и кинематографических шаблонов оба ведра, опрокинутых на Коста, не возымели никаких последствий. Ну, то есть совсем никаких. Барон почмокал синими губами, забормотал под нос что-то малоразборчивое про тыдр, тяжелую жизнь и розовых поросяток. Шумно рыгнул и перевернулся на другой бок, сонно подтягивая плащ. Добавил угасающим голосом что-то про хорошенькую и злую девочку, а также про то, как ей надо поросячьи ушки надрать, чтобы не ругалась презлыми словесами.

– Ну-ну, – констатировала Елена, обидевшись на «злую девочку», и решила, что пришло время суровых действий. Она достала кинжал и легонько кольнула дрыхнувшего барона в ягодицу. Символически можно сказать, для разгона.

Эффект превзошел самые смелые ожидания.

Барон как по движению рубильника, буквально за секунду перешел из глубокого похмельного сна в режим берсерка, дорого продающего жизнь заклятым врагам. Он с утробным воем подлетел над глиняным полом, как шарик с гелием – при весе центнера этак в полтора выглядело это нереально и страшно. Кост приземлился на обе ноги так, что казалось – даже вселенная дрогнула. Продолжая выть и бешено вращая глазами без белков (они тоже окрасились в багровый цвет, но с ощутимым добавлением желтого) Дьедонне как боевой кабан ринулся в атаку на противника, каковым определил Елену – она оказалась ближе всех и с клинком в руке. Драуг и Пульрх не стали даже пытаться искусить судьбу и порскнули как зайцы к выходу. При всем желании лекарка не смогла бы обвинить их в трусости. Просто бывают моменты, когда надо бежать, не оборачиваясь.

Елену спасли только школа бретерства и культура движений, а также реакция тренированной молодости. Извернувшись в немыслимом пируэте, фехтовальщица выскочила буквально из-под барона, который мчался как чудесным образом разогнанный асфальтовый каток. Кост же не успел вовремя развернуться и с размаху влетел в опорный столб, причем головой. Треск был такой, будто ураган пронесся через сухой лес или таран ударил в крепостные ворота. Но случились два чуда сразу: устояли и дерево, и кость. Столб покосился. С крыши пыльными снежинками посыпались мусор, солома и листья. Барон икнул и с размаху сел на могучий зад, потирая растущую на глазах шишку точно в середине лба. Нос, кажется, сломан не был, но вокруг глаз растекалась фиолетовость синяков.

Пульрх и Драуг с опаской заглянули через приоткрытую воротину, сжимая короткие алебарды.

– Матерый человечище, – прошептал обычно молчаливый Драуг. Пульрх ничего не сказал и тихонько улыбался, радуясь тому, что все обошлось.

– Ну, ты силен, барон, – только и вымолвила женщина, убирая кинжал в ножны.

– А ты коза, – прогудел Кост, растирая шишку. Подумал и добавил. – Драная. Я ж спал, никому не мешал…

Он поерзал, видимо уколотый зад доставлял неудобство.

– Сам козел. Пьянь, – покачала головой Елена. – И дебошир. К Артиго вчера целая депутация приходила, жалобу подавали. Городское правление в полном составе. И Рузель, и Бост, и Масе. Шапюйи, Метце, все цеховые старейшины. Чуть ли не на коленях стояли, умоляли город избавить от кары господней. Каждый день пьянство, драки, бесчинства.

– Все масы, рузели и прочие мецы пусть в жопу идут, – буркнул Дьедонне, крутя в руках берет, замусоленный и грязный до потери облика головного убора. – А я Барабана поминал…

Дьедонне громко всхлипнул, пустил слезу из мутных глаз в окружении синяков и шумно высморкался в многострадальный берет. Елена подумала: не подарить ли толстяку носовой платок или, вернее, сморкательную тряпку, более подходящую баронским размерам и привычкам. Нет, не поможет, старые привычки не перешибешь.

– Сколько недель ты его уже поминаешь?

