Текст книги "Справедливость для всех (СИ)"

Автор книги: Игорь Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 34 страниц)

Вражеский сигнальщик поднял рог, чтобы подать некую команду. Короткий шипящий свист ударил по ушам, музыкант осел, судорожно хватаясь за стрелу, которая глубоко вонзилась над ключицей.

На церковной башне Гамилла быстро завертела рукоять кранекина, реечный механизм стрекотал, взводя струну дорогого, первоклассного арбалета со стальной дугой в виде коромысла. Несколькими ступенями ниже, на винтовой лестнице, Гаваль крепче, обеими руками, взялся за щит. Драуг и Пульрх встали позади, взяли наизготовку альшписы, чтобы колоть из-за прикрытия. Колине после того как взломали дверь и оказалось, что башня свободна, пожелал всем удачи, успехов и долгой жизни. А затем устремился в город, убивать каждого «свиновода», кому придет в голову нездоровое намерение оказаться на улице с оружием в руках.

Гамилла застрелила второго «цыпленка». Задумка была в том, чтобы выцеливать командиров и сигнальщиков, однако во тьме противники казались на один облик. Кроме того, у «хороших» дела пошли явно плохо, и «госпожа», не мудрствуя, начала в предельном темпе кидать стрелы «по площади», здраво рассудив, что здесь в кого ни попади – все польза.

По каменным ступенькам затопотали ноги – кто-то из местных понял, что стрелок лупит по горской колонне из идеальной позиции на высоте. Гаваль стиснул зубы, повернул голову так, чтобы видеть лестницу единственным глазом. За спиной молился Драуг – однообразно, зато искренне. Пульрх, как обычно, собирался мало говорить и много делать.

Противники встали насмерть, сцепились в кровавой сумятице, воя и рыча, как обезумевшие животные. Скользили, падали, поднимались, чтобы схватываться вновь и вновь. Горцы потеряли половину состава, однако ни один не отступил ни на полшага. А задние шеренги «сводной команды» уже с трудом держали подобие строя, отъявленно паникуя. То был специфический эффект, слабо отраженный в умных книгах, но хорошо знакомый опытным командирам. Глубокий строй – отличная штука, чем глубже, тем устойчивее. Вроде бы… И это правда – если у тебя сплошь воины, жесткие, как солонина из рациона моряков. Если же состав попроще, тут начинаются проблемы. Человек в схватке сам по себе не участвует, но слышит ее, ощущает, частично видит. Даже обоняет – неповторимую, невообразимую смесь запахов пота, железа, крови, мочи, дерьма и страха. И если дух воина имеет хоть ничтожную брешь, куда может проникнуть капля неуверенности – не сомневайтесь, она проникнет и разъест броню дисциплины за считанные минуты. Не раз и не два задние линии пешего строя бежали в панике на пороге выигранных битв. Люди просто не выдерживали ужаса ожидания. Поэтому, хотя нападавших было побольше и потеряли они куда меньше – неверные весы фортуны вновь задрожали в очень шатком равновесии.

Суи поднялся-таки, гаркнул на одного из своих:

– Бейся, падла! Умирай, где стоишь!

Раньян и Тангах врезались во фланг «цыплят» молча, быстро и свирепо. Оба воина были мастерами таких вот стремительных, жестоких атак, где в расчет идет главным образом скорость и эффект неожиданности. Унак молотил дубиной из дерева, которое могло по твердости спорить с иным камнем. «Весло», даже если не пробивало защиту, ломало скрытые за ней кости. Примерно такой же эффект давал тяжелый одноручный меч бретера. Могучая двойка ворвалась во вражеский строй и прорезала его до середины, как нож веревку, за считанные мгновения. А вслед за ними шагнула Витора – увязавшаяся девчонка, про которую бойцы забыли. Зашипели серные «чиркалы», бывшая служанка, пренебрегая какой-либо осторожностью, принялась зажигать и швырять огненные снаряды направо и налево. Жидкий огонь взметнулся к небу, облизывая сукно, кожу на платье и защите «цыплят». Раздались вопли «Rydyn ni ar dân!», «Byddwch yn wyliadwrus!!»

