Текст книги "Справедливость для всех (СИ)"

Автор книги: Игорь Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

– Нет.

– Один бронелобый выползает из боя. Хромает, а то и падает на четвереньки. Блюет в мятый шлем, ребра переломаны, пальцы наперекосяк. И счастливо смеется: «Господи, спасибо Тебе и благослови платнера, я живой!». Другой бронелобый выезжает на коне с турнира. Обвешан пудами железа и горько плачет: «Меня уронили, теперь ножка болит!»

– Смешно! – признала заказчица. – Но больше половины мерка не дам все равно. Если понравится, закажу еще что-нибудь.

– Жадина, – вздохнул старший. – Ладно, по рукам.

Ударили по рукам. В конторе цехового мастера было тихо, спокойно и пахло жженой полынью. Адская вонь господствовала на противоположной стороне Фейхана, там, где располагалась дубильня и прочее кожевенное производство.

– Формовать по фигуре или нормально? – спросил мастер.

– А в чем разница?

Во взгляде мастера отчетливо читалось «деревня!», однако хамить спутнице «лучшего друга города» не следовало, и дед объяснил:

– По фигуре красиво. Девочки это любят. И пригодно к скрытому ношению. Может спасти от дурака или недотепы. Но фигуристая броня ловит уколы, как мишень стрелы. Если чисто по защите, лучше делать нормально, как у бронелобов.

– Делай нормально.

– Ясно. Лакировать?

– А нужно?

– Смотря как пользоваться. И для чего. Если за ради престижу и пыль в глаза кидать, то надо. В три слоя положить, будет красиво и прочно. Блестит, не царапается, радует глаз. А если в походы разные и вообще для дела, то наоборот, лишнее. Под лаком начнет или гнить, или сохнуть, хрен поправишь. Походное вощить надобно и маслом смазывать каждый Божий день.

– Для дела.

– Ясно. Сделаем.

– А мерку снимать будете? – для порядка спросила женщина, хотя уже предполагала ответ. Кожевенник лишь покачал головой и посмотрел так укоризненно, что Елене стало немного стыдно.

– Глядеть пойдешь? – в свою очередь продолжил расспросы мастер.

– Что?

– Я говорю, смотреть за работой будешь? – с бесконечным терпением пояснил дед. – Как шкуру «варить» начнем и все такое.

А, точно, вспомнила Елена. Цеховой уклад. Мастер должен не просто делать хорошо – нет, каждый может посмотреть и убедиться, что соблюдаются все правила и технологии производства. Многим работникам уставы прямо предписывают держать окна мастерских открытыми, чтобы любой прохожий мог заглянуть и убедиться: тут все без обмана.

– Не буду.

Она и так знала (Раньян объяснил), что сначала куски выделанной шкуры (обычно бычьей) сшивают и «варят», то есть опускают в теплую воду (или солевой раствор) надолго или в кипяток – на считанные минуты. Варкой процесс назывался потому, что при долгом замачивании жидкость вытесняла из кожи массу воздушных пузырьков, со стороны и впрямь походило на кипение. После вымачивания заготовку формуют и сушат. Это стандартный, базовый набор, им часто и ограничивались – быстро, дешево, относительно прочно. Но в данном заказе процесс дольше и сложнее – «варить» предстоит два слоя, которые будут обрабатываться специальным образом при помощи горячего воска. И еще надо все собрать в слоеный «бутерброд» с амортизационной прослойкой.

– Клади монеты.

Елена достала (принципиально из кармана, разумеется) и честно выложила на стол, покрытый истертым сукном, половину золотого «солдатского» мерка. Сыромятник ее внимательно осмотрел, попробовал на зуб, вздохнул. Достал из специального ящичка специальную лопаточку, подбросил деньгу и ловко поймал, сдвинув брови, прислушиваясь к тихому звону. Снова вздохнул. Взвесил плату на весах. Вздыхать не стал и вытащил из того же ящичка каменную пластину, несколько раз провел по ней ребром полудиска, оценивая след, оставляемый золотом металла. В конце испытания критик сравнил половину мерка с целой эталонной монетой – точно ли половина? Вдруг линия раздела смещена в сторону от строгого диаметра?

