Текст книги "Справедливость для всех (СИ)"

Автор книги: Игорь Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 34 страниц)

Ауффарт смотрел на гостей, гости смотрели на него. Они видели мужчину лет тридцати, однако кажущегося несколько моложе из-за отсутствия склонности к обжорству и винопитию. Молнар был высок, плечист и, как большинство представителей военной аристократии, пусть даже провинциальной, казался представителем иной расы по сравнению с обычным крестьянином. Лицо дворянина было малость простовато, лишено утонченности, характерной для приматоров, глаза поставлены слишком близко, скулы округлые, рот узковат и губы вытянулись вперед. Под глазами у барона легли полоски синяков, так что казалось, будто Ауффарт пользуется косметикой, подводя нижние веки. В целом, несмотря на определенные изъяны, Молнар из Молнаров производил неплохое впечатление. С таким лицом – не слишком симпатичным, но и не уродливым, лишенным природной красоты, однако и не отталкивающим – хорошо быть купчиной или ростовщиком, располагая к себе с первого же взгляда.

Ауффарт же смотрел на двух людей, которые занимали, пожалуй, второе и третье места в списке тех, кого барон самолично освежевал бы, не побрезговав осквернить благородные шуйцу и десницу. На темноволосого, коротко стриженого мужчину с тонкой нитью шрама от виска до челюсти. Рана в свое время была удивительно хорошо зашита и легко затянулась, не изуродовав бойца, скорее придав скуластому лицу еще большую выразительность. Под левой рукой шрамированного тянулась длинная рукоять сабли с ярким камнем в оголовье – специфическое, «городское» оружие, вкупе с отсутствием доспехов сразу выдающее род занятий владельца.

Ауффарт перевел взгляд на второго человека в плаще – женщину, чья голова была вызывающе непокрыта, и короткая коса темно-рыжего цвета опускалась к левому плечу. Лицо визитерши барон хорошо помнил, только в прошлую их встречу глаза спутницы проклятого карлика не светились отраженным светом, как у оборотня. И… да, кажется, ранее дьявольская стерва носила длинный меч, теперь за поясом ждал своего часа боевой молот, небольшой, без всяких украшений, однако характерно ношеный. Опытный взгляд сразу отметил бы, что эта вещь – отнюдь не безделушка для красоты и солидности, чекан побывал в разных делах, и владелец не пренебрегал воинскими упражнениями.

– Веревку? – деловито осведомился один из дружинников, когда первое удивление слегка поутихло.

– Две, – подсказал второй.

– Одну, – хохотнул третий, сально глядя на рыжие, едва-едва вьющиеся локоны женщины. – Девкой непотребной оделась, как девка себя ведет…

Он многозначительно умолк, предоставив остальным додумать очевидное завершение мысли. Все как-то разом двинулись, зашевелились, потирая озябшие пальцы, будто невзначай трогая оружие. Полетели комментарии насчет сутенера, который – смотри ты! – самолично притащил сладкий товарец на пробу достойным господам. И, разумеется, классическое «но затем непременно повесить!», как же без него.

Ауффарт всматривался в ненавистные физиономии удивительной пары, ища хотя бы тень страха, неуверенности, слабости. Не находил. Лицо бретера казалось пустым, не напряженно холодным, как бывает, если хозяин тщательно себя контролирует, а именно пустым, безмятежным. Чума неприятно походил на паука-охотника, мерзкое создание, которое часами таится в засаде или медленно крадется, переступая суставчатыми лапами по одной за раз. А затем, мгновенно и без всякого перехода, следует ужасающий рывок.

Глядя на бледное лицо меченосца, Ауффарт впервые подумал, что, быть может, идея позволить этой парочке явиться с оружием, не столь хороша. Барон хотел устроить яркое представление, используя пиршественный зал как сцену для демонстрации унижения врагов перед благодарной свитой, чья вера в силу и ум патрона, скажем дипломатично, малость подувяла. Но что-то не складывалось с унижением… Пара явилась не валяться в ногах, умоляя о снисхождении. И уже не казались такими уж легендарными, сказочными байки о том, что некий бретер год назад прошел весь королевский дворец от одного крыла к другому, оставляя за собой лишь трупы.