Первый же из горцев, что замахнулся на безумную пиромантку, получил арбалетную стрелу в шею и зафонтанировал алым, крутясь в агонии, будто волчок. Гамилла, матерясь как настоящая простолюдинка, базарная баба, завертела кранекин, молясь, чтобы девку не прибили раньше.

– Ох, твою ж мать! – воскликнул Раньян и замахал оружием еще быстрее, стараясь уйти от пламени, которое кусало за пятки. Тангах тоже возопил что-то на своем языке и заработал веслом как байдарочник, выгребающий против течения, в предельном темпе.

Кадфаль не был великим командиром, но поучаствовал во многих битвах и людей убил тоже с избытком. Получилось так, что искупитель первым ощутил момент нового перелома, когда вражеский строй заколебался, чуть дрогнул. Кадфаль в очередной раз ударил скользкой от крови алебардой, и проревел совершенно нечеловеческим голосом:

– На «три»! Мы! Вас!…!!!

И колонна, похожая на истаявшую сосульку, побитая, израненная, истекающая кровью и растущим отчаянием, совершила невероятное – она шагнула вперед, повинуясь ритму, который все намертво заучили во время привалов. Два обычных шага, третий изо всех сил, будто удар молотка.

– Мы! Вас!! Мы! Вас!!!

И шаг под утробный вой самой безудержной брани.

И еще раз.

Покойный «Федя Ртутный», как называл певца ленин Дед, наверняка очень удивился бы, узнав, что под его великий хит где-то за бесконечной преградой пространства/времени развернется адская рукопашная.

А потом случилось то, чего быть не могло – убиваемые в «голове» колонны, расстреливаемые с башни, атакованные с фланга сталью и огнем, непобедимые «цыплята»… дрогнули. Они не побежали, о, нет, ни в коем случае. Но «банда», опять словив бешеный кураж, ступая вперед в едином ритме, начала перемалывать расстроенные вражеские шеренги одну за другой, как промышленный шредер. Дружинники барона и наемники Суи шагали теперь не по лужам крови, а по мертвецам.

Ни один воин под бело-красным знаменем не отступил. И ни один не остался в живых.

У города еще был шанс, причем довольно хороший. Несколько поджигателей, несколько убийц, мечущихся по улицам – это неприятно, однако терпимо. Но здесь против Фейхана сыграла последняя карта, о которой штурмующие не думали, на которую не рассчитывали, но по воле высших сил она все же легла на стол.

Бандиты и чернь, в том числе жители брошенных, обреченных на разорение пригородов. А еще немного – старые цеховые обиды.

Когда начались хаос и неразбериха, из тьмы подвалов, сараев, притонов, из нищего убожества ночлежек и лачуг – полезли те, кто не питал ни малейшего пиетета перед городскими вольностями, «древностью и славностью», а также прочими высокими материями. Те, кто хотел нажиться на грабеже, разбое и мародерстве. Те, кто намеревался добыть кусок хлеба для себя и голодной семьи. Те, кто хотел свести меж собой счеты разного калибра и давности.

События покатились, как снежный ком, обваливая только-только формирующуюся оборону Фейхана. На опасных улицах нельзя было организовать тушение пожаров. Больше огня – больше страха, ополчение начинает потихоньку бежать с постов, чтобы спасать имущество и родных. Еще больше хаоса, и тихий драп становится повальным дезертирством. Разбегающиеся свидетели боя у площади разносят панические слухи о невероятном войске, о сотнях, нет, уже тысячах иноземных воинов, которые извергают пламя из дьявольских пастей. «Стоим как один за наш город» превращается в «каждый за себя и свой дом»

И более-менее слаженный механизм, выстроенный Больфом за годы, рассыпался в половину часа.

– А так должно быть? – нетвердым голосом спросил главный советник, Модис Рузель. – Они ведь, наверное, должны вперед идти? Эти храбрые наемники.

– Наверное, – столь же неуверенно вымолвил судейский. – Должны…

Советники переглянулись, чувствуя, как холодеют ноги и души.