– Годно, – подвел итог мастер.

Елена аж залюбовалась процедурой, настолько серьезной и внушительной оказалась проверка – не каждый меняла был так старателен и технически вооружен. Оба – мастер и заказчик настолько увлеклись, что пропустили первые удары колокола на башне ратгауза. Только на третьем Елена вскинула голову и прислушалась. Улица ответила шумом и топотом, лязгом железа, истошными криками.

Елена коротко и зло выругалась, понимая, что город, очевидно, пал жертвой беспечности. Ну, разумеется, наемники Молнара усыпили бдительность и внезапно атаковали! Как же иначе… Она схватилась за головку чекана за поясом, лихорадочно соображая, что делать и где нынче может быть Артиго. Мастер одним движением смахнул монету со стола и захлопнул ящичек с инструментами. Буркнул:

– Отсидимся. Стены прочные.

Стены то прочные, мысленно согласилась заказчица, оставшаяся без доспеха. И даже без стеганки, которую не надевала уже второй день, потому что – а зачем? Если начнется, будет время надеть. Ну, вот и началось… Вот буквально анекдот про «половину второго»! Только его здесь никто не поймет.

Мать вашу!

И лишь после того женщина сообразила, что не слышит шум настоящего сражения (а как звучит бой, она, к сожалению, уже знала). Лязг металла – не от столкновения стали о сталь и обтянутое кожей дерево щитов. Крики – не вой страдающих от невыносимой боли раненых и не стоны агонии. Елена разобрала выкрикиваемое множеством голосов: «Мир! Мир!! Мир!!! Они уходят!»

Совсем рядом за узким окном кто-то проорал со всей мочи:

– Радуйтесь, добрые жители славного города! Договорились!

Другой ответил ему в унисон:

– Выкуп! Выкуп!!! Взяли деньги, уходят!

Мастер в очередной раз издал протяжный выдох скорби пополам с разочарованием от суетности жизни. Поделился соображением:

– Ну вот. Обошлось.

Елена прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат ноги. Слегка, незаметно со стороны, однако все же трясутся мелкой противной и ватной дрожью. Очень уж резким оказались переходы от вялотекущего спокойствия в режим «ПиЦзеЦы пришел, сейчас мы умрем!» и обратно.

Мастер внимательно посмотрел на заказчицу и спросил:

– Так что, будем делать? Или уже нет надобности?

– Будем, – решительно сказала Елена. – Обязательно будем.

* * *

Поскольку не только лишь каждый разбирался в юридических аспектах одного сравнительно недавнего и скандального судебного процесса, пояснение, наверное, таки необходимо:

«Никто из принадлежащих к священному чину, или из мирян, отнюдь не должен ясти опресноки, даваемые иудеями, ни вступати в содружество с ними, ни в болезнях призывати их, и врачевства принимати от них, ни в банях, купно с ними мытися. Аще же кто дерзнет сие творити: то клирик да будет извержен, а мирянин да будет отлучен»

11-е правило Шестого Вселенского собора, VII век.

И пожалуйста, не надо писать мне: «дешево доспех стоит!» или наоборот «а чего так дорого?». Как я уже не раз говорил и писал, проблема оценки стоимости оружия и амуниции слабыми авторскими силами нерешаема. Потому что разлет цен грандиозный, в зависимости от времени, места, качества, понтов и массы иных аспектов, о которых мы понятия сейчас не имеем.

