Текст книги "Справедливость для всех (СИ)"

Автор книги: Игорь Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 34 страниц)

Annotation

«Мертвыми были усеяны холмы и долины… Я проходил мимо них и видел повсюду окровавленные части тел, раскроенные черепа, изуродованные носы, отрезанные уши, разрубленные шеи, выколотые глаза, вспоротые животы, выпавшие наружу внутренности, обагренные кровью волосы, исполосованные туловища, отрубленные пальцы… Перерубленные пополам тела, пробитые стрелами лбы, торчащие наружу ребра… безжизненные лица, зияющие раны, последние вздохи умирающих… реки крови… О, сладостные реки победы!»

Арабский летописец после битвы при Хаттине в 1187 году, когда Саладин разгромил армию крестоносцев.

Справедливость для всех

Речи прошлого и грядущего…

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава промежуточная. Пара слов о Свинограде

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

В завершение…

Справедливость для всех

Речи прошлого и грядущего…

'Я уже ничему не удивляюсь, ибо видел все, что способны воспринять человеческий взгляд и разум. От запредельной мерзости, коя устыдила бы и самого Нечистого, до блистательных высот людского духа, сравнимых с ангельским совершенством. Поэтому я в силах позволить своему перу главное – беспристрастность. Нет на этих страницах места осуждению, гневу, а равно иным страстям, что сквернят летописи тех, кто не стремится разделить знание с несведущими, но мстит памяти мертвецов, которые давно уже преданы иному, высшему суду. Пожалуй, лишь горечь, брюзгливая печаль старика подсаливает мою летопись, но, право, это сущая малость, которая не должна заслонить от вас, мои читатели, Истину. Если же взор ваш не может отделить зерна от плевел… что ж, идите к черту.

Однако иногда я задумываюсь – отчего пишу заметки о былом, используя тайнопись Хель? Отдельные и весьма многочисленные слова, а также своедолжные обороты ее удивительного языка стали привычными, естественными. Бывает, я слышу их даже из уст редких визитеров, что время от времени появляются здесь, в сложенном из холодных камней пристанище, где мне суждено испустить последний вздох. А ведь то все люди грубые и невежественные, речь их скудна и примитивна. Однако слова, пусть и многочисленные, это еще не язык, и в мире остался лишь один человек, помнящий весь «шифр Готдуа». Когда я уйду в мир иной, некому будет прочесть мою историю, узнать все, чему оказался вольным и невольным свидетелем летописец, музыкант, воин, магистр учета и хранитель печати Дома Императора, наконец.

Так зачем же?..

Отчасти это сила привычки, укорененной десятилетиями устоявшейся практики. Но лишь отчасти. Если быть честным с самим собой, надо признать, что я пишу не для живых и мертвых… Я был и остаюсь верным приверженцем Демиургов, тех, прежних, давно забытых, чьи имена стерты из летописей. Я верю в человеческий разум и знаю, что для него преград не существует. Любое постижение сокрытого знания суть лишь вопрос усилий и следования Божьему промыслу, великой заповеди Пантократора. И я храню в сердце искру надежды, что когда-нибудь люди выйдут на свет из тьмы, которую мы разбудили, открыв ей путь в мир Ойкумены. Когда-нибудь смертные разгадают все тайны языка Хель и сумеют прочесть написанное мной, оживить воспоминания мертвеца. Слова мои обращены в будущее – тем, кто придет спустя десятилетия, быть может, века после того, как самый юный из ныне рожденных обратится в прах. Если, конечно, род людской продлит свой век так долго. Впрочем, сие уже забота, что далеко выходит за пределы моих возможностей, чаяний и надежд. Как говорила Витора Сирота, «беспокойся лишь о том, что в силах переменить, прочее же оставь Божьему Промыслу», а эта безумная тварь, при всех пороках, изъязвивших ее черное сердце, была умна.

Так читайте же повесть о Войне Гнева и Голода, немую для варваров дня сегодняшнего. Откройте страницы летописи, начертанной пером того, кто видел гибель Старого Мира и деятельно участвовал в оном сокрушительном бедствии, от первых искр грядущего пожара, до седого праха, оставшегося на пепелище разрушенных надежд…'

Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«От того, кто был, тем, кто будет. Послание для тех, кто сможет прочесть»

Справедливость для всех

Я напишу: «Завет мой – Справедливость!»

