Текст книги "Справедливость для всех (СИ)"

Автор книги: Игорь Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 34 страниц)

Елена хотела пожелать удачи, сказать доброе слово, но, в конце концов, просто обняла бывшую служанку, как бретера. Девушка с расплющенными ушами засияла, будто начищенный мерк из неиспорченного золота, настолько счастливой хозяйка не видела ее никогда. Обниматься с Ларой-и-Марой, а также прочими «огнеметчиками» не хотелось, но это было бы весьма агитационно, и лекарка повторила процедуру, стараясь найти доброе слово для каждого и каждой. Пока длились трогательные «обнимашки», Витора куда-то исчезла вместе с торбой и, честно говоря, Елена того не заметила. Она пошла к группе домишек, где под покровом ночи собиралась штурмовая колонна.

Городская колокольня отзвонила полночь – начался тот самый неучтенный, «злой» час. Туман поднялся выше человеческого роста и колыхался мутным белесым студнем. Приходилось внимательно смотреть под ноги – видимость ограничивалась буквально расстоянием вытянутой руки. Звуки также вязли, умирая, как мошки в паутине. Идеально для тайной подготовки опасных людей к серьезным делам.

В колонне должны были идти сорок пять человек – девять рядов по пять. Первый ряд составили лучшие бойцы, а также те, кто должен был вдохновлять и увлекать личным примером: Бьярн, Дьедонне, Ауффарт, Суи, Фэйри. Старый рыцарь занял левофланговую позицию – традиционно самую опасную и почетную. На него же и надели лучшую броню. Рядом с искупителем занял место буйный Кост, за ним встал Обух. Дьедонне оказался до крайности недоволен тем, что у него забрали Колине, ставшего фактически оруженосцем господина, но таланты человека-совы требовались в ином месте. Пришлось доверить тыл лучшему алебардисту в отряде. Центр занял Ауффарт, за которым встал кастелян Верманду. Правый фланг достался собственно наемникам – Бертрану и Фэйри. Первая линия вооружилась большими щитами, считай, как римские легионеры. Остальные взяли разнокалиберные алебарды и прочее ударно-колющее на древках.

Артиго молча натягивал двойную стеганку. На него и кольчугу надели бы, но парень в ней даже ходил с трудом, тем более, требовалось еще нести собственное знамя. Для облегчения ноши сделали жесткий кожаный «стакан» с перекрещивающимися ремнями. Его надевали как рюкзак, только наоборот – вместо спины на живот, затем вставляли древко, и тяжесть передавалась на торс знаменосца. Но все равно было непросто. Готдуа шел в четвертом ряду по центру, за широкой спиной Кадфаля. Искупитель не говорил красивых слов и не давал клятв, однако ни у кого не возникало сомнений, что бывший крестьянин станет мальчишке живым щитом до последнего вздоха.

– Как оно? – тихо спросила Елена у искупителя.

Кадфаль взвесил на руках верную палицу, с видимым сожалением отложил ее, чтобы взять алебарду. В стеганке, кольчужной рубахе и широкополой железной шляпе он казался кубическим, равным по длине всех измерений. Глядя на него, Елена вспомнила Гимли из «Властелина колец».

Искупитель немного попрыгал, махнул руками, сначала осторожно, затем смелее. Кратко сообщил:

– Хорошо.

Немного поразмышлял и добавил:

– Ты хороший лекарь. Шрамы тянет. Но думаю, не разойдутся. Дрыном помахать меня еще хватит.

Елену вновь потянуло на извинения, пришлось немало постараться, чтобы задавить неуместный порыв.

Бароны, коим предстояло идти в бой плечом к плечу, смотрели друг на друга без особой приязни. Кост был уже второй день вынужденно трезв и балансировал на краю похмельного безумия. Оставалось лишь надеяться, что ярость выплеснется в правильную сторону. Молнар… Ауффарт блестел расширенными, как у наркомана, зрачками, в которых тоже плескалась некая сумасшедшинка.

– Долгая дорога вела меня сюда, – с неожиданной поэтикой сказал он Елене. – Долгая… И путаная.