Ла Марш носил великолепную миланскую кирасу за 36 франков, пожалованную ему герцогом…

В XII веке кольчуга оценивалась примерно в 12 коров, а полный рыцарский доспех – в 24 коровы…

В Лондоне 1450-го года полный комплект простой миланской латной брони стоил чуть больше 8 фунтов стерлингов…

В 1300 году стоимость доспехов тяжеловооруженного воина соответствовала жалованью за 24 дня, около 1450 года она уже соответствовала жалованью за два месяца…

Полная кираса – 30 шиллингов: 1590 год…

Кираса с наплечниками («проверенная»)– 40 шиллингов…

Кираса с наплечниками проверенная выстрелом из пистолета – 1 фунт 6 шиллингов: 1624 год…

Доспех конного копейщика – 4 фунта: 1624 год…

И так далее. Какую сумму ни поставь, рассматривая «торговую позицию» с разных сторон, ее можно совершенно справедливо оценить и как нищенскую, и как немыслимо переоцененную. Поэтому заказанная Еленой высококлассная кожаная кираса стоит половину золотой монеты. И все.

Глава 8

Быстрее и веселее!

Часть II

Горе беззаконным

Бог – строгий молчун, он любит наблюдать.

к/ф «Кабинет редкостей Гильермо дель Торо»

Глава 8

Быстрее и веселее!

Сейчас…

– Зараза… – прошептала Елена, крутя в руках некий предмет в виде граненого деревянного бруска, похожего на карандаш-переросток с насечками, одни мелкие, другие глубже.

– Не понимаю, – прошептала женщина, испытывая сильнейшее желание поломать треклятую штуковину, примерно как Гамилла расколотила баллестр…

Теоретически на дворе уже стояла зима. Практически сильные ветры, налетающие поочередно то с гор, то с моря, размели снег, оставив пейзаж в замороженно-осеннем виде. Кавалькада из пятнадцати всадников двигалась на запад, к Перевалу Моряков, спеша по еще проходимым дорогам, которые временами становились тропами, а то и тропинками. Ехали быстро, используя заводных лошадей. Из-за этого Елене пришлось на время расстаться с привычными штанами, чтобы надеть ненавистные чулки, к тому же перешитые специально под нее из мужской пары. Зато после этого женщина лучше поняла, отчего брюки считаются здесь одеждой бедняков и пеших солдат, а приличные люди (то есть всадники поголовно) носят обтягивающие шерстяные гольфы невообразимого числа фасонов и цветов.

Холод играл на руку путешественникам – грунт затвердел, глухо стуча под копытами лошадей. Барон отчасти рискнул, взяв самых доверенных и боеспособных «воев», соответственно меньше осталось защищать владение. Но дороги стали небезопасны. Слишком небезопасны.

Время от времени маленький отряд сталкивался с приметами наступающей грозной эпохи – свидетельствами и последствиями того, что кто-то пренебрег новым правилом – «в пути не бывает много охраны». Или просто казался неудачлив. Следы замерзшей крови, сожженные остовы телег, вспоротые мешки и сундуки, разбитые, чтобы не тратить время на открывание. Трупов людей не было, и Елена решила не спрашивать, куда исчезают покойники. Почему-то не хотелось обременять себя этим знанием…

По дороге часто встречались разные села, от более-менее приличных деревенек до хуторов на три-четыре дома. Все до единого выглядели бедно, а то и бедственно. Большая часть напоминала вооруженные крепости – в меру возможностей, конечно. Каждый раз путники, видя впереди такое сельцо, слышали тревожный звон. Некоторые сельца оказались безлюдны, жители пропали невесть куда, забрав то, что можно было увезти. Некоторые – разорены и сожжены. Многочисленные поля выглядели заброшенными.

Если бы не свидетельства лихого времени, округа была бы очень красива, даже сейчас, в осенне-зимнюю пору. Из-за каких-то оптических фокусов на востоке просматривались в дымке далекие и ужасающе громадные, торжественно-величественные Столпы. Хотя в действительности располагались они слишком далеко, чтобы увидеть из этих краев. Местность изобиловала неглубокими оврагами, где текли милые и очень «русские» речки. Трава красиво пожухла, расстилаясь под железом подков, словно чудесный ковер, сотканный из всех оттенков желтого и коричневого. Ветер гнал с востока мощные ряды облаков, лишенных дождей и снега, эти туманные валы казались плотными, однако не тяжелыми. Созерцание мощи воздушной стихии поневоле наполняло душу осознанием собственной ничтожности перед величием Природы.