И враг прочтёт: «Пощады больше нет»

М. Волошин «Ангел мщенья»

Голод, сталь, уголь: к ак природные и социальные катаклизмы меняли цивилизации

(Презентационные материалы, часть I, вводная: «О причинах аграрного кризиса Третьей Империи в первой половине V века о. Б., влияние этих обстоятельств на товарооборот; предпосылки Войны Гнева»)

Стандартный взгляд на катастрофу, постигшую континент Гимель и приведшую к опустошительной Войне Гнева, общеизвестен и прост.

В 465-м году «о. Б.» («от Бедствия» – прим. ред.) пробудилась от миллионнолетнего сна так называемая «вулканическая цепь Суфр» на севере субконтинента Алеф. Исследование кернов льда, геохимический анализ, а также дендрогеоморфология вкупе с письменными источниками свидетельствуют о, по меньшей мере, семи крупных извержениях, которые шли последовательно в течение трех лет, создавая синергический эффект так называемого «мегаколоссального» выброса и грандиозного задымления атмосферы с необычно высоким содержанием диоксида серы (т. наз. «вулканический аэрозоль»).

Остаточные землетрясения и цунами высотой до 10 метров жители Гимель заметили сразу, однако миллионам тонн пепла, выброшенного в стратосферу, понадобилось около полугода, чтобы воздушные течения донесли его до «Трезубца». Климатическая модель показывает, что среднегодовая температура воздуха за два года снизилась на 2.5–3 градуса, водного бассейна вокруг Гимель на 3−3.5−4, при этом холодное течение, омывающее северную оконечность континента, «остыло» сразу на пять градусов, усугубив парадокс арктического моря в субэкваториальной области. Северный архипелаг, где ранее было просто «холодно», узнал, что такое полноценно замерзающее море на несколько часов пути. Фактически, в 467–478 гг. континент пережил малый ледниковый период, усугубленный чехардой со сломанными временами года.

Учитывая, что сельское хозяйство Третьей Империи в массе своей (особенно на территории «Золотого Пояса») прочно застряло на этапе трехполья, то в критический момент не оказалось «страховки» неурожаев зерновых культур альтернативными посадками. Падение среднегодовых температур и природные аномалии нанесли страшный удар по продовольственному обеспечению – за пять лет стоимость зерна выросла в десять раз, а если принять во внимание дефицит драгоценного содержания в монетах и повсеместную порчу денег, можно говорить о тридцатикратной наценке. Дальнейшее понятно и очевидно, как тезисы креационистов, пытающихся объяснить загадку пропущенных «эволюционных этажей» волей Господа. Кратное падение урожайности, голод, эпидемии, бунты и смуты, переросшие в «войну каждого против всех» и, как высшее выражение неодолимого Хаоса, приход Разрушителей, которые полезли с кувалдами в еле-еле работающий механизм и таки доломали его окончательно. По самым осторожным подсчетам только в 467–487 гг. население Империи сократилось на тридцать миллионов жителей, таким образом, людские потери составили минимум 60%.

Есть своего рода мрачно-поэтическая нота в том, что страшнейший удар по Империи нанесла бессмысленная, слепая стихия. Судьбу великой державы, раскинувшейся на просторах целого материка, и уникальной культуры, развившейся в полной изоляции от прочего мира, определила «пепловая флуктуация» на противоположном конце мира.

Таков общепринятый взгляд на причины Войны Гнева.

Можно ли счесть эту картину сколь-нибудь точной и объективной? Безусловно, нет. И основание тому вполне очевидно: к началу климатической катастрофы 467 года Третья Империя уже была тяжело больна, переживая затяжной кризис. Имя ему: избыток населения при слаборазвитом хозяйстве и дефиците земли.

В 300-х годах «о. Б.» типичное описание экономической жизни Империи звучит следующим образом:

«Земля всем изобильна и весьма плодородна, амбары ломились от зерна, здесь также была многочисленна живность, дома полны богатств. В городах пребывало множество людей, занятых работой, довольных и зажиточных. Не видел я ни одного мужчины и женщины, пусть даже старых, ни одного ребенка любого возраста, которые не заняты тем или другим способом торговлей и промыслом, и не помогали бы друг другу. Было очень любопытно ходить по улицам и заглядывать в лавки с мастерскими, видя, как все без исключения поглощены трудом. Люди на восемь сторон света знают толк в обработке шерсти, создании всевозможных вещей из дерева, железа, стекла, изготовлении оружия и прочих инструментов, а также владеют множеством иных ремесел, от коих проистекают богатство и процветание общества. Если же кто думает, что мастерство его не ценится должным образом, он безбоязненно пускается в странствие дабы найти лучшую долю, зная, что в наши благословенные Пантократором времена работа ищет человека, и ведающий ремесло не ляжет спать голодным»