Хелинда сделала шаг вперед и повернула голову, медленно, демонстративно, глядя на того, кто упомянул «непотребную девку». Ауффарт слегка хмыкнул, расслабившись. В конце концов, какие бы сказки не рассказывали об удивительном искусстве этой парочки, нет в мире бойцов, которые выстояли бы против без малого двух десятков. Даже с поправкой на хмельные головы.

Дурачье верит, что их защитят древние обычаи гостеприимства? Что ж, они ошибаются.

Так же неспешно, едва ли не с ленцой, женщина спросила, подчеркнуто обращаясь к господину застолья:

– Кто этот человек?

Помолчала пару мгновений и добавила:

– Чей он?

– Мой, – с мрачной угрозой ответил Ауффарт. Хотел еще сказать, что в таком положении следует молить о пощаде, желательно на коленях, и не успел. У рыжей стервы оказался удивительный дар вклиниваться между слов.

– Тогда почему он говорит вперед господина? – удивилась Хелинда, и вопрос прозвучал так громко, столь искренне, что тишина сама собой воцарилась над столами.

Ауффарт почувствовал, как холодок пробежал вдоль позвоночника. Барон по-прежнему не мог рассмотреть глаза женщины, она стояла так, что в зрачках отражался свет камина, и казалось, глазницы рыжеволосой заполнены «каменной кровью», похожей на жидкое серебро.

– Почему его не научили должному поведению? – продолжила удивляться Хелинда, сделав еще один короткий шаг вперед. Ее неразговорчивый спутник положил руку на саблю и чуть развернулся, охватывая взором половину собрания. Бретер походя скользнул взглядом по женщине, и лицо мужчины дрогнуло. На долю мгновения. Исчезающе кратко… но теперь Молнар был уверен, что холодная сдержанность – лишь маска. Нет, душа меченосца – натянутая до упора тетива, дрожит на самом краешке арбалетного «ореха», готовая сорваться. И если рванет…

Ха, видать не лгали упорные слухи о некой связи между спутниками проклятого Артиго. Хотя и здесь странность. Женщина мужчине определенно не безразлична, он будто готов сам прыгнуть под секиру или копье стражи, принимая на себя назначенный спутнице удар. Но это, кажется, дорога в одну сторону. Рыжеволосая на соратника даже не косится, словно и нет его рядом. Здесь должна быть интересная повесть с предысторией и моралью. Молнар любил хорошие истории, однако, увы, сейчас был не тот момент, чтобы предаваться суетным развлечениям.

– Говори, – бросил Ауффарт, повелительно дернув ладонью. Все это пора было заканчивать, потеха не задалась и крепкая веревка и в самом деле будет к месту. Однако Молнару было тоскливо и грустно, а отдать приказ убить двух человек – задачка нехитрая. Успеется? Да, успеется.

Ауффарт ждал разного, в том числе и попытку убийства. Однако гостья сделала шаг и опустилась на левое колено, склонив голову.

– Я, Хелинда су Готдуа, фамильяр Артиго Готдуа, мои уста – его уста, ими я провозглашаю славу и почтение господину Ауффарту цин Молнар.

– Однако… – проворчал кто-то из дружинников.

Бретер преклоняться не стал, но обозначил в меру уважительный поклон. Сам же цин Молнар уставился на коленопреклоненную женщину, словно баран на новые ворота, не зная, как реагировать.

– Мой повелитель желает передать вашей милости заверения в самых теплых чувствах, предложение дружбы, а также послание, – продолжила Хелинда.

– Встань, – небрежно бросил Ауффарт, вернувший самообладание, про себя же подумал, что, кажется, эта странная и опасная дылда не боится хозяина башни. Даже оскорбительно, учитывая, что барон держит ее судьбу в своих руках, и сугубо по его желанию конец дылды может быть очень разным, от быстро милосердного до ужасного.

Женщина с удивительной легкостью поднялась. Слабая и, пожалуй, малость безумная улыбка тронула ее бледное лицо отнюдь не крестьянской породы. Хелинда смотрела прямо на барона как… как равная, притом по рождению, а не волею господина, что наделил доверенного слугу правами, позволил отразить собственное величие.