– Это хитрый план, – заявил Модис, пытаясь говорить сурово и твердо. – Они заманивают тех, других!

– Да, конечно, – поспешил согласиться Бост. Слишком уж торопливо.

Оба они с немым вопросом обернулись, желая получить разъяснения от гостя. За спинами городских советников лишь чернела открытая настежь дверь. Клодмир Папон исчез.

Кадфаль сошелся с вражеским командиром. Тот был хорошо снаряжен и отмахивался бодро. Искупитель попробовал достать его алебардой, сломалту, наконец, и рассвирепел – холодно, расчетливо.

– Раз на раз? – предложил горский командир почти спокойно и почти не задохнувшись.

Цигль уже видел: бой проигран вчистую, на фарт не рассчитывал, бежать стыдился. На сей раз Двое бросили монету неудачно, что ж, такое бывает. Остается лишь уйти красиво, памятно, чтобы сказ о том рано или поздно достиг родных мест и прославил Ференцев. Прославил и обеспечил трем сыновьям хороший найм в достойный полк.

– А чего бы и нет, – согласился Кадфаль.

Цигль кивнул, опершись на меч и вытирая пот с лица. Горец больше не оглядывался – уговор есть уговор, и удар в спину теперь станет бесчестьем для «плоских».

– В стороны! – воззвал искупитель, осматриваясь в поисках более привычного и подходящего оружия. Пантократор услышал чаяния верного слуги, послав на окровавленную мостовую чей-то шестопер, довольно близкий по размерам и длине к палаческой дубине искупителя.

– Не мешать! – на всякий случай приказал Кадфаль, взвешивая на руках обретенный инструмент.

Баланс иной, но в целом – то, что надо. И тело более-менее слушалось. Былого проворства нет, конечно, растратилось после деревенской баталии, но, как говорил покойный Буазо: Господь на моей стороне, Он моя броня и мой клинок, а значит, я защищен лучше всех, и враги мои падут, словно желтые колосья под серпом.

– Ну что, начнем? – спросил Кадфаль, становясь напротив горца. Тот кивнул, сверкая злобными глазами из-под козырька полированного шлема.

Хороший шлем, себе заберу, решил искупитель. Жизнь в свите Артиго пошла такая, что скоро придется «белым» доспехом озаботиться, не то, что шлемом. Бодро эти ребята, однако, скачут по жизни. Начали с маминой юбки да бегства через столичные катакомбы, вот и до штурма городов доросли. И, похоже, на том не остановятся…

Поединщики сделали несколько пробных выпадов, обозначили удары, взаимно поняли, что с наскока оппонента не взять. Горец был моложе и лучше защищен, меч длиннее, но «цыпленку» жестко досталось, движения стали медленнее, в голове шумело. Кадфаль был старше и тяжелее, едва зажившие раны и переломы также скорости не добавляли. Шестопер крутился не так ловко, да и стеганка – не латы. В общем – безрадостно.

Цигль ударил просто, безыскусно, сверху вниз, целясь в голову. Расчет понятен – маневром широченный верзила из-под клинка не уйдет, дубиной не парирует. Меч, скорее всего, шлем не разрубит, но если врезать сильно, быстро и правильно, «от пятки» – все равно хорошо получится. Мозги в черепе можно размешать и не раскалывая сосуд. Если бы горец лучше знал, кто такие «искупители», наверное, он действовал бы малость осторожнее. Но Ференц был настоящим сыном Двоих, так что дикие верования «плоских» его не интересовали, и в легенды о великих злодеях, которые сняли доспехи, надев халаты церковников, Цигль не верил.