(Гретийон Странник, «Путешествие с востока на запад и с севера на юг с наиподробнейшим рассказом о городах и прочих местах, о людях и занятиях, а равно удивительных событиях, коим свидетелем довелось мне быть»)

Но уже к началу пятого столетия «о. Б.» торможение экономического роста Империи становится все более очевидно, и тревога начинает овладевать умами сначала образованных людей, а далее распространяется все шире, опускаясь ступенька за ступенькой по социальной структуре. Общество осознает, что земля «угодная зерну» – «товар, который больше не продается», лучшие территории давно заняты, поделены и энергично эксплуатируются, а неплодородные участки требуют непропорционально значимых усилий для культивации, не оправдывая вложений снятым урожаем. «Переосвоение» земель, опустошенных загадочным «Бедствием», чья природа остается загадкой по сей день, не замирает окончательно, однако тормозится. Сложная комбинация географической изоляции, общественных разногласий, специфики экономического уклада, наконец, просто эволюции военного дела и комплекса броня/оружие приводят к тому, что фокус извлечения прибавочного продукта сосредотачивается не на освоении пустошей (которые определенно еще имеются на континенте), а на борьбе за уже оцивилизованную территорию, дающую стабильный выход сельскохозяйственной продукции. Наследственные споры вокруг земельных владений раскручивают новый виток сеньориальных междоусобиц, провоцируя следующий этап – уже не борьбу за преемство, а прямой захват. При, казалось бы, весомом авторитете и существенной роли центральной имперской власти «частные войны» становятся обыденностью менее чем за тридцать лет. Мы точно можем сказать, что Готдуа прилагали титанические усилия, дабы уничтожить практику вооруженного передела земель. И столь же точно скажем, что, хотя императоры добились значимого успеха, не допустив нового распада Империи по границам старых провинций, корень проблемы вырвать не удалось. Общество замерло в неустойчивом положении, когда с одной стороны нет по-настоящему больших конфликтов и войн, с другой же никто не может чувствовать себя в безопасности, рискуя в любой момент оказаться жертвой беззаконного произвола.

Подобная «война без войны» приводит к драматическим последствиям: сокращению товарооборота, порче урожаев, разорению жилищ, грабежам и насилию, то есть дезорганизует экономическую и общественную жизнь в масштабах уже королевств. Инвестиции ради прибыли, типичные для двух предшествующих столетий, уступают место производству оружия и строительству оборонительных сооружений, убыточному по своей природе.

Жестоко звучит, но в этот период Империи очень помогла бы настоящая пандемия, снявшая хотя бы отчасти нагрузку на земельные наделы, однако… не повезло. Население продолжает расти, число работников и, соответственно, голодных ртов стабильно увеличивается. Землевладельцы (то есть в первую очередь «люди чести») становятся перед выбором: сокращать размер платежей и оброка, облегчая положение арендаторов и крепостных, или стремиться выжимать привычную норму прибыли, требуя от работников добывать больше полезного продукта из все уменьшающихся наделов. Выбор очевиден.

Снижается покупательная способность даже высшего общества Империи, что бьет по «высокой» торговле. Аристократическая республика Алеинсэ, пользуясь этим, удачно возвращает себе фактическую монополию на дальние морские перевозки (что влечет, как сказали бы наши современники, «головокружение от успехов» и сомнительное решение стать из негоциантов завоевателями), но для иных участников процесса это еще один тяжелый удар по экономическому базису.

К началу правления Хайберта Несчастливого Империя, внешне пребывая на пике блестящего могущества, фактически приближается к хозяйственному коллапсу, отягощенному дефицитом драгоценных металлов. Происходит раскол, дробление «экономического тела» державы, идет быстрая и существенная примитивизация денежного оборота, кризис платежей и вынужденное упрощение расчетов, вплоть до возвращения к натуральному обмену в масштабах графств и гильдий.