Елена уже достаточно набралась поверхностных знаний, чтобы понимать: благолепный пейзаж скрывает ужасную для землепашца картину. Мало снега, холодная земля – снова придется худо посеянному зерну. В прошлом году зеленые всходы топили дожди, теперь к драгоценному посеву крадутся ледяные руки хлада. А это уже территории «Золотого Пояса», что кормит всю Ойкумену. Не станет хлеба здесь – не будет нигде.

Несмотря на то, что путешествие было весьма опасным, проходило, как ни странно, это мероприятие под знаком тоскливой скуки. Все равно, что артхаусное кино в стиле «роад-муви» – поначалу интересное, однако ничего не происходит, и со временем эффектная картинка приедается.

Трясясь в седле, Елена развлекалась, как могла, в частности попробовала освоить местный дорожный календарь. Бумажные стоили дорого, хотя все же оказались удивительно широко распространены, видимо потому, что в них подробно расписывался не только сельскохозяйственный цикл, но и все религиозные праздники с выходными днями. Но куда чаще встречались такие вот «карандаши». Принцип устройства был прост, как палка: брусочек с четырьмя или шестью гранями, каждая из которых делилась глубокими зарубками еще на две-три части. Вроде бы яснее некуда. Проблема крылась в том, что местный год насчитывал нечетное число месяцев. Это как-то компенсировалось и учитывалось в зарубках, но лекарка не могла понять – как именно.

– Неприятности? – спросил Ауффарт.

Его конь шаг за шагом незаметно подъехал с левого бока. Молнар и тут не изменил себе, глядя на мир, как злобный и похудевший Плохиш, точно знающий, что ему все должны. Видно было, что поездка не приносит барону радости, являясь сугубо вынужденным занятием. Впрочем, следует отдать должное, Молнар вел себя сдержанно, конфликты не провоцировал, был собран и внимателен, с уверенностью направляя отряд по территории растущего беззакония.

– Упражняюсь, – как можно бодрее отозвалась женщина.

– И получается? – скептически продолжил расспросы барон. – Первый раз вижу, чтобы кто-то делал упражнения с календарем.

Уесть меня решил? – сердито подумала женщина. Ну, получай, сам напросился. Вот тебе еще немного бретерской науки.

Она молча поставила брусочек на ладонь, вертикально. Подняла руку выше, демонстрируя барону, что, несмотря на тряску верховой езды, «карандаш» стоит ровно и не падает. Молнар скривился, показывая всем видом, что не впечатлен. Все так же молча фехтовальщица протянула ему инструмент. Разумеется, Ауффарт принял вызов и, разумеется, тут же уронил календарь. Поймал, надо сказать. Скривился еще больше, дескать, с каждым случается случайность, повторил. После того как он подхватил «карандаш» в седьмой раз, Елена сказала, глядя вперед и будто не замечая потуг барона:

– Когда получится, ставьте на тыльную сторону ладони.

– А потом? – злился Молнар.

– Потом на локоть. И чем короче палка, тем сложнее.

Молнар поскрипел зубами, вдруг неожиданно и подозрительно успокоился. Кивнул, протянул обратно палочку со словами:

– Благодарю. Упражнение бретеров?

– Да. Развивает мельчайшие мышцы и сухожилия. Само по себе оно бойцом не делает, но полезно в совокупности.

Следующий вопрос барона удивил вновь, куда сильнее:

– А еще что-нибудь покажете?

Елена поневоле улыбнулась, вспомнив, что Чернхау ненавидел страшной ненавистью вопрос-просьбу, который ему регулярно задавали новички, особенно желавшие за пару дней подготовиться к поединку: «покажите прием». Или даже «приемчик», если страждущий хотел казаться знатоком.

Кажется, Ауффарт принял улыбку на свой счет. Что ж, почему бы и нет, уж точно не повредит.

– Покажу, – честно пообещала фехтовальщица. – На привале. Понадобится несколько мелких вещиц, которые не жалко будет испортить или потерять.