– Но привела ведь, – женщина постаралась ответить как можно ровнее, нейтральнее. Черт его знает, какие мысли варятся в черепе под белобрысым скальпом.

– Привела, – согласился Молнар.

У него было неплохое снаряжение, которое усилили дополнительно за счет покупок на Перевале. От шлема Ауффарт отказался, предпочтя кольчужный капюшон очень мелкого плетения на толстой подкладке. Бьярн по дороге объяснил, что рыцари часто поступали так в пешем бою или когда нужно было командовать. Обмен защиты на обзор и слух. Елене сразу вспомнились дедовы истории о танкистах Второй мировой, которые высовывались по пояс из люка, чтобы самим видеть поле боя. Аналогия получилась стопроцентная.

– Не думал, что придется таскать… это, – Молнар взвесил на руке щит. Бесхитростный, самодельный, не из цеховой мастерской. Обычные доски, кожаная обивка, несколько ремней – чтобы носить в бою или на плече, по ситуации. Просто, умеренно дешево, функционально. Вряд ли прямоугольная конструкция переживет ночь, но этого от нее и не требовалось.

Наверное, человеку чести унизительно таскать пехотную защиту, подумала женщина. Хотя… может барон имел в виду что-то иное. Расспрашивать не тянуло.

Еще подумалось: Молнар, конечно, паршивец и негодяй, однако не отнять – храбр. Отчаян и храбр. Военная аристократия как она есть, подонок, убийца, грабитель, в общем, сосуд многих пороков, который, тем не менее, идет в бой первым, как таран и живой щит для подчиненных.

– Поколения славных предков смотрят на вас, – дипломатично-выдержанно сказала женщина, подбирая слова из рассказов Артиго. – Из рая. Они одобрительно кивают, глядя на то, как потомок не роняет честь фамилии.

– Мои предки, – оскалился по-волчьи барон. – Если откуда-то и глядят, только из последних врат Ада.

Но, кажется, напутствие Ауффарту понравилось.

Елена отступила и посмотрела на потихоньку собиравшуюся колонну. Вернее на ту часть, которую получалось разглядеть в полутьме и тумане. Белесая дымка должна была подсвечивать ночной мир, отражая свет, однако наоборот, будто с жадностью вбирала в себя каждый фотон.

Уже не впервые женщина почувствовала раздвоение натуры и сознания. С одной стороны, она здраво понимала, что видит перед собой настоящие отбросы рода людского. Тех, кто не нашел себе места и заработка в нормальном обществе или того хуже, выбрал убийство и мучительство по зову черной души. Но… сейчас это были не насильники, мерзавцы, грабители, мародеры – нет, лекарка стояла среди братьев по оружию. Сводной команды лучших бойцов из Несмешной армии, дружины Ауффарта и наемников Суи. Тех, кто ныне отправится добывать победу Артиго Готдуа, последнему в роду. Тех, кто признал «Дылду» равной себе, удостаивая не шибко дружелюбных, но беззлобных взглядов, полных… надежды. Страха, тщательно скрываемой паники и Надежды.

Каждый из них отчетливо понимает, что, по крайней мере, четверть штурмовиков до рассвета ляжет в кровавую грязь. Может, половина. Может, больше. Они будут кричать в невыносимых страданиях, зажимать страшные раны, пытаться удержать выпадающие кишки. Умолять и проклинать Отца Мечей, Темного Ювелира, всех богов, а также божков, демонов и прочие сущности, что есть и которых нет на свете.

И только «Дылда» с ее волшебным сундучком встанет между воющим осколком человека и Смертью.

Не один лишь ты прошел долгим путем, подумала она, глядя на Ауффарта. Не один… Много времени, а также событий оказалось между рыжей девчонкой, которая пришла в себя на пустошах, и Алой Стервой, которая без душевного трепета убивает опытных, битых жизнью ветеранов.

Немногим более трех лет, но как же различаются та девчонка и эта женщина…

Хотелось подойти к Артиго и обнять мальчишку, взъерошить ему темные волосы, найти самые верные, самые ободряющие слова, попросить беречься – насколько это возможно, стоя со знаменем в четвертом ряду штурмовой колонны. Однако… нельзя. Просто нельзя. Сейчас это не Артиго, не ученик и не тем более не друг. Он – Светлейший и могущественный государь, старший во всем отряде, тот, на кого поневоле станет оглядываться каждый из сорока пяти. Стоит мальчику показать лишь тень слабины – дрогнет и рассыплется авторитет юного герцога. А следом посыплется мораль всей команды.