– Ближе, – повелел Ауффарт, желая увидеть на ее лице хотя бы тень страха. Сейчас или чуть позже, когда ее прикажут схватить, дабы предать ужасающей смерти. Хелинда вновь подчинилась.

Огонь в камине увял, спалив бОльшую часть дров, а нерадивые слуги, захваченные представлением, позабыли накормить жадное пламя. В подкравшейся полутьме отраженный свет угас, покинул глаза женщины, теперь было видно ее расширенные зрачки, чуть подрагивающие веки, а также белки, щедро раскрашенные красным цветом. Глаза смертельно уставшего человека, который пролил немало слез и…

Ауффарт неплохо разбирался в людях, считая полезным навык разгадывания чужих мыслей по взглядам, лицам, рукам. Обычно кавалер без особых затруднений понимал, кто перед ним. Сейчас же, в краткий миг, пока гостья вдыхала, чтобы начать речь, барон осознал, что с самого начала ошибся. Он видел в рыжей, которая была одета и вооружена как мужчина и воин – отстраненность, безразличие к спутнику, даже какую-то наивность. Непонимание того, в сколь великой опасности находятся оба гостя и с какой легкостью они могут принять мучительный удел, о котором будут рассказывать по всей округе месяцами, вздрагивая и боязливо косясь.

Ошибка! Непростительная для того, кто хочет закончить свои дни как «аусф», попирая ногами строящийся фундамент будущего замка. То была не наивность и не безразличие. Хелинда су Готдуа пережила нечто ужасающее, то, что людей обычно ломает, оставляя вместо души пустые, битые черепки. Но рыжеволосая удар судьбы выдержала, и теперь перед бароном стояла не женщина и в определенной мере даже не человек, а орудие. Некто, все помыслы, вся сущность которого были устремлены к единой и единственной цели. Воплощенная стрела Фатума, для коего Ауффарт цин Молнар был не угрозой, а инструментом достижения цели. Таким же инструментом, как бретер, очевидно влюбленный по уши. И, надо полагать, господин Артиго…

Интрига! Теперь барон был искренне заинтересован и чувствовал себя сытым волком, который может позволить себе роскошь поиграть с добычей. Например… поговорить. Выслушать со вниманием и, быть может, даже участием. Дать надежду на осуществление чаяний, каковы бы они ни были. А уж затем перейти к справедливому возмездию, о котором так давно мечталось.

Хелинда начала говорить, но барон ее перебил с решительностью воина, не оратора:

– Обойдемся без славословий. Чего хочет… юный господин?

Если женщина и была выбита из равновесия, отреагировала она мгновенно, ни секунды не колеблясь. Прямой вопрос – такой же прямой ответ.

– Союза.

– Однако… – вновь пробормотал тот же дружинник.

– Для чего? – прищурил маленькие, близко посаженные глаза Молнар.

– Для восстановления справедливости, разумеется, – женщина говорила очень гладко и легко, притом не похоже было, что речь отрепетирована. – Для торжества попранной добродетели, защиты умаленных прав. И прочего, что следует заявить граду и миру. Вы претерпели великие обиды и поношение от города и его властей. Правильным, справедливым будет наказать недостойных, покарать злодеев, разоблачить преступников.

– В последнюю нашу встречу вы смотрели на меня сверху вниз, с крепостной стены, – напомнил барон, «вы» звучало в его устах отнюдь не как уважительное обращение к одному человеку. – И не помышляли о справедливости.

– Судьба движется наподобие колеса, – тут же, в манере церковной проповеди, отозвалась Хелинда. – То, что вверху, окажется внизу. И наоборот. В прошлую встречу мы были… – она сделала коротенькую паузу, будто подчеркивая важность точных слов. – Не врагами, но противниками. Так сложились обстоятельства по Воле Господней. Теперь колесо провернулось. Не вижу ни единой причины, которая помешала бы нам заключить союз. К взаимной выгоде.

– Хотите передать мне мою привилегию? – хмыкнул барон. – Хорошее намерение, верное. Всемерно поддерживаю.