Кадфаль перехватил шестопер, как палку – одной рукой за самый конец рукояти, другой у основания боевой части. Принял удар жестко, встречным движением – очень рискованно, рукоять вполне могла сломаться. Но хорошо высушенный, обожженный ясень, дополнительно укрепленный железными «усами», треснул и выдержал. Не меняя хват, искупитель ткнул противника в грудь, словно копьем, кирасу не пробил, но Цигль пошатнулся, задыхаясь, опустив клинок. Кадфаль же бросил шестопер и чуть присел, ухватив горца за стальные бока. В это мгновение искупитель очень походил на вольного борца. Выдохнув нечто крайне бранное, в переводе звучавшее бы примерно «язычнег, твою шлюху мать!» он изо всех сил распрямился, швырнув себя вверх, а врага еще выше. И уронил от души на брусчатку, окончательно вышибая дух.

Будь у Цигля хоть пара мгновений, он, быть может, сумел что-нибудь как-нибудь сделать. Но Кадфаль, издав рычащий вопль «Сдохни, овцееб!!!», обрушился сверху, как горилла, нанося удар сразу двумя руками прямо в лицо. Одну кисть он повредил, сломав пару мелких косточек о шлем, но и оставшегося хватило. Для верности Кадфаль проломил беспамятному врагу голову подобранным шестопером и помочился на упавшее бело-красное знамя. Делать это одной рукой было неудобно, но искупитель очень старался, надеясь, что Пантократор видит всю глубину презрения верного слуги к поганым языческим символам.

Судьба вынесла Метце на Бьярна. Городской рыцарь возглавлял небольшой отряд из десятка перепуганных, но в общем готовых сражаться цеховиков. Искупитель шагнул им навстречу, держа меч обманчиво легко и безобидно – на плече. Совсем как в тот день и час, когда зарубил неожиданным ударом поддельного старшОго на поддельной заставе. Больфа он, впрочем, не обманул. Городской защитник оскалился в злой гримасе и присел, взяв клинок наизготовку.

Бьярн в один короткий взгляд оценил диспозицию. Противник сильный – не молод, но крепок, правильно стоит, правильно держит меч. Опытен. За ним городские рожи, сами по себе – овцы, но в толпе способны на многое. Действовать надо быстро, прям совсем-совсем быстро.

Искупитель шагнул вперед, улыбнувшись из-под широкополого шлема, уже изрядно помятого несколькими ударами. Больф вздрогнул и не отступил.

– В жопу трахаться будем? – спросил Бьярн, громко и четко.

Городской рыцарь на мгновение замер, машинально разинув рот, осмысливая несообразную ремарку. В ту же секунду Бьярн кинулся вперед, замахиваясь одной рукой. Метце хоть и растерялся, но среагировать успел, встретив нападающего ответным ударом. Искупитель, не уворачиваясь, принял вражеский клинок на левое предплечье, которое было прикрыто усиленным наручем с «варежкой». Не щит, конечно, но и не рядовая перчатка. С глухим звоном лезвие надрубило пластину, как зубило в крепкой ладони кузнеца. Руку Бьярн сохранил, но локтевая кость треснула винтом. Было очень больно, и кто-нибудь иной после такого закончился бы как боевая единица (а затем и умер). Но Бьярн с болью просыпался и с ней же отходил ко сну. Боль с давних пор была его верным товарищем и спутником, она ласкала и кусала дряхлеющие суставы, а также почки, сдающие от холодных ночевок, десятки шрамов, как внешних, так и сокрытых в плоти, кое-как сшитой грубыми нитками. Великан до хруста сжал оставшиеся зубы и перетерпел, а его меч, удерживаемый одной рукой, завершил свой путь.

Удар вышел не идеальным и даже не хорошим, Больф получил в голову не лезвием, а плоскостью, но этого хватило. Контуженый рыцарь упал на колени, Бьярн тут же, не давая противнику опомниться, пнул его в грудь, сломав ребра даже через стеганку с кольчужной нашивкой (доспех Метце надеть так и не сподобился, торопясь организовать оборону). Повалил и для гарантии попрыгал сверху, чтобы вредный городской чудила больше и не думал вставать.

Совершив эти деяния, Бьярн повернулся к цеховым и, с трудом шевеля окровавленными губами, уже не спросил, а сообщил с улыбкой жизнерадостного безумца:

– Я же говорил, непременно будем трахаться в жопу!

И шагнул им навстречу, вновь поднимая оружие.