– Мой господин, – не Елена, но Хелинда су Готдуа преклонилась, опустив голову. – Дозвольте приступить к обязанностям лекаря храброго воинства Вашей светлости.

– Дозволяю, – голосом Артиго вполне можно было замораживать вагоны-холодильники. Кадфаль застегивал на спине отрока широкие ремни знаменной портупеи. Между низким подшлемником и воротником стеганки мерцал отраженным светом взгляд мальчика. Стеклянный, безжизненный.

Еленин сундучок ждал там, где она его и оставила – в пустой избе. Домишко стоял рядом с дорогой, которая вела прямиком к западным воротам. Из него вынесли все, что получилось утащить на себе, и остался домовой скелет, внешний панцирь, как у рака. К тому же холодный. Можно было затопить очажок, благо и дрова остались в поленнице под навесом во дворике, но Елена рассудила, что дом прогреться в любом случае не успеет. Так что согреются они все сначала в бою, а потом уже в городе. Если… ох, как много «если», которые не хочется перечислять и даже помышлять о них.

А где-то «там» прямо сейчас два безумно храбрых или сумасшедших унака стараются выполнить такой же безумный план… Или уже не стараются. Поэтому ничего дальше и не случится, и с рассветом на обескураженных осаждающих глянут со стен две головы на пиках.

Странно было и непривычно сидеть так вот, одной, без присмотра тихой, бессловесной и безгранично верной служанки. Как в прежние времена, как в старой жизни, что ушла, видимо, навсегда. Когда одиночество было привычно и естественно.

Пожалуй, лишь теперь, оставшись наедине с собой, потаенными мыслями и страхами, Елена ощутила настоящий, неподдельный Страх – с большой буквы. Не в первый раз, скажем прямо. Опять вспомнилось давнее ощущение экзамена, на котором хочется поскорее провалиться, лишь все это, наконец, закончилось. Любой ценой, но только бы прекратилось.

Пару минут ей безумно хотелось, чтобы унаки провалились. Пусть их схватят, пусть казнят, сразу или… не сразу. Пусть что угодно произойдет, любая неудача, только бы не случилось этого страшного, запредельного в грядущей жути ночного боя, где менее сотни человек должны повергнуть ниц старинный город с тысячами жителей.

«Это не мой путь!» – кричал в панике разум.

Не мой путь. Не моя война. Не мое дело!

Она встала, накинула на плечи ремни, чувствуя привычную тяжесть за спиной. Часть снаряжения разместилась в подсумках на поясе и груди. Чекан женщина повертела в руках и, решившись, положила на стол. Кинжала для самозащиты хватит, а если команда бой проиграет, один молоток ничего не решит. В этой схватке у Хелинды иная задача, и сделать ее надлежит хорошо.

Елена вышла за дверь, в зябкую, мокрую, туманную стужу, которая сразу же зацепилась холодными коготками за одежду, потянула, как вампир, крохи живого тепла. Белесая хмарь плыла, струилась вокруг, слепо нащупывая живую плоть множеством щупалец.

Чуть в стороне что-то зашумело – ритмично, гулко, страшно. Топот многих ног, обутых в тяжелую толстую кожу с деревянными и железными гвоздиками, а то и подковками. Глухой стук дерева. Жестяной скрип пополам со звоном. Скрежет металла. Неописуемый речью и запредельно жуткий звук, с которым сталкиваются над головами алебарды. Тяжелое слитное дыхание десятков глоток. И все это накатывает, поневоле сочетаясь в единый ритм, каденцию неизбежной схватки.

Они вышли из туманной полутьмы слева от лекарки, выстроившиеся в правильном боевом порядке, девять рядов по пять человек. Три знамени над головами, вперемешку с древковым оружием. Штурмовая колонна как огромная гусеница, бронированная железом и сталью, закрывшаяся щетиной алебард, шагала к воротам, до которых – вдруг! – оказалось едва ли не рукой подать.