– Да что б ты понимала, быд… – барон осекся. Искоса глянул на женщину и, видимо, решил, что оскорблять даму было бы не куртуазно, даже если это вроде как и не дворянка. – Барабанища я своими руками выходил! Поднял и выходил! Он жеребенком достался мне. Вторым вышел на свет, последыш недоношенный, колченогий и больной. Ножки заплетались, мамкино вымя сосать не мог.

Елена сомневалась, что у лошадей бывает вымя, но спорить не стала. Барона было жалко. С другой стороны, алкогольный террор наемного рыцаря уже создавал серьезную проблему, и ее следовало как-то разрешить.

– Своими руками! – Кост, плача, воздел громадные лапищи, которые, впрочем, ощутимо дрожали. – Выкормил, выходил! Молоко в хлебало ему заливал! Эх…

Он уронил тяжелые руки, зарыдал пьяно и зло.

– Мы на горские пики ходили в лоб… С малэрсидской гвардией хлестались… Он меня из таких замятен выносил… – бормотал Кост. – А я ему раны зашивал своими руками. Как побратиму. Эх, какие жеребятки от него родились!.. А я себе никак не смог оставить ни одного… Бедность проклятая!

Он опять всхлипнул, протяжно и громко. Высморкал поочередно каждую ноздрю, дурным глазом покосился на охрану Елены, которая все не решалась зайти в хлев.

– Ы-ы-ы-ы!!! – завыл барон нечеловеческим голосом. – Быдла!!! Ты где!!! Ох…

Он вновь икнул и осел на бок, видимо иссяк запал, порожденный выбросом адреналина и куражом.

– Нет быдлы, – пожаловался Кост. – Все меня бросили, неприкаянного. Все покинули сиротинушку…

– Твой оруженосец лежит у нас в доме, – скривила губы Елена. – Ты ему вчера так по уху дал, что до сих пор не встает. Сотрясение мозга.

Кост забормотал под нос что-то насчет скотской сущности простолюдинов, не хрен лезть под руку благородному человеку и вообще, быдла он паршивая и студент, а не оруженосец. На пажа и то не тянет. Спасибо должен сказать, что не пришибли.

– Зря с тебя Арнцен пример берет, – честно высказала Елена. – Лучше бы нашел более достойного рыцаря для подражания.

Язык Дьедонне совсем уж заплетался и его протест окончательно утратил внятность. Может и к лучшему, потому что в выражениях похмельный Кост не стеснялся, и, окажись он более красноречив, пришлось бы реагировать, чтобы не ронять престиж и честь. А как здесь реагировать? Прирезать только, и кому это нужно?

Да, видимо лимит медицинских чудес оказался исчерпан. Фиаско получилось, однако…

– Сдохнешь, – сурово предрекла женщина, глядя сверху вниз на пьяницу. – Параклет даровал тебе столько сил и здоровья, сколько на свете не бывает. А ты уже, считай, растратил все. Пьянство, обжорство, раны… Сколько в тебе дырок?

– Буэ-э-э… – ответил с хлевного пола Кост. Видимо это означало какое-то количество, но связная речь покинула рыцаря окончательно

– Печень у тебя ни к черту, – беспощадно ставила диагноз лекарка. – Морда и глаза желтые, как листья кленовые. Из-за храпа ты не высыпаешься. Хронически. Полнокровие на грани удара. Еще год протянешь, может быть два. Потом в лучшем случае сдохнешь сразу. Сердце устанет совсем и остановится. Но скорее в башке лопнет кровеносная жила, тебя парализует наполовину или целиком. Или печень догниет и начнет распадаться день за днем. А это страшно и неизлечимо.

– Буэ-э-э… ы-ы-ы… бур-бур-бур…

– Кретин ты, а не барон! – в сердцах махнула рукой Елена. Подумала, не воззвать ли к чувству долга и родительской ответственности. Студент вроде упоминал что-то про баронову дочку…

Да ну его! Тем более, Кост уже почти лишился чувств, свалившись опять в больной пьяный сон.