Молнар склонился вперед, по-прежнему не выпуская подлокотники крепкими пальцами.

– Хотя, ежели верить молве, вас попросту вышвырнули за городские стены? – с кривой усмешкой напомнил он. – Как паршивых свинят. Кого-то вроде бы зашибли даже? И вы больше не благородный аусф со свитой, а бездомный сброд. Боюсь, в таких обстоятельствах помочь мне восстановить право будет… сложновато. Не по руке замах, не по цене кошель.

– Не совсем, – сказала Хелинда, по-прежнему кажущаяся безмятежно спокойной. – Утверждение старинной привилегии Молнаров это, скорее, приятное дополнение. Часть справедливой награды за вашу помощь. Наша же цель… иная.

Она сделала явственное ударение на слове «наша».

– Да неужели, – пробормотал барон, иронически кривясь. – И что же под стать вашим амбициям?

Молнар читал несколько высокоумных книг и любил щегольнуть ученой речью в подходящий момент. Например, «амбиции».

– Чего хотите то?

После ответа Хелинды барон отвесил челюсть, будто какой-нибудь простолюдин и понял внезапно, что у него слов нет, одно лишь изумление. Потому что дылда растянула губы в мертвенной улыбке и сказала:

– Мы намереваемся превратить город в кладбище.

* * *

Если кому то покажется, что приданое какое-то сиротское, то я его избирательно списал из приданого Изабеллы Французской (1396), так что на самом деле у господина Молнара весьма зажиточные соседи.

«4 пары больших простынь из тонкого полотна, каждая пара 5 пядей в ширину и 5 локтей в длину. Также, 2 других пары простынь, более тонких, каждая пара в 5 пядей шириной и 5 локтей длиной. Также, 4 пары больших накидок для купания, каждая пара в 4 пяди шириной и 4 локтя длиной. Также, 4 пары малых накидок для купания, каждая пара в 2 пяди шириной и 2 с половиной локтя длиной. Также, 12 тонких полотенец, каждое 2 локтя в длину. Также, две дюжины малых полотенец, каждое в локоть длиной. Также, 12 кувршефов, каждый в полтора локтя длиной. Также, 12 других кувршефов, каждый в пять четвертей длиной. Также, две дюжины рубашек из тонкого реймсского полотна для означенной дамы»

Глава 1

Мануфактурное производство

Часть I

Лучшие друзья города

Все хорошее когда-нибудь кончается. Особенно сны.

к/ф «Мэри Поппинс, до свидания»

Глава 1

Мануфактурное производство

Сейчас…

Сброд торгашей, мужицкий сброд,

Зловонный городской народ —

Восставшие из грязи

Тупые, жадные скоты!

Противны мне до тошноты

Повадки этой мрази!

Елена облокотилась на парапет. Серый ноздреватый камень холодил даже сквозь двойной слой стеганого кафтана и шерстяной рубашки. Недостроенная башня вообще казалась ущербной во всех отношениях, включая основу – какая-то пемза вместо гладкого материала, обычного в строительстве замков и крепостей. Хотя вид открывался живописный, этого не отнять. С главной башни, что являлась сердцем баронского владения, конечно, видно было получше, но туда гостью не пустили бы.

Ледяной ветер, изводивший округу без малого неделю, почти утих, съежившись до холодного и вполне терпимого сквозняка. Его хватало, чтобы приятно овевать разгоряченное от волнения лицо и трепать знамя Молнаров на башне – белая коронованная лягушка на синем фоне. Рисунок Елена помнила хорошо, с той поры, когда Ауффарт подступился к стенам Свинограда. Помнила и поношенный, истертый вид семейного штандарта, который не обновляли много лет. Впрочем, сейчас, в сером полумраке белая фигура казалась новой и красивой.

А почему лягушка?.. Пантократор их ведает… Логика создания местных гербов оставалась непостижимой для Елены. Существовали некие общие правила, например, незаконнорожденность отмечалась черной каймой по всему периметру щита. И еще очень старые гербы были подчеркнуто монохромными, только белое и черное, скорее даже серое. В остальном же казалось, аборигенам нет разницы, что и как рисовать, было бы заметно и оригинально. Геометрические фигуры, оружие, всевозможные предметы повседневного быта, животные, совсем полная абстракция… Лягушка вот, например.