И тут Елена поняла, что ворота… открываются.

Время страха, терзаний, сомнений – закончилось. Лекарка быстро забежала в тыл «гусеницы» и зашагала в общем ритме. За Еленой уже вразброд шли поджигатели.

Последней здравой и сторонней мыслью было: а, пожалуй, чекан все-таки имело смысл захватить. Затем под ногами загремели доски, впереди оказались невероятно близкие, удивительно высокие стены, и стало не до паники.

Глава 23

Страх и ненависть в Дре-Фейхане

Унаки смогли, хотя это и стоило жизни одному из них, юноше по имени «Кучих», то есть «камень». Наверняка дело не обошлось без колдовства помимо злого тумана, однако северные аборигены об этом не говорили, хотя их, в общем, никто и не спрашивал. В точности сказать можно лишь одно: они прошли обозначенным Еленой путем, разогнали сторожей, открыли ворота, и в процессе от двух героев остался один.

Обычно пролом в стене, сломанные ворота или переброшенный мостик осадной башни тянули на победу. Но не в этом случае, ибо триумф еще следовало завоевать в бою на городских улицах. Больф Метце и Цигль Ференц из рода Хуссзн свое золото получали не зря, и хоть к началу атаки спали оба, оба же мгновенно и проснулись.

Цигль чего-то в этом роде и ждал – будучи крайне опытным воином, горский командир не верил в тайные ходы, которые остаются незамеченными хотя бы десятилетия, не говоря о веках. Всегда кто-то что-нибудь да находит. Но, как и Метце, он был уверен, что осаждающие решатся на «залазку» во вторую ночь. Не первую. Было крайне обидно осознавать: ты все понял верно, разгадал вражеские планы, однако самым глупым образом ошибся со временем. Но все же нет заранее проигранных или заведомо выигрышных боев. Над каждой схваткой Иштэн и Эрдег подбрасывают каменную монету с высеченным образом Луны, и даже не воля Богов, но чистый случай, Tynged Fawr – Великая Судьба – определяют исход. Поэтому Цигль сначала витиевато, крайне образно выругался, помянув матерей, отцов и прочих родственников осаждающей компании, затем поцеловал образок барана с витыми рогами – давний символ Двоих – и скомандовал сигнальщику дуть. Завыла сигнальная труба, загремело снаряжение тридцати с лишним воинов, выстраивающих боевую колонну.

И здесь Цигль совершил настоящую ошибку. Она была предсказуема, очевидна и, скорее всего, неизбежна, учитывая обстоятельства и отсутствие провидца, способного указать будущее. Но все же то была ошибка: Цигль не стал менять выбранный изначально строй, и первые три шеренги вооружились пиками.

Больф, чуть ли не в портках с игривой вышивкой, но при мече, вскочил на коня, и помчался к восточным воротам, где по большей части располагался его отряд. Рыцарь хорошо понимал, что катастрофа еще не случилась, но стремительно развивается, и сейчас можно полагаться лишь на собственную маленькую гвардию. Но «помчался» – громко сказано. Улицы Фейхана и без того не отличались широтой, ныне их загромоздили, а местами и перегородили телеги, мешки, повозки, временные убежища бездомных, а также прочий мусор. Многие теперь, несмотря на зиму и холод, ночевали вне домовых стен, в очередной раз, потеряв жилье. Люди, закутанные по уши во все одежды и одеяла, тяжко просыпались, недоуменно переглядываясь и вопрошая: что случилось? Заплакали дети.

С рынка гнусаво и гулко завыл горский рог, свидетельствуя – Красная Луна собрана в руце тяжкой и готова поотшибать рога любому, кто вознамерился испытать ее. Отвечая противной стороне, более высоко и мелодично воззвала труба со стороны восточных врат. Кавалерийская «медь», значит, скорее всего, рожок ублюдка Молнара.

– С дороги, хамье!!! – проревел Больф и стегнул коня, надеясь, что животное, тараня легкое и перепрыгивая тяжелое, не сломает ногу и не зашибет всадника. Городское быдло пусть хоть все потопчет, его не жалко.