Тон бытописаний решительно меняется, теперь современник и свидетель упадка пишет с явной горечью:

«Повсеместно людям приходится тратить больше, чем они в силах получить своим трудом или иными способами, пусть даже сомнительными, противными завету Господнему. Защищая свое, люди чести расходуют на оружие и воинов не менее трех монет против двух, полученных с доходов патримония, и повсюду берут в долг, обогащая немногих алчных заимодавцев. У купцов же из каждых десяти монет любого дохода ежегодно высчитывается, по крайней мере, шесть денег податей и поборов. Как можно при этом заниматься торговлей или ремеслом? Случись малейшая неудача, уменьшение прибылей, и в два года капитал (в ориг. 'cyfalaf» – «сумма денег») будет израсходован. Если кто-нибудь хочет остаться купцом, то должен на все так поднять цены, что покроет свои частные затраты с ущербом для общества. Но тем самым он приведет себя и покупателя к разорению. Деньги повсеместно портятся, суды и комиты продаются как непотребные девки, справедливость и правосудие стали дорогим товаром. Упадок, словно чумная длань, коснулся всего, так что пустеют скарбницы, и самый тяжкий труд более не в силах прокормить ни землепашца, ни ремесленника. Больше не спрашивают «как мне преумножить», но все беспокоятся «как не утратить»

(Клекен Ровийский, «О кропотливом умножении достояния»)

Картины достатка и развития сменяется описаниями вопиющей и повсеместной бедности общественных низов. Бедности, которую вынуждены заметить и признать даже апологеты имперской власти, ревнители сложившегося порядка.

«Они пьют одну только воду и горькое пиво, едят хлеб из гороха и прочие грубые, низкие продукты, что насыщают лишь на краткие часы и вредят здоровью. Бобы им в счастье, а вкус вина и мяса не радует, ибо давно забыт. Требуха, сало да головы животных, вот все, что бедняк видит на столе в дни праздников и поклонения Господу, в то время как богатые и сильные вкушают мясы разные ежедневно и в изобилии. Земледельцы не носят никакого шерстяного платья, прочного и теплого, не знают чулок на кожаной подошве и ботинок, иначе как сделанных из дерева и веревок. Наготу они прикрывают убогой курткой поверх нижней одежды из грубого полотна. Их штаны, сшитые из той же ткани, едва доходят до колен, где закрепляются подвязками, стопы же остаются голыми или оборачиваются кусками шкур… Бедный человек уплатит все подати, оброк и налог на соль, заплатит за аренду, оплатит шпоры и штаны Короля, и пояс Королевы, долю Императора, а также сотню иных поборов, но алчные негодяи в мантиях придумают новые, так что явятся сержанты и отнимут причитающееся, не будет у страдальца даже горшков и соломенных подстилок»

(«Хроники первых лет правления Господина и Повелителя Оттовио Доблестного, а также описание козней врагов его, престрашных помыслами и образами, данное с отвращением и отвержением»)

Здесь можно было бы сказать еще немало слов и привести множество чисел, но, думаю, суть ясна и без дополнительной детализации. К 460-м годам Третья Империя – не процветающая держава, чей взлет подсекла на пике могущества безжалостная стихия, а тяжело больной субъект, который очень быстро (по историческим меркам, разумеется) шел в безысходный тупик. Климатическая катастрофа и «холодные годы» ускорили процесс, однако не создали его. В пределах жизни еще двух-трех поколений Империя обречена была столкнуться с «Ловушкой Торома» в чистом, дистиллированном виде – неустранимый дефицит земли при избытке людей. Или, пользуясь современной терминологией, «генерировать ультимативный спор двух принципиальных ресурсов». А поскольку земля не размножается, очевидно, кто в таком столкновении был обречен на радикальное сокращение.

Поэтому, с высот чистого, научно обоснованного знания и теории объективности исторических процессов: неважно, удались бы императору Хайберту его реформы или нет, сумел бы Оттовио Доблестный укротить смуту или пал бы жертвой амбиций алчного дворянства. Даже стремительное вторжение в субстанцию общественной жизни Разрушителей не играло принципиальной роли. Третья Империя в ее сложившемся к пятому веку виде была обречена и неизбежно пережила бы долгий, очень тяжелый кризис. Или не пережила, о чем, собственно, мы сейчас и начнем говорить предметно, с числами и данными новейших исследований.

Но перед этим отвечу превентивно на вопрос, который наверняка уже возник у аудитории и который традиционно задают первым сразу после завершения лекции. Имелась ли какая-нибудь альтернатива? Скажу так: формально да, фактически – увы, нет.