– Черт с тобой, – решила Елена. – Одного чуда хватит. Помрешь – закопаем.

И зашагала прочь, оставив за спиной храпящего страдальца.

Глава 3

Время, когда нужно бежать со всех ног

Сейчас…

Елена ожидала, что мать барона занимает какую-нибудь «премиальную» комнату в укрепленной башне, которая была бы сердцем владения Молнаров. Воображение рисовало худую злобную старушонку, обязательно в капоре, сидящую средь пыльных гобеленов и сундуков, что набиты платьями давно ушедшей моды. Поэтому, когда Ауффарт зашагал через обширный двор, женщина сильно удивилась.

Впереди поднималось большое строение, возведенное по типично городскому образцу – три этажа с последовательным расширением ярусов, так что получалась как бы перевернутая ступенчатая пирамида. Зачем это нужно в плотной застройке – очевидно, экономия места и налогов «за основание». Но здесь, в типичном селе, где бароны строились на своей земле и никому не платили?.. Загадка. Можно было спросить, но женщина решила, что сейчас определенно не тот момент.

На Елену по-прежнему обращали внимание, но уже без вчерашнего ажиотажа. То есть глазели все, кто прямо, кто исподтишка, но вчерашнего жадного любопытства поубавилось. Баронская челядь (наверное, этих людей правильнее именовать так, хотя Елена не была уверена) занималась повседневными делами, то есть каждый при каком-то занятии, кроме детей.

Мальчишки и девчонки, с десяток, а может и чуть больше, грязные, оборванные, веселые, нашли забаву наподобие той, что Елена уже видела в Свинограде, и предавались ей как положено ребятне, то есть самозабвенно. Они взяли две старые тачки, разбились на команды и разыгрывали настоящий турнир. «Рыцарь» становился в шаткую повозку, брал наперевес длинную палку, обмотанную тряпками, а двое напарников разгоняли «коня» навстречу такой же компании. Забава казалась очень травмоопасной, к тому же игроки не делали поправку на пол участников, мальчишки соперничали наравне с девчонками. При каждой сшибке кто-нибудь летел оземь, получая ссадины и синяки, тачки переворачивались, гремя рассохшимися колесами. Как до сих пор обошлось без переломов, Елена искренне не понимала. Но всем было весело.

Когда маленькая процессия во главе с Ауффартом подошла к дому, какой-то взрослый прибежал и начал гонять детишек тряпкой, ругаясь, вопя, требуя, чтобы те перестали ломать ценное имущество. Игроки сразу переключились на новый лад и начали улепетывать с теми же тачками, изображая бегство купеческого «поезда» от разбойников. Лекарка невольно улыбнулась. Ауффарт вообще никак не отреагировал на веселое занятие, из чего Елена сделала вывод, что подобное тут в порядке вещей.

Дом был определенно старой постройки и весьма добротной. Первый этаж каменный, следующие деревянные, никакого прессованного навоза пополам с глиной и прочей саманной архитектуры. Судя по виду, здание многократно чинили, подновляли, а также перекрывали. Против обыкновения крыша не соответствовала масштабу дома. Обычно такие капитальные строения имели черепичную кровлю, на худой конец тесовой с пропиткой, здесь же использовался типично деревенский, скорее даже «мужицкий» способ – плотные вязанки соломы. Кажется, как раз готовилась очередная замена отслужившего материала, так что под навесом лежали свежеприготовленные снопы, а неразговорчивые тетки обрабатывали их инструментами, похожими на чесалки для кошачьей шерсти. Тут же рядом делали самые простые и дешевые свечи при помощи формы из расколотого на четыре части березового чурбачка с вырезанной сердцевиной. Внутрь заливали растопленную массу, сверху клали палочку с подвязанным шнурком-фитилем. После застывания жира с какими-нибудь загустителями, снимали внешнюю оплетку, и форма распадалась, оставив уродливую, но вполне функциональную «жигалку». Все лучше промасленных шнурков или тех же лучин.