Едва такой ничтожный пес

Добудет денег – кверху нос,

На все глядит без страха.

Пускай крестьянин с торгашом

Зимой походят нагишом.

Друзья, забудем жалость,

Чтоб чернь не размножалась!

Перед скоропостижной смертью ненастье разогнало тучи, поэтому луна светила во весь бледный лик, заливая округу молочным серебром. Несмотря на поздний час, баронский недо-замок не засыпал, просто его существование стало более тихим и размеренным. Осень – время предзимних забот. Люди, в отличие от разной живности, жир не нагуливают, но и так есть чем заняться перед явлением Белого Хлада. Кроме того, баронская компания все еще гуляла, хоть и поспокойнее, без прежнего кутежа и угара. Плохо поротый шут боялся до утра показаться господину на глаза и немузыкально вопил прямо со двора:

Теперь закон у нас таков:

Плетьми лупите мужиков!

Плетьми – заимодавцев!

Убейте их, мерзавцев!

Их мольбам не внемлите вы!

Топите их, кидайте в рвы.

Бесчинства их и похвальбу

Давно пресечь пора нам!

Смерть мужикам и торгашам!

Погибель горожанам!

За ней следили. Без городской аккуратности, по-деревенски открыто. Елене было, в общем, то все равно, даже чуточку смешили рожи баронских воинов, которые изображали боевитость и готовность лечь костьми, защищая господина. Женщина посмотрела на окно помещения, гордо именованного «покоями для гостей». «Помещения» – из-за того, что назвать это «комнатой» не поворачивался язык, сразу по нескольким причинам. Слишком большая, слишком хаотическая, бессистемно заставленная огромным количеством вещей, в основном древних сундуков и мебели, похоже, трофейной. Елена поспорила бы хоть на золотой, что разместили «гостей» на складе, куда годами сваливали награбленное и всякое добро, коему не нашлось немедленного применения. Зато в единственном окне имелся целый лист стекла, не витраж. Сейчас за ним светилась желтая свеча, и мелькала смутная человекообразная тень.

Елена чуть-чуть улыбнулась, она узнала характерные движения – Раньян упражнялся на сон грядущий. Мужчина выполнял специфический набор движений и форм, куда включил помимо бретерской классики немало гимнастических практик, перенятых у рыжеволосой лекарки. Но стеснялся показывать при женщине, что пользуется ее наукой. Выглядело это забавно, трогательно и малость глуповато. Впрочем, кто не без тараканов в голове? Или, как говорил персонаж одного советского фильма: «каждый борется со скукой по-своему».

Шут продолжал орать:

О, дивная картина,

Когда, войною сметена,

Трещит и рушится стена:

Полки штурмуют бастион!

И в поле с четырех сторон

Врывается лавина.

Елене захотелось спуститься и дать сволочному эстраднику хорошего пинка. Лучше даже не одного. И отходить по спине коромыслом или какой-нибудь лопатой. Благо местный стандарт не предполагал цельнометаллической лопасти, поэтому орудие труда было в целом легче и чуть безопаснее земного аналога. Интересно, как баронская челядь отнесется к подобному демаршу? Учитывая неопределенный статус «гостей» – черт его знает… От всемерного понимания до болезненной реакции «пусть и быдло бесправное, но это баронское быдло!»

Может, проверить? Боевой молот за поясом приятно потяжелел и словно бы налился внутренним теплом. Будто подталкивал немо хозяйку поддаться искушению. В тот момент, когда певец взял очередную гнусно-немузыкальную ноту, и Елена уже почти решилась поколотить его, проблема выбора сама собой отпала.

– Не нравится наша музыка? – спросил барон, ступая на башенную площадку под кривым навесом.

Эта скотина хитра и сообразительна, напомнила себе женщина. Подлая, жестокая, высокомерная… и умная, невзирая на карикатурно глуповатое лицо. Этого нельзя забывать ни на минуту. Ауффарту хватило одного взгляда, чтобы оценить гостью, понять ее настрой и угадать главную причину. И все это под светом луны, которая хоть и кратно ярче земной, но далеко не солнце.