Они встретились у ратгауза – Елена, Раньян и Артиго. Окровавленные, грязные, страшные, как черти, многократно перевыполнившие адский план по сожжению грешников. Лекарка не убила и не ранила ни одного человека, хотя и помогла тоже немногим. Когда солдат попадает под хороший удар тяжелой алебарды, вульжа или фошарда, целителю остается мало работы. А горцы били отменно. Но в данном случае ценилась не арифметика выживания, а отношение. И хоть Артиго еще этого не знал, уже начала рождаться репутация «доброго кавалера», который, разумеется, никогда не сочтет ровней себе какого-то безвестного бойца, но и совсем уж скотиной его не считает, заботясь о честном солдате, как мало кто из благородных нанимателей.

Фейхан разгорался – не так, чтобы изойти сажей дотла, все-таки для этого в Свинограде было слишком уж много камня. Однако часть домов и отдельные улицы обещали выгореть капитально. По всему Фейхану шла яростная поножовщина, которая гасила в зародыше любые попытки сохранивших рассудок горожан как-то самоорганизоваться и устроить сопротивление или хотя бы начать тушить костры. Наемники вкупе с дружиной барона как волки носились по улицам, сея хаос и смерть. Поначалу, исполняя строгий приказ, они убивали на месте всякого, кто хоть в малости походил на воина с оружием. И делали это с большим старанием, подгоняемые страхом, пониманием, что силы по-прежнему не равны, и лишь вселив абсолютный ужас в сердца горожан, нападающие сами останутся живы. Но крайне быстро, упившись кровавой яростью до потери человеческого облика, солдаты начали тотальный погром, до краев напитанный бессмысленной жестокостью.

Крики множества людей – мужчин, женщин, детей, старых и младых, раненых, обожженных, убиваемых, горящих в беспощадном пламени – возносились к темному небу, сливаясь в глухой, замогильный стон. Будто сам Дре-Фейхан обрел на время голос и стенал, жалуясь на безмерные горе и боль.

– Господь – строгий зритель, – прошептала Елена, глядя на виселицу о трех ступенях. И на тело, размеренно качающееся от потоков горячего воздуха.

«Прости, Чернхау, не судьба мне выполнить твою просьбу. Не судьба…»

Как обычно, в минуты значимых событий, неподалеку дурным голосом заорал Дьедонне:

– A я буду смотреть,

Как пламя тебя ест!

Гори моя любовь,

Меня греет твоя смерть!

Из церковной башни выбрел, пошатываясь, Гаваль. Отбросил щит, изрядно побитый, едва удерживаемый крепежом от рассыпания. Одноглазый тяжело сел на первую ступеньку виселицы, посидел немного, озираясь потерянным и пустым взглядом.

– Да, – сказал Артиго, по-прежнему не выпуская из рук собственный прапор. Знамя уже не было столь белым, но висело бодро. Кадфаль верно исполнял роль телохранителя юного герцога. С башни глядели вниз Гамилла и остальные. переведя дух, арбалетчица вновь сплюнула розовую пену и продолжила отстрел горожан. Каждая стрела находила цель.

– Что? – не поняла Елена.

– Пантократор строгий зритель. И каждому надлежит сыграть роль как можно лучше.

Судя по закопченным лицам с разводами крови и сажи, никто помимо Елены суть этого диалога не понял. Но все дружно сделали вид, что прониклись величием глубокой мысли.

– Думаю, это победа, – вымолвил Раньян, подходя вплотную к Артиго.

Вместе они – мальчик, женщина и мужчина – образовали треугольник, и никто не решился нарушить гармонию этой фигуры. Его светлость изволил говорить с ближайшими советниками, а подобное занятие стороннего вмешательства не терпит.

– Думаю, да, – согласился Артиго. Посмотрев на него, Елена отчетливо поняла, что похоже совместными «обнимашками» тут не ограничится. Но потом, когда придут главные силы, город падет окончательно, и можно будет запереться от всех любопытных глаз. Тогда придет время психотерапии, любительских попыток хоть немного сгладить новый ущерб и так больной психике.