Четверть часа, умолял Метце Всевышнего – Господь, сделай так, чтобы эти расфуфыренные и чванливые гордецы оправдали свою репутацию и золото хотя бы на четверть часа, пока рыцарь не приведет к месту боя своих, а также не сбегутся ополченцы, что похрабрее и поумнее. После этого вторженцев задавят числом. И пусть от Фейхана лягут пятеро к одному, теперь, с учетом обстоятельств, это приемлемая, справедливая цена.

Твари! – вопиял он про себя, разгоняя встречных ударами плашмя. Твари жадные и тупые! Если бы они одобрили вылазку… Если бы!

Арнцен замер, прижавшись к покосившемуся забору. Юноше было очень страшно и, пожалуй, бедняга обмочился бы от ужаса, если бы не мышечные спазмы. «Огневая команда» прошла за штурмовой колонной и тут же рассыпалась поодиночке. В ее составе были главным образом женщины, достаточно сумасшедшие и жадные для того, чтобы по-сумасшедшему же рискнуть ради настоящего золота (которого большинство из них никогда не видели, а потому вожделели еще сильнее, как светозарную мечту). Женщины – поскольку все боеспособные мужчины были заняты в боевой колонне и на двух столь же опасных направлениях. И потому, что бабе легче сойти за свою, проще затеряться на темных улицах, где ждут нападения злых и страшных мужиков.

Только женщины… кроме него, славного Бертраба из Бертрабов. Который оказался непригоден к военным заботам. Только лагерные нужники делать, да с кувшинами бегать по городу. Арнцен хорошо запомнил взгляды спутников – снисходительные, покровительственные или просто безразличные. Юноше дали самые маленькие и сомнительные снаряды алхимика Дени, нагрузив торбу легче остальных. Даже служанка Хелинды, странная девушка с пустыми глазами сельской дурочки, тащила больший огневой запас.

Мимо забегали горожане, кто-то призывал к оружию, кто-то орал «Ай, беда, тысячи их!». В конце концов, Бертраб услышал долгожданное «Пожар! Горим!!!», и неподалеку, в самом деле, поднялось к черному небу зарево. Пока скромное, но многообещающее.

Юноша скрючился, сжался еще сильнее, чувствуя сквозь толстую кожу сумки твердость пузатых кувшинов с хитрой смесью «мертвой воды» и смолы. Или наоборот, Арнцен пояснений алхимика не понял. В памяти осталось лишь указание – дернуть веревочную петлю, высекая огонь из серного «поджига», бросить в цель, бежать со всех ног.

Очередной язык желтого пламени взметнулся через улицу. Забегали, закричали громче, сильнее. На Бертраба не обращали внимания – еще один оборванец в темном углу с единственной сумой, где наверняка сложено все нехитрое имущество. Не вредит, дрожит и заливается горькими слезами, значит свой, безопасный.

Арнцен заплакал еще сильнее и громче, сопливя, как малое дитя. Так, обливаясь слезами, также прочими жидкостями, стеная и вопя (сначала потише, затем уже в полный голос) юноша трясущимися как у припадочного руками вытащил первый кувшин и дернул петлю, следуя инструкциям Дени. Зашуршало, посыпались искры, пошли дымок и вонь. На этом эффекты закончились.

– Эй, ты че⁈ – кто-то из пробегавших остановился, недоверчиво присматриваясь.

Арнцен с размаху треснул горожанина ложно сработавшим снарядом и разбил кувшин о чужую голову. Фейханец заорал, развозя по лицу черную липкую жижу, вонявшую серой и сивухой. Юноша тоже завопил, шаря в сумке. Под руку ему попалась «чиркала», и вот она-то сработала правильным образом.

Бертраб тупо смотрел, как воет человек, сожженный его, Арнцена, рукой заживо. Крик длился недолго, пока примитивный напалм, сваренный Дени, не обжег легкие. Но за эти мгновения в душе Арнцена многое изменилось, очень многое. Какие-то мысли, задумки, планы родились, какие-то чаяния умерли.

– АААААААА!!!

С безумным воплем, будто жгли его самого, юный Бертраб достал новый снаряд и побежал вдоль улицы.