Например, пробки от пластиковых бутылок… хотя они появятся здесь через века. Если вообще появятся. Мысль о пробках напомнила грустные размышления Деда о флягах, тех самых, настоящих. Когда-то фляга – это звучало гордо, и многое значило, особенно для советского человека, не избалованного товарным изобилием. Их покупали, выменивали, делали сами, гордились, хранили, берегли. А затем пришла эпоха бездушного копеечного пластика, и он убил всю романтику.

Прискорбно, конечно, и все-таки Елена многое отдала бы за обычную ПЭТ-бутылку, чтобы пользоваться оной вместо стеклянной фляги в оплетке из ремешков. И, тем более, бурдюков, насыщавших воду неповторимым ароматом кожи, воска и прочей дряни

– К слову, – обратился Молнар, не торопясь отъезжать. – Насчет бретерских наук. Я бы попросил…

Он тихонько напрягся в седле, будто совершая некоторое усилие, очевидно, вежливая просьба, тем более женщине, оказалась бароны непривычна.

– Да, я слушаю вас.

Елена ожидала, что сейчас последует челобитная о еще одном «приеме», но барон удивил снова.

– Я знаю, что в городе вашему дру… спутнику бросил вызов некий заезжий мастер. Но подробностей не ведаю. Будьте любезны, расскажите?

– Уместно ли обсуждать человека за его спиной? – ответила вопросом на вопрос женщина. – Быть может, лучше поговорить с ним?

– Но я обращаюсь к вам. Человеку, что наблюдал за теми событиями как зритель. Со стороны. Сами знаете, когда находишься в гуще схватки, ни черта не видишь и не понимаешь. Ни один кавалер не может честно и справедливо рассказать о бое, где неистово бился. Я хочу послушать о том, что было. А не то, что казалось воину, который заглядывал на ту сторону жизни.

Безграмотно, подумала женщина. «Та сторона жизни» – безграмотно. И все-таки образно, факт. Барон снова показал, что неглуп. Он понимает разницу между непосредственным участником событий и сторонним свидетелем.

«Но знал бы ты, морда высокородная, насколько я была очевидцем… и участником»

* * *

Былое…

На это раз страшно не было, только весело, шумно и пьяно.

Первую неделю город затаился и выжидал. Конечно, все радовались, выпивали, чуточку праздновали, но – осторожно и затворив двери с окнами, в частном порядке. Поскольку все еще могло вернуться. Но, получив сундучок отступных денег, наемный отряд бодро затопал к югу, туда, где никак не успокаивалась тетрархия под знаменем с белым кольцом на красном фоне и, по слухам, нынче правили две королевы. А вот когда стало ясно, что злодеи не вернутся, и барон покусал губами голую кость (или не кость…) в очередной раз…Тогда-то и началось.

Если поглядеть на ситуацию беспристрастно, повод имелся больше для печали. Дела в Свинограде обстояли куда лучше, чем в целом по округе, и все же были весьма далеки от блестящих. Свинопоток, за счет которого прежде существовал и богател город – оскудел, и дело шло к тому, что дальше все станет еще хуже. А новые промыслы, в том числе бумажная мануфактура, лишь разворачивались, и было неясно, получится ли в долгосрочном периоде из этого сколь-нибудь значимый профит. Сельскохозяйственная округа нищала, собственная продуктовая база выживание города никак не обеспечивала, даже при нормировании. В казне, благодаря строгой бюджетной дисциплине и рачительному использованию подотчетных денег, все еще звенело, но после выкупа – едва-едва. А к весне хлеб подорожает вновь, тут можно было даже не гадать. То есть будущее оставалось крайне туманным и повода к оптимизму не давало.

Но… это все было «потом», и к естественному человеческому «я подумаю об этом завтра» примешивался также сильный религиозный момент: Пантократор дал и даст еще, не напрасно же Единый уберег Фейхан от происков неправедных. Ну и, в конце концов, очевидно было, что при всей «беззубости» осады Фейхан счастливо проскочил под смертной косой очень больших неприятностей, потому что ворвись таки злодеи внутрь… тогда все развернулось бы совершенно иначе, куда менее доброжелательно и спокойно.