Поодаль конюх выгуливал двух лошадей, одну побольше, другую поменьше. Большая в холке была примерно по плечо Елене и казалась ощутимо массивнее обычных крестьянских лошадок. За маленьким коником ходил тощий сутулый юноша, и время от времени гремел над нервными ушами двумя железками. Лошаденок фыркал и стучал копытом, но без энтузиазма, видимо уже привык. Елена сначала удивилась, затем поняла и удивилась еще раз. Она слабо разбиралась в «зверях войны», но знала, что их редко заводили непосредственно по «месту использования». Слишком дорого и хлопотно. Кавалеры, даже бедные, старались по возможности покупать специально выращенных и хотя бы базово тренированных животных. То есть, откинув версию о глупости, надо признать, что Ауффарт или слишком скуп, или у него хорошая конюшня, несоразмерно положению.

– Сколько необходимо времени, чтобы воспитать боевого коня? – спросила женщина, подходя к высокому крыльцу. Ей казалось, что барон промолчит, углубившись в раздумья, но Молнар ответил.

– Три года. Для обычного курсье. Можно уложиться в два, но будет плохо. Дестрие обучают пять лет.

– Понятно. Спасибо.

Вот сейчас Ауффарт не ответил.

Покои баронской матери находились под самой крышей. Елена отметила могучую трубу из темного кирпича, которая шла с первого этажа и должна была отменно греть жилье в зимнее время. В довольно скромной и небольшой комнате не имелось ни сундуков со старыми платьями, ни капора, ни паутины, ровным счетом ничего из того, что рассчитывала увидеть лекарка. Разве что сильно пахло аптекой, видимо хозяйка все же употребляла какие-то микстуры… Елена втянула носом привычный запах и решила: нет, скорее бальзамы и притирания.

– Аффи, мальчик мой! – радостно воззвала милая и чересчур полноватая старушка, бодро поднявшись из-за деревянной конторки, на которой лежала здоровенная книга. – Кого же ты привел?

Она засеменила вокруг сына и гостьи, переваливаясь с ноги на ногу, молитвенно сложив ручки без колец и браслетов, но в изобилии покрытые темными пятнышками чернил. Круглое лицо светилось живым любопытством и добротой, движения казались вполне уверенными, никакого старческого шарканья. Со скамейки в углу молча поднялась молодая женщина с простоватым, но красивым лицом и двумя золотыми косами, увязанными в «бублики» вокруг ушей. Волосы были прикрыты тюрбаном из простой домоткани, но скорее символически, не как у рядовых служанок и крестьянок. Это сразу навело Елену на определенные мысли.

– Вот Хелинда, – сумрачно сказал Ауффарт. – Я говорил о ней.

– Да-да-да, – всплеснула сухонькими лапками добрая бабушка, от уголков ее глаз разбежались лучики морщинок – старушка улыбалась. От нее пахло сдобой и еще чем-то сладким. И бальзамами.

Сами тут наворачивают, небось, калачи, а нам и хлеба не дали, обидчиво подумала Елена, но все-таки улыбка сама собой прокралась на губы. Ну, просто нельзя было смотреть с мрачным лицом на это сосредоточение пожилой и достойной жизнерадостности в непритязательном коричневом платье. Но поясок у бабульки был совсем не простой, слишком широкий и роскошно отделанный для скромной вдовы. На толстую черную кожу были наклепаны металлические пластины с глубокой чеканкой, кажется позолоченные. Такая вещь более подошла бы мужчине и воину. На рыцарском поясе болтался не рядовой кошель, а полноценная хозяйственная сумка с тремя отделениями, украшенная махровыми кисточками на витых и длинных шнурах. Плюс шерстяной футляр с вышитым гербом – в таких обычно хранили печати – и несколько свободно подвешенных на цепочках предметов. Например, связка массивных ключей и ножницы.

Глядя на это, Елена стала понимать, что радикально ошиблась в ожиданиях. И, быть может, ошиблась также в том, кто главный под флагом с белой лягушкой на синем фоне. Вспомнилось, что баронесс в Ойкумене часто именовали «ловари» – словом, корнями отсылавшем к воительству, в знак того, что каждая из них не только женщина, но и хранитель «домуса», готовый защищать семейное достояние, в том числе и оружно.