Потом…

Елена сначала развернулась, выхватывая кинжал, затем уже сообразила, что вызвало такую реакцию. Рядом расслабился бретер, также поднявший меч. Один лишь Артиго стиснул челюсти, напряженный, как струна. У основания ратгауза проползла, стеная, чья-то убогая тень, совершенно бесполезная и безобидная. При более внимательном рассмотрении тень оказалась служкой церкви, тем самым, который раскрашивал стены разными веселыми и жизнерадостными картинками. Парню досталось, однако умеренно – если сравнивать с бедствиями, накрывшими Фейхан. Всего-то порезали голову и что-то сломали. Крови много, но зарастет довольно быстро. С душой, надо полагать, все обернется куда сложнее и тяжелее.

Елена отвернулась и почти сразу же забыла о юном художнике.

– Надо идти, – без энтузиазма, но с решимостью профессионала сказал Раньян. – Надо сеять страх и ужас. Брать в плен городских советников. Убивать и поджигать дальше. Все, что сейчас в наших руках, легко утечет сквозь пальцы с восходом солнца.

Бретер не стал продолжать, но и так было ясно, что имеется в виду. Подмога, даже с учетом стремительного марша, придет в лучшем случае к полудню. Скорее к закату. Впереди долгие часы, которые жители Фейхана должны провести в липком ужасе и панике, отшибающей рассудок.

– Да, – согласилась Елена. – Страх сам себя не посеет.

И они отправились сеять ужас и разрушение, ломать и жечь, провожаемые полуживотным стоном и воем раненого живописца.

Когда горизонт показал тоненькую, исчезающе слабую полоску грядущего восхода, Бьярн вышел на площадь. Великан был страшен, забрызган кровью и вообще походил на самого настоящего упыря, восставшего из могилы. Левая рука висела плетью. Длинный старый меч выщербился от железа и костей настолько, что в верхней трети клинка походил на мелкозубчатую пилу. Казалось чудом, что сталь выдержала, не переломившись. Окажись именно здесь и сейчас какой-нибудь точильщик, он крепко задумался бы над тем, удастся ли качественно выправить лезвия, не проще ли заменить оружие, поместив стального ветерана на посеребренные гвоздики – украшать стену фамильных покоев. Или, на худой конец, положить в какой-нибудь арсенал, чтобы вселять почтительное уважение в сердца визитеров – дескать, вот как следует жить и сражаться.

Доспехи на искупителе были посечены в хлам, нагрудник помимо алых брызг испачкан еще и засохшей рвотой – от контузии великан периодически блевал, не отрываясь от процесса войны. Кольчуга висела драной ветошью, стеганая поддевка торчала неряшливыми лоскутами. У рыцаря треснуло несколько ребер, он хромал еще сильнее обычного, верхнюю губу надрезал скользящий удар, который заодно лишил бойца половины усов. Бьярн и в типичном состоянии мог послужить иллюстрацией к вопросу «а его вообще можно убить?», теперь же – вдвойне.

И все же старый изувер был счастлив. Кривая, дикая ухмылка половины рта перекосила и так скособоченное лицо. Единственный глаз пылал злым весельем и жаждой убийства.

Бьярн вышел на середину площади, пнул мимоходом тележку со старой жесткой капустой, шагнул дальше, давя жухлые кочаны, как отсеченные головы. Оглянулся на все стороны света – по многолетней привычке, памятуя – стрелы и удары в спину, бывает, настигают даже счастливых и довольных жизнью людей. Убедившись, что никто не собирается ткнуть сзади кинжалом или чем-то еще, Бьярн задрал голову к небу и поднял целую руку, перехватив меч за основание клинка, будто христианский крест.