– Любопытно, – промолвил Клодмир Папон, выйдя на балкончик, где уже стояли главный и судейский советники.

Островной эмиссар гостевал у почтенных людей, и сон его был чуток. Несмотря на полуночный час, Папон явился одетым и выглядел свежо, ухоженно, будто готовился к светскому приему. Рузель и Бост, наоборот, щеголяли ночными рубахами, колпаками, а также мятыми, заспанными физиономиями.

– Моих людей я вижу, – иронически отметил Папон, указав на приметный флаг – белое полотнище с красным полумесяцем. «Цыплята» заканчивали построение, и хоть отряд был невелик, смотрелся очень внушительно за счет быстрых, слаженных действий всех бойцов. Никто слова лишнего не проронил, каждый исполнял свою часть необходимой работы.

– А где же ваши? – уколол сальтолучардец, недоуменно приподняв слишком тонкую и жидкую бровь.

Растерянные советники переглянулись. В самом деле, организованных цеховых отрядов поблизости не наблюдалось. Вроде бы где-то поодаль слышался голос Больфа, извергающий страшнейшую брань, но вопли рыцаря тонули в шуме пробуждающегося, насмерть перепуганного Фейхана. Сам Папон, разумеется, отлично понимал, что претензия неуместна, однако с удовольствием подколол «контрагентов» – в расчете на будущий торг и переговоры относительно Готдуа и его малополезного сброда.

– О, вижу противника, – сообщил Папон. Двое не одарили его телесным здоровьем и красотой, зато, как многие средь морского народа, Клодмир обладал прекрасным зрением.

– Вон там, – он показал длинным пальцем, нездорово смахивающим на паучью лапку. – Идут.

И они действительно шли.

И не только они.

– Быстрее, быстрее! – рычал на бегу Колине, хотя соратники спешили, как могли.

Все из «стрелковой» команды прожили в городе достаточно долго и хорошо знали дорогу. Однако в темноте, на загроможденных улицах, пробиваясь через толпу, они двигались куда медленнее, чем следовало. Тут еще и у Гамиллы заболели ребра, доставлявшие немало беспокойства после удара сулицей в Чернухе. Арбалетчица тяжело задышала, сплевывая розовые капли. Шаги ее замедлились, в конце концов «госпожа» привалилась к стене, хрипя.

– Ыррррррр… – выдохнул «человек-сова», который и сам дышал с трудом. Как наиболее сильный, он тащил не только меч, но и кувалду, так что вымотался соответственно.

На параллельной улице гремело и стучало – жестко, ритмично. Страшно. Не нужно было смотреть, чтобы знать и понимать – две колонны, ощетинившиеся сталью, пошли друг на друга при свете редких факелов и еще более редких звезд, пробившихся холодными лучами сквозь тучи. Счет пошел уже на секунды.

Драуг очень строго поглядел на все это через деревянную оправу очков без стекол и выматерился, как может лишь пехотинец, то есть человек, изведавший все тяготы и несчастья мира. Пульрх ничего не сказал, он молча протянул Драугу оружие и подхватил арбалетчицу на руки, словно галантный кавалер, готовый перенести девицу через ручеек. Гаваль принял арбалет, и вся компания двинулась вперед. Вернее побрела, но по-прежнему целеустремленно.

По другую сторону главной улицы примерно так же пробивались через всевозможные препятствия Тангах и Раньян. И тоже не быстро – в кольчуге до колен хорошо драться, а не бегать. Здесь миром не обошлось – унак слишком уж выделялся и в нем сразу опознавали чужака. Опознав, старались для начала остановить или атаковали немедленно. Поэтому «весло» северянина обагрилось кровью, в дереве застряли осколки одного черепа и зубы второго. Бретеру тоже пришлось воспользоваться оружием. Учитывая вынужденную однорукость и специфику ожидаемого боя, Раньян взял короткий и тяжелый меч с 8-образной гардой из витого прутка. Вещь не для изысканного фехтования, а чтобы крестить ей направо и налево изо всех сил, коль пошла беспорядочная и безудержная драка.