В общем, на исходе пятого дня от завершения осады и ухода вражеской армии, городской совет объявил, что испытание кончилось, и народное гуляние обрело настоящий размах.

Елене хотелось праздника, веселья и развлечений. Нельзя сказать, что женщина чрезмерно утомлялась в предыдущие дни/недели, однако повседневные заботы и в целом пресс ожиданий сказались на ее душевном состоянии тоже. Так что Елена отправилась с обходом всей Армии, дабы посмотреть на занятия и моральное положение коллег, имея конечной целью вечером напиться (разумно) и найти романтические приключения (если получится). Потому что душа жаждала чего-нибудь этакого.

Для начала она встретила как раз того, кто мог бы предоставить необходимую романтику, если бы не тупил и не страдал от комплексов. Разговор, прямо скажем, не задался. Раньян, как все последние недели, держался очень вежливо и доброжелательно, но с ощутимой отстраненностью, не желая поднимать холодное стекло, разделившее двух прежде симпатичных друг другу людей.

Елена предполагала… да что там, была уверена: здесь неудачно совместились две неприятности. Во-первых, обида на еленин перфоманс в Чернухе, когда женщина буквально выкрутила руки всей компании, вынудив сражаться за доброе дело. Во-вторых, самоощущение ненужности. То, что можно было бы назвать кризисом востребованности и осознания своего места в мире. Раньян отстранял рыжеволосую подругу как причину едва не случившейся гибели юного Готдуа и как напоминание о том, что теперь даже фемина с мечом сильнее «лучшего бретера в своем поколении». А затем недобрую лапу наложило беспощадное время. Чем дальше, тем сложнее становилось кому-нибудь сделать первый шаг и попробовать разбить крепнувшую преграду. И так, день за днем, по крайней мере у Елены крепла тихая, малозаметная, но все же ощутимая мысль, даже мыслишка – а оно ей надо по большому счету?

В конце концов, люди сходятся и расходятся. Иногда расходятся быстро. Их с бретером связало некое влечение, а также общая борьба за существование, однако – не вышло, не получилось. Что ж, бывает, не так ли? Больно, тоскливо… жизненно и обыденно, к сожалению.

Перекинувшись несколькими фразами, они вежливо попрощались и разошлись в противоположные стороны. Раньян отправился нести службу при Артиго, Елена затопала дальше. Она встретила Марьядека и порадовалась за него – горец энергично прожигал жизнь в компании некой дамы, судя по всему, вдовы, готовой к авантюрам. Надо сказать, во всей Армии браконьер-пикинер изначально демонстрировал наибольшую осторожность и адекватность в общении с противоположным полом. При том, что Марьядек менял подруг часто и разнообразно, его половые приключения еще ни разу не принесли каких-либо неприятностей, индивидуальных или коллективных.

Кадфаль молился в городской церкви. У искупителя была одна существенная проблема: когда он занимался всевозможным «экшеном», то грустил, что душой отдаляется от Бога. И наоборот, если выдавалась относительно долгая пора без кровопролитий, бывший крестьянин задумывался над тем, что в мире слишком уж много безнаказанного порока и греха. Раньше это слабо проявлялось, но двойная беда – потеря старого товарища Буазо и тяжкое увечье – обострили комплекс. Душа искупителя требовала новых подвигов, но выздоравливающее тело и обстоятельства в целом пока не располагали к убийствам во имя Его. Поэтому Кадфаль, если не сторожил на стенах, проводил день-деньской в церкви, общаясь с Пантократором напрямую.