Искупитель (в котором сейчас не было ничего, совершенно ничего от какого-либо искупления и покаяния) закрыл глаза, вслушиваясь в какофонию дичайшего шума, который накрыл гибнущий город. После гигант широко раздул ноздри, втянул дымный воздух, насыщенный запахом крови и гари, как пересоленная и переперченная похлебка. И, в конце концов, улыбаясь, Бьярн прошептал, тихо-тихо, лишь для одного-единственного слушателя:

– Отец Небесный, благодарю Тебя. Добрый Господь, как же хорошо… как дивно, как удивительно хорошо…

* * *

На юге великого города Āltepētl Maltiliztli, неподалеку от Ācalquīx Carzio Hueyi, раскинулся Музей Искусств. Строго говоря, это скорее комплекс построек, занимающий несколько квадратных километров, потому что, как писали мудрецы давних времен: мир бесконечно огромен, и дел в нем свершается много. Культуре Третьей Империи «Континента призраков» отведено самостоятельное здание, в котором объединились модерн и узнаваемые элементы архитектурного стиля эпохи заката династии Готдуа.

Здесь всегда людно и всегда много подростков, потому что оружейная коллекция Музея, без преувеличения, богатейшая в мире. Тут собраны поистине уникальные предметы, включая доспех Черной Королевы, в котором она, по легендам, защищала Большую дамбу от абордажных команд Алеинсэ.

Увы, живопись пользуется куда меньшим успехом и популярностью. К тому же Война Гнева сурово обходилась с непрочным холстом и красками, а то, что не погубили злые руки, слизывало шипастым языком Время. В картинных собраниях обычно мало посетителей, а те, чьи шаги отзываются эхом в обширных залах, за редкими исключениями представляют студентов или туристов на плановой экскурсии.

В дальнем углу третьего зала висит один из непопулярных, малоизвестных экспонатов. Это удивительно само по себе, если учесть великолепную, почти уникальную сохранность полотна. Разумеется, краски выцвели от времени, потеряли изначальную яркость, однако, странное дело, это пошло картине на пользу. Так свечи, хоть уступают электричеству, позволяют увидеть многое не в истинном, но в другом, более романтическом свете. Однако факт – «Три черных всадника» редко попадают на страницы печатных изданий, им не посвящаются длинные монографии, здесь не толпятся критики. Даже вандалы – подлинный бич просвещенного времени! – со своими бредовыми концепциями «искусство умерло!» не лелеют планы, как бы им уничтожить драгоценный артефакт.

Подлинная картина Бассенге (достоверно последняя, созданная несчастливым и безумным творцом) очень безыскусна композиционно, являя нам прямо-таки эталонный образец простой до примитивности двухточечной перспективы.

Фоном служит пылающий город, точнее улица, и горящие дома по обе стороны от нее. Желтые языки кусают серый закопченный камень, яростно бросаются на доски, играючи швыряют по ветру ослепительно яркие угольки. Сажа повисла темными струйками, слишком легкая, чтобы сразу пасть на мостовую, слишком тяжелая, чтобы взлететь к черному небу. Искусство Бассенге оживляет злое пламя, временами кажется, что зритель смотрит не на плоский холст, а в оконную раму, созерцая истинные события, кои произошли века назад. Но, как было сказано, дорога, камень, дерево, пламя – все это лишь фон. Рама для центра композиции, в которой, как легко понять из названия полотна, неспешно едут навстречу зрителю три всадника.

Вернее сказать – три фигуры, потому что силуэты нарочито темны и лишены каких-либо атрибутирующих признаков. По относительным размерам и формам следует предположить, что всадники – мужчина, женщина и ребенок (быть может, субтильный подросток). И… собственно, на этом все. Три черных всадника на черных же конях. Ни единого проблеска, лишь три пары глаз мерцают отраженным светом. Увы, текстовое описание даже в малой степени не в силах передать впечатление, производимое, как говорится, «itztlacachiliztli in ichtaca», то есть собственными глазами. Слова, фотографии, копии, даже самые точные, совершенные копии – все это лишь бледные тени оригинала.

Бассенге сумел сделать то, чего не удавалось живописцам до него и получалось у единиц – после. Он использовал несколько сотен оттенков черной краски, создав Объем и Сущность в монохроме. Поэтому Всадники не кажутся плоскими, одномерными, отнюдь – они по-настоящему живые, полны Содержания и Действия.