Бойтесь стариков в деле, что любит молодых, кажется, так говаривал Адемар Весмон. Можно перефразировать: опасайтесь барона, который выглядит как дурачок с близко посаженными поросячьими глазками, и вместо замка имеет полторы башни, но при этом ухитряется годами создавать проблемы городу с пятитысячным населением и доходом в сотни золотых монет.

– Не нравится, – честно сказала она.

Как по уговору, певец замолк. Судя по теням и неразборчивому бормотанию, хлебал пиво, чтобы промочить горло.

– Привыкла к более изящному искусству? – иронически осведомился барон, подойдя к парапету, который был частично не достроен, а частично разобран для иных построек.

Сапоги Ауффарта тихонько постукивали деревянными гвоздиками, скрипели жесткой кожей. Обувь кавалериста, который ходит пешком редко и недалеко.

– Да.

Молнар также облокотился на камень, задумчиво поглядел вдаль. Со стороны гор тихонько подкрадывалась туманная пелена. Звезды горели очень ярко, как драгоценные камни о множестве цветов, складываясь в широкие полосы. Будто сам Пантократор разукрасил ночное небо, превратив его в непостижимое глазу и сознанию чудесное панно.

Освеживший горло шут взбодрился и допел-таки:

Ручьи кровавые кипят,

Кругом бушует пламя,

И кони яростно храпят

Над мертвыми телами.

О, сколько павших! Груды тел!

Но сладостен такой удел.

Ведь лучше пасть героем,

Чем струсить перед боем!

– Никогда этого не понимала, – сказала женщина задумчиво и негромко. – С одной стороны, люди это ценность. Высшая ценность для любого занятия, любого домуса. Без людей не работает ни сельское хозяйство, ни ремесло. Поэтому рабочие руки сманивают, перекупают, захватывают, наконец. Как в предгорьях, где ходят в набеги и на скот, и на деревеньки, чтобы примучить к переселению под руку иного сеньора.

– Хм-м-м… – неопределенно отозвался барон, и Елена боковым зрением ощущала его косой, внимательный взгляд.

– Люди ценны, – повторила она. – И в то же время никому не приходит в голову общая идея сбережения людей как ресурса. Сбережения и преумножения. Городские умники пишут разные трактаты о том, как полезно хватать мужиков и тащить их в свое владение. Прикреплять к земле. Запрещать выкупы. Возвращать беглецов. Никто не пишет ни строчки о том, что если кормить и лечить, те же самые люди проработают дольше. А если хоть немного уменьшить детскую смертность…

Ее передернуло при воспоминании о баронессе Аргрефф и ее двойне. Скорее всего, малыши выжили, а вот Дессоль… В лучшем случае беременна вновь. В лучшем.

– Ресурс, который ценят и за которым гонятся, но при этом расходуют его как мусор, швыряют направо и налево, словно битые черепки.

Она подумала пару секунд и добавила по-русски, не заботясь, чтобы Ауффарт понял, скорее подводя некую черту для себя:

– Экстенсивное использование.

Барон помолчал. Елена ожидала от него какого-то возражения или укорота, но Ауффарт цин Молнар только пожал плечами с лаконичной ремаркой:

– Людей много.

Он развернулся всем телом и посмотрел на собеседницу открыто, глаза в глаза, как атакующий «бронелоб», когда противника видят уже сквозь прорези в шлеме.

– Можешь лучше? – неожиданно спросил он.

– Могу.

Ну и дура, сердито подумала она. Снова язык побежал впереди мозгов. Хотя… опять же, и черт с вами. Или, коль неприличными словами выражаться в местном ключе: Темный Ювелир вас всех забери. Почему бы и нет?..

Елена оперлась руками в перчатках о пористый камень, бегло припомнила строки одной из баллад Гаваля. И запела, не для барона, но для себя, серебряной луны и, пожалуй, для человека за мутным стеклом. Того, кто с мучительным упорством разрабатывал израненное тело, потихоньку, месяц за месяцем, один крошечный шажок за другим, возвращая себе утраченную форму. Зная, что никогда не станет прежним, однако, не считая это достойным поводом, чтобы отказаться от стремления к несбыточному.