Да, безусловно, возможности экспансивного и экстенсивного развития не были исчерпаны к началу великой смуты, это факт. Оставались слабо освоенными территории северо-запада, наиболее разоренные «Бедствием». Предпринимались многочисленные попытки обустройства пригорных территорий – как двумя столетиями ранее крестьяне уходили от рек, теперь земледельцы поднимались ввысь, невзирая на опасность набегов исконных жителей высокогорий. Нам достоверно известно, что в некоторых регионах уже вполне было освоено четырехполье, и Демиурги прилагали энергичные усилия по распространению новых методов хозяйствования. Наконец повышение качества хлебного резервирования и распределения запасов в голодающих провинциях (те самые реформы императора Хайберта, которые впоследствии с механической жестокостью воспроизводила на захваченных территориях Великая герцогиня Севера) – все это могло смягчить последствия хронических и масштабных неурожаев. Смягчить – но не устранить. Сама раздробленность социума, не способного еще к осознанию себя как единого целого (за пределами религиозной общности), и административная система высокого феодализма, развившая к пятому веку до высшей стадии – в принципе не позволяли управлять обществом и хозяйственными процессами настолько, чтобы должным образом регулировать потребление в масштабах королевств. А географическая изолированность, устойчивое представление о том, что в мире нет больше ни земли, ни людей (следовательно, и нет нужды искать оных), перекрывали все возможности экспансии, сброса демографического давления вовне. Поэтому я утверждаю, что технически, приложив какие-нибудь феноменальные усилия, можно было растянуть и оттянуть кризисные процессы еще на несколько десятилетий. Но… в конечном итоге это вело к тому, что условный паровой котел с закрученными вентилями нагрели бы еще на сколько-то градусов, сделав неизбежный взрыв лишь сильнее и разрушительнее.

А теперь к непосредственно теме лекции. Итак, для начала данные о средней урожайности в регионах…

Пролог

Праздник не задался.

Осенний холод не прокрадывался, как прежде, в жилище, цепляясь коготками за щели, а ломился в открытую, словно черт в преисподнюю, где, если верить скверным двоебожникам, царят вековечные мрак и лед. В огромном камине жгли дрова без меры, по всему залу расставили жаровни, полные углей, и все равно пирующие зябко грелись пледами, натягивали плащи, кутая шеи вязаными платками.

Вино, даже привозное, крепленое – горчило, не радуя ни живот, ни сердце. А пиво ни с того, ни с сего прокисло, обретя вкус мочи, а также обильные хлопья плесени. Еда, подаваемая согласно древнему порядку, на обжаренных кусках серого хлеба (который после трапезы надлежало давать нищим), оказывалась то сырой, то сожженной до черноты и хруста на зубах.

Музыканты, которых вызвали особым приглашением, не доехали. То ли заблудились, то ли не успели, а может, убоялись. Шут пел гнусно и шутил не смешно, так что вместо обрезков грошей в него кидали кости, притом с дивной меткостью, потому что на трезвую голову и руку, вино то не веселит… В иных обстоятельствах это было бы неплохо, потому что на мослах, кои прошли через господские рты, оставалось с избытком разного мяса, но… впрочем, о сыром и пережаренном сказано выше. Отчаявшись, массовик-затейник использовал крайнее средство, пустив газы и подпалив их свечой. Прием рискованный, однако, пользующийся неизменным успехом… не в этот раз. Барон озлобился вконец и приказал высечь скверного шутника, потому что гуляние у владетеля, это вам не кабацкое непотребство, здесь шутки черни малоуместны.

Скорбные неудачи осеннего дождливого вечера можно было перечислять и дальше, но, думается, читатель уже составил общую картину и представил уныние, овладевшее бароном, его верными спутниками, а также избранными дружинниками. Ауффарт цин Молнар развалился на дорогом, хотя и малость ушатанном кресле, перебросив ногу через подлокотник. Барон пил горькое вино, не чувствуя вкуса, заливая сине-зеленую жидкость в глотку, словно компот или перебродивший березовый сок. За окном вопил наказуемый шут, больше для порядка, потому что слугам, осуществляющим экзекуцию, было тоскливо, скучно, холодно и, соответственно, поручение никакого энтузиазма и трудового порыва не вызывало.