От Гаваля лекарка ожидала как раз деятельного участия в городском веселье, но… Менестрель завис у мастера Чернхау. Собственно к фехтмейстеру более-менее регулярно захаживали почти все участники Армии, но Гаваль внезапно стал это делать ежедневно, как бы не чаще Елены. Что случилось в Чернухе, юноша никому не рассказывал, а лекарка не спрашивала, но те события мощно перевернули сознание парня. Нелепый и смешной трубадур довольно методично превращался в полезного сподвижника, готового послужить господину и пером, и клинком. По законам диалектики, после того, как юноша перестал соблазнять (неудачно) девиц и занялся саморазвитием, девицы сами начали живо интересоваться драматически-мрачным господином, который предпочитал девушкам упражнения с топориком. И к тому же носил притягательно-эстетскую повязку, за которой наверняка скрывалось не только увечье, но и какая-нибудь тайна.

Гамиллу Елена не встретила, но была спокойна: арбалетчица сама о себе могла позаботиться. Она взяла из городского арсенала более-менее пристойный самострел – пусть деревянный, но хитро сделанный, «композитный», из нескольких слоев дерева, с роговыми накладками, обмоткой из правильным образом высушенных жил. Оружие било не слишком далеко, зато очень мощно и точно. Городской «знаменосец» Метце попробовал шутить на тему того, что рыцаря из этакой… не убить. Гамилла ответила достойно и очень больно (для кавалера), сообщив, что рыцаря свалить из самострела, быть может, и не получится, а вот его коня – в самый раз. Кажется, именно после такой контршутки Больф окончательно возненавидел всю «свиту» Артиго скопом. Если у «госпожи стрел» и была какая-то личная жизнь в Свинограде, о том никто не знал.

Идя по улице, Елена вдруг подумала, что еще ни разу не видела Гамиллу, с кем-либо флиртующей или хотя бы просто беззаботно-веселой. Впрочем, нет, было, кажется, на приснопамятном балу в Пайте.

Затем попался Арнцен Бертраб. Мальчишка был немножко пьян, вновь обвешан оружием (плохим, поскольку брать что-то из арсенала рыцаренок считал ниже своего достоинства), глуповато счастлив и, судя по сразу трем девицам вокруг, один в постели не окажется точно. У парня со дня деревенского боя выдалось немало ярких переживаний, которые, впрочем, взрослости ему не прибавили. В иных обстоятельствах Елена обеспокоилась бы за юношу, способного упасть в лужу на ровной сухой дороге, но за племянником шел Дядька – как всегда трезвый и внимательный, искренне встревоженный за подопечного. Этот попасть в совсем уж нездоровую ситуацию не даст.

Арнцен сделал вид, что не узнал Елену, кажется, он страшно комплексовал. Быть слабее Раньяна, Дьедонне, Бьярна – не стыдно. Но пребывать в неписаной «табели о рангах» ниже «дылды» казалось унизительным. Мальчишка даже пытался чуточку провокатировать и навязываться в феодатарии непосредственно к Артиго. Пока ему не объяснили вежливо, просто и доступно, что «после Артиго» по факту означает «после Него и Нее» – никак иначе.

Новые бойцы почти в полном составе отмечали радостные события с городской стражей, в том числе Драуг и Пульрх. Мара-и-Лара натушили в здоровенном котле солонины с лежалой репой, капустой и луком, рядом с жаровней как раз ставили на попа бочонок с характерным жженым клеймом. Пиво уходящего года. Елена успокоила встрепенувшихся телохранителей – сегодня ей сопровождение излишне. Сама разберется.

На подходе к центральной площади женщине попался еще один важный человек из группы, которая в городской совет не входила и зачастую даже не имела формального подданства Фейхана. Однако голоса ее членов значили многое и внимательно учитывались «настоящими» градоправителями.

Мармье, будучи старшИм в цехе золотарей, не имел фамилии, пользуясь говорящим прозвищем «Благоуханец», и одевался подчеркнуто хорошо – всегда новое, с иголочки, платье, идеально вычищенное. А также духи, ароматическая вода, притирания… в общем, главный канализатор действительно благоухал, как филиал парфюмерной мануфактуры.