Земля полагает пределы,

И ночь разрушает пути,

Которыми верный и смелый

Не может уже не идти,

И днем-то тропинки лукавы,

А тут по сланцу, по камням,

Две пропасти, слева и справа,

Три брода по ноздри коням.

Насколько ж сильнее природы

Короткое слово – «Иди!»

Она умолкла на мгновение, чтобы перевести дух. Ауффарт по правую руку шумно и долго вздохнул. Тень в окне застыла, подобно статуе, сотканной из сплошной тьмы. Поздний шум в баронском хозяйстве затих, будто даже кони с прочей домашней скотиной, не говоря уж о людях, замерли, прислушиваясь.

Легки переходы и броды,

И страшен лишь вождь позади.

Но в белом тумане без края

Тропинки распутывать нить,

Да волчьи распугивать стаи,

Да мертвому месяцу выть.

Не лучше ли сна и покоя?

На пальцы ложится стрела,

И кони, в предчувствии боя,

Жуют и грызут удила.

– Красивая песня, – сказал после долгой паузы барон. – Кто ее придумал?

– Менестрель и летописец господина Артиго.

Елена решила не упоминать, что общую идею и часть куплетов Гавалю подсказала она, переложив на местный язык одну из песен, которые любил напевать отец. Просто малозначительный эпизод во время городской встречи, возымевший неожиданное следствие – одноглазый летописец не забыл, развернул в полноценное произведение, да так, что скоро «переходы» пел весь город и округа. Странно, что до баронства не дошло.

– Ясно.

– Пока мы наедине, – сообщила Елена. – Оговорим один момент. Чтобы потом не смущать разную челядь.

– Да? – Ауффарт приподнял бровь, которая в лунном свете казалась абсолютно белой. – Ну, оговори.

От барона тяжело пахло дурным вином, кислым пивом, горелым мясом и железом. Почти как от боевого алкоголика Дьедонне. И Елена вновь напомнила себе, что бароны могут выглядеть карикатурными персонажами, однако не перестают от этого быть опасными. Зачастую – опасными смертельно.

«Вы» – четко и ясно проговорила она, будто чеканя молоточком печать в свинце.

– Чего? – не понял Молнар.

– Я Хелинда су Готдуа. И ко мне следует обращаться «вы».

– Чего?.. – повторил барон, глуповато моргнув и явно не понимая, о чем идет речь.

– Я фамильяр господина Артиго аусф Готдуа.

– Ты не дворянка.

Ауффарт вновь подтвердил мнение о себе как человеке умном и быстро соображающем. Он определенно был оскорблен требованием безродной бабы в штанах, однако сначала думал и взвешивал обстоятельства, потом уж решал, дать ли волю гневу.

– Это так, но я принадлежу ему. Не как вещь, но как неотъемлемая часть, рука или глаз. Смотрят на меня, но судят о моем господине. Роняя мое достоинство, вы принижаете и его. Поэтому я вежливо, со всемерным почтением прошу оказывать должное уважение мне и моему господину. И высказываю эту просьбу без сторонних ушей.

Елена обозначила вежливый поклон, впрочем, не спуская глаз с барона. Ауффарт прикусил губу и ответил взглядом, который в лунном свете казался черным и совершенно безумным. Женщина ждала вспышку гнева, выплеск дворянской спеси, что-нибудь в стиле «да еще б ты, безродная тварь, чего-либо требовала от благородного мужа?!!». Но Ауффарт резко выдохнул, будто сбрасывая давление, и почти спокойно вымолвил:

– Мне достаточно толкнуть тебя, чтобы сбросить вниз. Поломаешься, но не убьешься. А потом в загон к свиньям. Им свежее мясо достается редко. А живое – еще реже.

– Это возможно, – согласилась Елена, как никогда чувствуя себя Хелью-Хелиндой, то есть женщиной, которая живет в мире мужчин по мужским понятиям и готова ответить за каждое слово до последней капли крови.