И та же вдохновленная рука, что дала истинное бытие черноте, наполнила зловещей, потусторонней жизнью глаза Всадников. Это не просто игра света, нет. Если вглядеться, возникает откровенно, скажу я вам, неприятное ощущение – словно мы видим отражения самих душ Всадников.

Три средоточия Тьмы. И лишь глаза светятся красно-желтым, словно рубиново-янтарные капли. Шесть маленьких зеркал отразили пламя пожарищ и алую свежепролитую кровь. Не просто отразили, но вобрали в себя, показав частицу природной сущности безымянных фигур.

Но все это может увидеть – и осознать! – лишь внимательный, крайне взыскательный и опытный взгляд. Обычный же посетитель замечает три безыскусных черных силуэта на огненном фоне и спешит мимо, чтобы увидеть портретные галереи, а также «по-настоящему» знаменитые, великие полотна с громкими названиями, за которыми сокрыты общеизвестные события. «Граф Весмон охотится на тыдру, крайне невежливую», «Молотобойцы в мастерской платнера», «Огненновласая дама с мечом», «Черепа в крипте благородного семейства», «Свадьба дочери Герцога аусф Фийамона», «Три девочки у фонтана» и другие.

А еще полезно знать, что Бассенге всегда рисовал натуру, только натуру. Мастер полагал кощунством сохранять кистью нечто абстрактное, выдуманное, не существующее и не действующее по воле Создателя. В своих работах безумный художник зачастую вольно обходился с оригиналом, первоисточником, толкуя события и персоны, скажем так, очень широким взглядом творца. Тем не менее, все картины его авторства изображают действительно происшедшее и достоверно существовавших «акторов». Все… за исключением «Всадников».

Бассенге создавал их уже на пороге могилы, снедаемый недугом, который погубил и разум, и тело гения. Художник рисовал по памяти, однако ни разу не упомянул ни персон, ни происшествия. Лишь единожды обмолвился (если верить старинным хроникам, а они, в свою очередь, сами по себе весьма недостоверный источник сведений), что «Всадники» суть его величайшее творение, «кровь измученной памятью души, пролитая на холст».

Так что же это? Сублимация мировосприятия больного и сумасшедшего Творца, которому выпало несчастье жить и творить в поистине страшную эпоху конца времен? Или отражение некоего действительно имевшего места события? Аллегория стихии Разрушения? Или же, в самом деле, где-то, когда-то проехали через сожженный город три человека, которых Бассенге запомнил как фигуры инфернальные, лишенные черт обычных смертных?

Этого мы не знаем. И не узнаем никогда. Нам оставлена лишь возможность созерцать картину, лишенную предыстории. Как столетия назад, три черных всадника-демона безмолвно взирают на нас осколками дьявольских зеркал вместо глаз, и огненная Смерть отражается в них…

* * *

Эффект слабой морали тех, кто не участвует в бою, не выдуман, а взят из:

«Исследование боя в древние и новейшие времена» (1911, 3-е издание извлечений, сделанных А. К. Пузыревским из труда Ардана дю Пика).

Спасибо Александру Любимову из «КЦПН» за эту наиполезнейшую книгу.

Глава 24

Дары одного дня

– Присаживайтесь, – Елена указала Шабриеру на стул.

Священник плохо выглядел. Усталость, смятение, горе, да в конце концов обычный человеческий страх оставили на служителе Церкви явные следы. Тем не менее, кентарх постарался изобразить высокомерную гордость, презрение к еретичке и разрушительнице.

– Сидеть! – голос Хель полоснул, как бритва, заточенная мастером из столицы. Женщина чуть понизила тон и добавила. – Не вынуждайте меня к решительным действиям. Вам не понравится.

Кентарх посмотрел в серые глаза спутницы Артиго… и подчинился.

Кабинет был тот же, в котором шла речь о продаже милости Божьей. Кажется, разговор состоялся недавно… и в то же время, будто минули годы, полные удивительных, страшных событий. Шабриер молча смотрел на ту, что пожелала говорить с ним вторично, и с трудом узнавал собеседницу. То был иной человек – не по внешности, но в духовном содержании.