– Принеси! – властно бросила добрая старушка красивой блондинке в тюрбане. По имени не назвала и даже голову не повернула в ее сторону, так же как не стала указывать, что конкретно следует принести. Ауффарту, кажется, такое обращение пришлось не по вкусу, но Ауффарт смолчал. Когда блондинка выходила из комнаты, женщина и барон обменялись быстрыми взглядами. Очень быстрыми, но Елена заметила и готова была поклясться – от бабулькиного внимания сие тоже не ускользнуло.

– Проходи, милая, проходи! – захлопотала почтенная матушка, зазывая гостью, приглашая к широкой скамье вдоль стены с каминной трубой. – Садись, красавица. Ножкам то следует отдыхать.

Она ворковала без старушечьего шамканья и окружала каким-то особенным теплом, так что хотелось расслабиться, отринуть заботы и просто делать все о чем попросит маленькая хозяйка большого владения.

– Помолимся, молодые вы мои, – предложила бабушка, умиленно складывая руки, прижав их к щеке. – Без присмотра Божьего и разговор не в радость, и кусок не в сладость.

– Мама, мы пришли не… – начал, было, «Аффи», и старушка замахала на него руками, затрясла укоризненно пальцем.

– Ох, ты ж какой дерзкий и поспешный! – воскликнула она. – Бога то не гневи! Скажем Отцу нашему пару добрых слов, покажем любовь свою. Он и улыбнется нам!

Блондинка вернулась, неся широкий поднос. Обставлен он был побогаче завтрака для гостей, с обилием маленьких – на укус – ватрушек, и Елена отметила, в числе прочих яств, кусок жареного мяса, щедро присыпанного необычной приправой. Похоже было на соль, но так изобильно посоленную пищу невозможно есть. Значит, что-то иное. Сахар?.. Кажется, да.

Если это повседневная пища, кажется, с диагнозом будет проще ожидаемого. Понятна и упитанность, и специфическая походка, и стойкий запах лечебных мазей.

– Ох-ох-ох, – пригорюнилась бабушка. – Что-то опять у меня все болит с утра… и синяки. Совсем я уже никчемная, бесполезная…

По морщинистым щекам скатилась пара слезинок. Барон молча обнял старушку-мать, прижал к себе. Елена растрогалась. Блондинка опустила глаза и сложила руки на животе, ладонь поверх ладони, ожидая новых указаний.

– Помолимся, дети мои, помолимся, – вспомнила и встрепенулась бабушка. – Чтоб у вас все хорошо было, и чтобы косточки мои ныть перестали…

Молитвенник у старшей в семье оказался тоже оригинальный. Свиток не иносказательный, а настоящий – сборник повседневных молитв на длинном куске ткани. Кажется, все буквы на самом деле вышиты, и у Елены дух захватило при мысли о том, насколько трудоемким был процесс создания этой вещицы. В простом сельском владении, даже богатом, не могло быть мастеров такого уровня. Драгоценная покупка? Или… трофей? Молнары вроде бы не считались бетьярами, то есть рыцарями-разбойниками, но Елена уже привыкла, что типичный кавалер является достойным человеком лишь до тех пор, пока за недостойные поступки может прийти возмездие.

Помолились недолго, но с душой. Елена повторяла слова почти без запинок – давал себя знать свиноградский опыт. Хорошо, что не пренебрегала тогда хождением в церковь и вообще работой над ошибками. Теперь женщина знала основные молитвы и вполне убедительно изображала типичного верующего. В финале рыжеволосая лекарка набожно поцеловала извлеченное из-за воротника кольцо на шнурке.

– А ты ведь та самая девочка, которая доставила так много хлопот моему Аффи? – доброжелательно осведомилась бабушка. – Он был очень зол, мой сынок… так зол. Очень-очень зол! Ты очень смелая, если сама пришла сюда.