– Возможно, – повторила она. – Но я успею схватить тебя и утащить за собой. Я легче, но для этого хватит. Поломаемся оба. Оба же при кинжалах. Пока твои добегут, я отправлю тебя в могилу или на лечение. Долгое лечение. А мой любовник не станет прорываться на свободу, он будет за меня мстить.

Она все же не сумела удержаться от нервного смешка. Просто очень уж ярко вспомнилась девочка-Леночка, которая только попала на Пустоши, всего боялась и глядела на страшный мир вокруг большими испуганными глазами. Да… многое уместилось на пути длиной в четыре года, и многое переменилось в девочке, которая даже в разговорах наедине с собой больше не называет себя Леной.

Удивительное дело, но барон, кажется, вздрогнул, когда рыжеволосая дылда напротив хмыкнула с людоедским видом.

– Он бретер, – как ни в чем не бывало, продолжила Хель. – Так что можешь сразу вычеркнуть пяток приспешников из книги живых. Или больше, уж как пойдет и Бог отмерит. Твой домус на недели, а то и месяцы останется без присмотра. Ведь наследника у тебя нет, лишь старенькая мать. И сколько-то людей потеряешь. Ты можешь себе это позволить в нынешнее время?

Не давая барону опомниться, женщина шагнула почти вплотную к нему и сказала едва ли не в лицо:

– Ты хочешь город. Мы тебе его дадим. Я дам его тебе. Но только если ты достаточно умен, чтобы протянуть руку и взять.

Смотреть в глаза барона, безумные от вина, ярости и жажды убийства оказалось на удивление просто. Намного тяжелее было не улыбаться, глупо и зло, празднуя очередную победу над собой. Над липким страхом, над ожиданием провала и унижением. Над опасением, что сейчас тебя оскорбят, ударят, изобьют, замучают.

Правильно говорил в свое время наставник: лишь тот, кто не боится смерти, по-настоящему свободен. А ничто так не помогает превозмочь ужас скорой погибели, как понимание: если дело впрямь дойдет до рукопашной, большой вопрос, чья возьмет. И если женщина хоть чуть-чуть знала Раньяна, бретер уже давно рассмотрел в окне фигуры, отменно подсвеченные луной на крыше недостроя. Саблю забрали, но в «гостевых покоях» достаточно палок и шестов, так что первый же с кем бретер сойдется, подарит Чуме свое оружие. А дальше как Отец Мечей решит.

Ну, давай, попробуй толкнуть хмельными ручонками того, кто учился бою с кинжалом у Фигуэредо по прозвищу Чертежник…

Барон молча развернулся и пошел к лестнице, чеканя шаг кавалерийскими сапогами. Он просто ушел, не отдав никаких приказов и не проронив ни слова. Елена проводила его взглядом, и лишь после того, как Молнар спустился, выдохнула, соединив чуть дрожащие пальцы в замок. Теперь, когда испытание миновало (оставалось надеяться, что успешно) женщине стало страшно. Однако сейчас и бояться можно было вволю – под мертвым светом луны чужого мира.

На мгновение очень сильно захотелось вернуться в другое время и место. В прошлый год, туда и тогда, где все казалось просто и спокойно…

* * *

Былое…

– Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее, – вымолвила, почти пропела она, чувствуя желание широко взмахнуть руками и полететь, словно птица.

Настроение было хорошим, день был хорошим, горожане хорошие, вообще все-все казалось очень-очень хорошим. А также полезным, благорасположенным, перспективным и вообще. Жизнь, прямо скажем, удалась, хотя бы данном историческом отрезке.

Елене казалось, что судьба вернула лекарку в прошлое, только в другое, в некую параллельную временную линию доброй вселенной. Четыре года назад она шла по улицам Врат, жалкого городишки Пустошей, криво и косо поднявшегося на руинах великой цивилизации. Со всеми вежливо здоровалась первая, всего боялась и следила за каждым шагом. Технически, если брать внешнюю сторону деяния, сейчас происходило то же самое – Елена шла по улицам города, здороваясь с прохожими. Однако содержание было иным, вот совершенно, можно даже сказать принципиально иным.