Барон вытянул руку с чашей, дорогой и памятной, из серебра с тонкой, изысканной чеканкой. Служанка поторопилась щедро плеснуть вина, и Ауффарт с грустью подумал, что, судя по всему, кабзец давней, кровью сердца выстраданной мечте…

Владения людей чести почти всегда имеют один корень, одну историю. Голой силой, обманом или же хитрым сочетанием того и другого кто-нибудь утверждает свое превосходство над прочими. Именуясь господином, надевает он ярмо тяжких обязательств на подобных себе, принуждая к труду и повинностям ради присваиваемой пользы и выгоды. А то, что собрано в некотором избытке, нуждается в защите, поскольку всегда найдется тот, кто может сказать: 'ты силен, однако я сильнее и потому ныне властен над тобой и твоим добром". И так личное могущество начинает обретать зримые черты, воплощение, что можно увидеть и оценить.

Деревянный частокол опоясывает холм с простой хижиной, однако у алчности нет завершения и черты, где следует провести границу, вечный страх потерять гнетет сердца владетелей. Поэтому дерево понемногу заменяется прочным камнем, хижина становится домом. Несколько поколений сменяют друг друга – миг в бесконечной ленте Времени, коему властен лишь Господь – и пытливый взор уже видит целую усадьбу, кладовые, всевозможные постройки. Сердцем же владения становится башня, воздетая к небу с дерзновением и великой изобретательностью зодчих. От башни расходятся каменные стены, от нее же, словно корни, растут казематы, рвы, донжоны и другие всевозможнейшие укрепления. Так возникает, ширится замок, со временем становящийся крепостью…

Родовое владение Молнаров до полноценного замка не доросло, притом нельзя сказать, что естественному процессу помешала некая объективная причина. Просто как-то не сложилось. Размах владений, домуса, и, соответственно, извлекаемый доход, позволял и оправдывал траты, нагнать работников в отработку повинностей тоже принципиальной проблемы не составляло. И все же не сходились воедино средства и насущная необходимость, все время оказывалось, что именно сейчас в наличии более важная потребность, а дружина вполне сильна, защищая от всяческих угроз. Таким образом, баронство ширилось и крепло, прирастая землей, а Молнары по-прежнему обитали в недозамке из, считай, полутора башен. «Полутора» из-за того, что вторая, заложенная почти столетие назад, так и застряла в росте наподобие увечного ребенка, поднявшись едва ли на высоту двух саженей, а затем ее достроили как особо надежный амбар, который сдавали ежегодно откупщикам под хранение собранных податей. Дед нынешнего барона считал это забавным: откупщики действовали по грамоте от семьи Монтейель, одной из Двадцати Семейств, и на ее гербе высилась Осадная Башня. «Башня» собирает и в башню же складывает, причем обе калечные, неполноценные – смешно же!

Нынешний Молнар, названный при рождении диковинно, «по-старине», Ауффартом, еще в отрочестве дал самому себе слово, что не детям, но хотя бы внукам передаст настоящий, хороший замок. Пусть даже сиротский «треугольник», но чтобы не стыдно было. А там, глядишь, мелкими шажочками к приставке «аусф» дойти получится… Сами рассудите, какой ты, к чертям свинячим, аусф, если живешь в простой башне, пусть она сама по себе велика и надежна как маленькая крепость? Не благородный ты господин, а сплошное недоразумение!

Хорошо, когда у достойного человека есть добрая, светлая мечта. Сие облагораживает, возвышает и наполняет жизнь смыслом. Однако Ауффарт за минувшие годы не сказать, чтобы преуспел в намерениях и, откровенно говоря, начал задумываться, уж не проклято ли уважаемое семейство?.. Думы со временем превращались в уверенность, особенно теперь, когда эпически, с невероятным позором, кончилась неудачей попытка ущемить гнусный свиногородишко. Помимо чистого убытка в виде показавшего дно сундучка с монетами, пострадала и репутация – сосед, готовый отдать за нестарого еще барона дочку, внезапно стал вилять, как рыба на слабой леске, брать отсрочку за отсрочкой, так что помолвка незаметно переехала на посленовогодье, а свадьба и того дальше, в туманное и неопределенное «когда-нибудь…».