– Ты откуда? Куда⁈ – рявкнул бретер, заметив, как за двумя бойцами увязалась Витора. Девушка молча, целеустремленно перепрыгивала через мусор, городское имущество и трупы, держа на весу торбу со смертоносной поклажей, видимо, чтобы не разбить ненароком. Служанка Хель ничего не ответила. Раньян плюнул от души, решив, что…

На мечника с воплем бросился городской стражник, видимо узнавший бретера в лицо. Раньян отвлекся на него и забыл, о чем только что подумал. А Витора по-прежнему семенила за двумя воинами, стараясь не оторваться от них и в то же время не попасть под удар.

Две колонны шагали друг на друга, гремя железом и деревом, источая злобную ярость, будто всеразъедающую отраву. А еще – страх. Он повис над марширующими отрядами, как черный плотный дым.

Одни говорят, что самое страшное – стоять под стрелами, когда своя кавалерия рассеяна и некому разогнать лучников. Другие указывают, что страшнее – ждать в плотном строю атаку жандармов, чьи пики с легкостью пронзают два или даже три пеших ряда. Третьи напоминают о подземной войне при осаде крепостей, а коль упомянуты преграды, не стоит забывать и о штурмах. Недаром тот, кто первым всходит на вражескую стену, получает лучшее оружие из трофеев. В общем, у войны много ликов, и все они, без исключения, ужасны. Но каждый, кто сейчас шагал плечом к плечу, в ногу с товарищами, точно знал, что нет ничего хуже ночной сшибки лоб в лоб двух стальных колонн.

Горцы шли от центральной площади, осаждающие от западных ворот. Сорок пять мерно двигались навстречу тридцати. У горцев должны были играть барабаны, помогая четче «бить шаг» и вселяя ужас в сердца врагов, но барабанщик с алебардой занял место в строю, чтобы не было разрыва. Первые шеренги уже отлично видели друг друга, остальные хорошо слышали. С каждым шагом над колоннами поднимался, креп одинаковый звук, очень естественно вплетающийся в какофонию растревоженного Фейхана.

Глухой, рвущийся сквозь стиснутые зубы, вой без малого сотни глоток. Рычание тех, кому под страхом смерти запрещено возвышать голос, чтобы, не дай бог или боги, заглушить команды начальников и звуки боевых флейт. Потому что слишком страшно было идти вот так, прямо на собственную погибель.

«Стрелки» добрались до задней двери в церковь едва ли не последнем издыхании. Пульрх выронил арбалетчицу, и Гамилла чудом не расквасила нос о камни. Колине посмотрел на соратников и понял, что кувалдой придется работать самому. На всякий случай он с надеждой подергал дверь, но тщетно – заперто изнутри, засов прочный. «Сова» прошипел неразборчивое ругательство и поднял здоровенный молот. Первый удар, конечно же, дверь не снес, но заставил окованное железом полотно содрогнуться, затрещать под напором. И в тот же миг с другой стороны церкви будто эхо раздалось, только многократно громче – удар, треск и почти сразу жуткий вопль многих уст.

– Сшиблись, – белыми и трясущимися губами прошептал Драуг. – Пошла веселуха.

Гаваль осенил себя знаком Пантократора и крепче взялся за двуручный фехтовальный щит, похожий на маленькую лодку с вертикальной палкой изнутри во всю длину.

Сшиблись, но веселуха пошла не сразу.

В иных обстоятельствах, будь это типичная, обыденная битва, противники неторопливо сошлись бы, стараясь держать строй как можно ровнее, крайне желательно еще охватив фланги. И начали бы, что называется «перетыкивать» копьями, пиками, алебардами. Уколы, отвод вправо, отвод влево, еще удары сверху вниз – для тех, кому позволяет оружие с лезвиями. Такое многоборство, случалось, шло долгие минуты, четверть часа или даже больше – пока одна из сторон не понесет чрезмерные потери. Или не падет духом настолько, чтобы рассыпаться из живой, колючей стены толпой запуганных одиночек с водой вместо крови.