Надо сказать, что ситуация в Фейхане с канализацией была… неоднозначной. Город стоял на очень старом фундаменте и до Бедствия занимал площадь раза в три больше нынешнего. Соответственно здесь сохранилась часть старых дренажей, выполненных очень качественно, в стиле, напоминавшем «The London sewer system». Но река, питавшая Фейхан и заодно уносившая стоки, давно обмелела, превратившись в несколько скромных ручейков, а по большей части вообще ушла глубоко под землю. К тому же за водопроводными сооружениями никто не следил, наоборот, их по мере сил активно разбирали на кирпичи и прочий строительный материал. Поэтому бОльшая часть Свинограда обслуживалась водовозами и золотарями как везде – телеги, бочки, крики возниц, предлагавших нехитрые услуги.

Принцип, согласно которому часть важных городских функций отдавали не-горожанам, Елена так и не поняла, но по указанным причинам Благоуханец – формальный чужак – имел фактический статус наравне с Больфом Метце. И без участия главзолотаря не решался ни один значимый вопрос.

Мармье и Елена вежливо раскланялись. От запаха цветочного парфюма резало нос и глаза, но женщина стоически вытерпела.

– Я бы хотела обсудить одну вещь, – начала лекарка. – Она немного по вашему занятию.

– А стоит ли? – поморщился собеседник. Он был на голову ниже Елены и плешив, старательно укрывая этот недостаток вычурным колпаком. Поэтому женщине приходилось не без труда сдерживать улыбку. Но вопрос был достаточно серьезный.

– В такой день, в такой час… – говорил Мармье. – Моя работа имеет значение для славного и вольного города. Но приятнее это ее не делает. Быть может, на следующей неделе? Заходите, примем со всем радушием. Заодно будет о чем… – он замялся на пару секунд. – Поговорить. О больнице для бедных, например. Той, что вы хотите организовать за городской счет.

– Как пожелаете, – Елена развела руками. – Просто я вчера была на стене и увидела там…

Последние слова утонули в громком вое трубы – подмастерья из цеха виноделов и виноторговцев затеяли раздачу вина, сопровождая музыкальным конкурсом – кто дунет сильнее и неблагозвучнее.

– Это знак свыше, – словно в подражание собеседнице, теперь уже золотарь с улыбкой развел пухлые руки. – Сегодня высшая сила определенно не хочет, чтобы мы занимались суетными заботами.

– Как пожелаете, – на этот раз Елена повторила, соглашаясь и ответив такой же улыбкой. И в самом деле, раз проблема данцкера пережила осаду, обождет еще день-другой.

Вновь поднятие колпака и кепки, теперь на прощание.

Несмотря на довольно поздний час и скорый закат, бурная общественная жизнь и торговля продолжались. Горели факелы и лампы, прилавки не спешили сворачиваться. Кругом не только ели-пили, но также играли. Дети, шнырявшие везде (Елена машинально проверила карманы и сумку) развлекались каштанами на веревочках – требовалось по очереди колотить своей каштаниной по вражеской, желая сорвать ее со шнурка. Подростки играли в «рыцарей», используя грабли в качестве копий.

Публичное метание костей строго запрещалось городским уставом, поэтому те, кто постарше и поглупее, шли в сети «трех кувшинов». Суть развлечения совпадала с известным Елене «наперсточничеством», но была сложнее и артистичнее – шариков два или даже три, также использовался специальный жезл наподобие волшебной палочки, в целом процедура больше напоминала работу фокусника. Елена подозревала, что жулики заносят долю непосредственно в скарбницу при церкви, поэтому действуют без помех. В любом случае, «кручу-верчу» с маленькими кувшинами, палочкой и фокусами выглядело артистично и эффектно.

Прямо на улицы вытаскивали столы для винопития, на них водружали «свечные доски», в которых горело сразу по десятку, а то и более свечей. Высокий и довольно симпатичный парень с забавной бородкой и кошачьими усиками тренькал на чем-то балалайкообразном и выпевал с душой:

Чересчур она прекрасна.

Приближаться к ней опасно.

Я приблизился – и вот

Над любовью мысль не властна.

Лишь бы целовать всечасно

Эту шею, этот рот!

Пусть глядит хоть весь народ!

Благоразумие напрасно.

Не спастись мне от невзгод!