Пиршественный зал, он же по совместительству большая комната для любых надобностей, кои могут возникнуть, был прост, по-настоящему велик в размере и обставлен с провинциальной роскошью. Поколения более-менее удачливых владетелей тащили в башню все, что, по их мнению, представляло какую-нибудь ценность. С течением времени что-то продавалось, обменивалось, дарилось, утрачивалось иными способами. Остальное – оружие, более-менее целая мебель, шпалеры, красивые занавеси – висело, стояло и лежало, символизируя. В окружении этого кавардака пило и жрало десятка полтора мужчин характерной наружности, из тех, что даже за пиршественным столом не убирают кинжал из-под руки, а также не снимают поддетый жилет из толстой кожи со вшитым кольчужным полотном. Женщин было всего ничего, и те служанки. Почтенная матушка Молнар не изволила почтить вульгарную гулянку присутствием и хворала в собственных покоях. Пиршество, находясь под гнетом описанных выше обстоятельств, а также страдая от нехватки культурного содержания, быстро вырождалось в скверную пьянку, из тех, что заканчиваются плохо, совсем плохо.

– Скоты, – пробормотал барон в такт невеселым думам. Его расслышали, однако никому в голову не пришло интересоваться, кого именно помянул недобрым словом господин. После фиаско с Фейханом господин частенько срывался на ком угодно и без предупреждения.

– Хлевные твари, – добавил Ауффарт, считая в уме приданое, которое растворялось, как ложка патоки в ковше воды.

Двенадцать полос пахотной земли, что дают в хороший год не меньше трехсот «крючных» мешков доброго зерна. Три мельницы, все по давним обычаям под хлебным оброком. «Земля под лугом», то есть полторы сотни возов сена. Кровать с пологом, семь пар больших простыней, накидки для купания, кружевные вуали, полторы дюжины рубашек из тонкого полотна…

– Скоты, – вновь прошипел барон с неподдельной свирепостью и всерьез задумался, ища утоление вспышке злобы, не повесить ли шута. Повесить хоть кого-нибудь!

Но тут к хозяину подбежал один из слуг, склонился над ухом, быстро зашептал с видом человека, удивленного донельзя и гордого от привилегии сообщить первым нечто крайне занимательное. Барон в лице не изменился, но кубок сжал так, что металл вроде бы чуть смялся.

– Веди, – кратко приказал Ауффарт, отбрасывая пустой сосуд, не заботясь о сохранении фамильной ценности. Служанка упала на колени, спеша подобрать кубок и скрыть от господской злобы.

Видя, что происходит какое-то разнообразие, пирующие один за другим отвлекались от вина и жратвы. Затихла песня, исполняемая с душой, но без рифмы и прочих атрибутов. Стало хорошо слышно, как воет предночной ветер в каминной трубе, и трещит под натиском огня сырое дерево. Баранья нога шкворчала, подгорая. Служанка уронила кувшин, разбила его и жалобно пискнула, ожидая наказания. Впрочем всем было не до нее. Храпел под лавкой упившийся до розовых свиней попик, одновременно и падкий, и слабый на хмель. Не ощутив важность момента, за окном, занавешенным плотным одеялом, немузыкально проорал слабопоротый шут:

Еще где же это видано,

Еще где же это слыхано,

Чтобы курочка бычка родила,

Поросеночек яичко снес⁈

Звук оплеухи прервал стихоплетную экзерцию. В самый раз, потому что не слишком затуманенные алкоголем уши теперь могли расслышать шуршание быстрых шагов по утоптанному сену, коим засыпан был башенный пол. Гостей полагалось как-то представить, однако пришли они без свиты, знамен и достодолжного провозглашения, к тому же под надзором башенных охранников, поэтому старший слуга, далекий от куртуазного этикета, отрапортовал просто:

– Эти. Ну, вот.

«Этими» оказались две персоны в длинных плащах с капюшонами, одинаково высокие, одна фигура широкая в плечах, как настоящий воин, другая потоньше, изящнее. Барон уже знал, кто явился в башню этим вечером, пройдя сквозь промозглый туман, не убоявшись призраков, что танцуют в последнюю ночь осени под мертвенным светом луны. И лихих людей, которые бывают опаснее любой нечисти. Ауффарт выпрямился, опустив руки на подлокотники, внешне расслабился, как положено господину собственного дома. Тому, кто волен распоряжаться жизнью и смертью всех зашедших погреться у очага.

Визитеры откинули капюшоны, синхронно, чуть ли не единым движением. Свита барона в массе своей не отличалась быстротой ума, поэтому для большинства явление образов незваных гостей стало неожиданностью. Вино еще не успело затмить разумы, во всяком случае, полностью, так что над столами раздавались недоуменные возгласы. Барон их, конечно же, не слушал, внимательно глядя на странную пару, которая либо совместно тронулась умом, либо… нет.