Иногда, очень редко, потому что даже для них это было чересчур, «цыплята» начинали побоище без предварительного стояния, так называемым «каменным шагом». И наваливались всем строем, буквально «прыгая» на вражьи острия. Такое действо всегда происходило под особым флагом, и под страхом вечного позора запрещалось вынимать из чехла простое белое знамя только чтобы напугать, без намерения самоубийственной, абсолютно безжалостной к себе атаки. Таким образом эффект не обесценивался, и многие, очень многие полки отходили, а то и бежали сразу, как только видели над молча идущим врагом страшный безлунный флаг.

Здесь никто стоять и «шить» копьями не собирался. Не тот бой, не те противники, не та обстановка. И две колонны врубились друг в друга с марша.

В первые же секунды сказалась изначальная ошибка Цигля. Он вооружил своих шаблонно, как привык за годы, как учила практика сотен боев. Первые три шеренги с пиками, дальше алебарды. Универсальное построение… заточенное главным образом на отражение кавалерийской атаки. Обычную пехоту стоптали бы также без особого напряжения, однако сводная команда осаждающих «обычной» как раз не была. Ее первый ряд вооружился мечами, прикрылся ростовыми щитами, а прочие взяли алебарды. Если прибегнуть к земной аналогии, македонская микрофаланга схлестнулась со столь же карликовым легионом Рима.

Кроме того, передовые линии «банды Артиго» надели самые лучшие доспехи, какие удалось собрать, выменять и купить. По уровню защиты воины почти сравнялись со спешенными жандармами. Не первоклассными, конечно же, но более чем достойно. А горцы… ну, «цыплята» оказались бронированы как обычно, то есть средненько даже по меркам пехоты, ведь сила истинного воина «Кровавой луны» – в строю, локте товарища и длинной пике, а не в железе на плечах.

Когда колонны вломились друг в друга, пики ударили по щитам и доспехам. Алебарды тоже доставали, но мало и слабо, потому что ближайший алебардист стоял четвертым за тремя пикинерами. Слишком далеко. Звенел металл, от щитов летели клочья кожи и щепки, треск шел такой, будто целая орда сумасшедших дровосеков дорвалась до императорской чащобы с корабельным лесом. Но крови со стороны атакующих лилось немного, пока, во всяком случае. Откупались царапинами, пробоинами на доспехах, рассеченными кольцами кольчуг, размочаленными щитами. Со стороны же горцев первый ряд лег сразу, второй сбился с шага, перепутался с третьим. Начал погибать под ударами мечей, коротких и длинных. Казалось, победа уже на стороне сводной компании.

Увы, лишь казалось. Потому что лучшая пехота мира – это вам не баран чихнул.

Потеряв за минуту почти треть воинов убитыми и ранеными, Цигль стиснул зубы, проклял чертей «плоской земли», а также островного скотоложца, который не сказал, что противник готов выставить не просто хорошую, а первоклассную пехоту. Но командир сохранил присутствие духа и управление отрядом.

И жандармов бивали, а уж пешцев расколотить – Двое велели. На сей раз будет непросто, и это нормально. Больше крови – ярче слава, враг сильнее – богаче трофеи.

– Daliwch ati! – проорал Цигль во всю глотку. – Sefyll yn ddewr! Taro’n galed! Defnyddiwch halberds!

Когда штурмующая колонна исчерпала бонус неожиданности, порыва и щитов, начала сказываться устойчивость горского строя. И лучшее умение слаженно работать древковым оружием через головы своих же. Кровь обильно полилась уже с обеих сторон, чавкая под толстыми подошвами сапог и башмаков.

Противники «застряли» друг в друге. Щиты выработали свое и закончились, будучи размочаленными в щепу. Дела осаждающих начали резко, быстро ухудшаться. Фэйри получил в бок, граненое острие пробило, наконец, кирасу, вонзилось глубоко в торс. Бертрана сбили с ног и не давали подняться, молотя как цепами, сломав несколько пальцев. Ауффарт стоял, будто волнорез, но барона хватало лишь на то, чтобы отмахиваться на три стороны, защищаясь от градом сыплющихся ударов. Бьярн почувствовал, как закололо в сердце, и меч стал подниматься куда медленнее обычного. Белый рыцарь тоже ушел в оборону, и его латы загремели, покрываясь новыми царапинами. Преимущество, завоеванное долгим планированием, большими деньгами, а также удачей, стремительно таяло, как лед на сковородке.