Текст книги "Плод плоти (ЛП)"
Автор книги: И. В. Офелия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)
Прежде, чем я продолжил его допытывать, из другого конца дома донеслись крики, и мы оба задумались над тем, что только что слышали.
Когда мы поняли, что это Петронилла, то оба вскочили.
Едва мы успели добраться до дверей кабинета, как послышался топот с лестницы и новый поток жестоких оскорблений.
Выйдя в главный коридор, мы увидели раскрасневшуюся Петру, мчащуюся вниз по лестнице. Ее мать бежала сразу следом. Впрочем, когда миссис Де Виллер увидела нас внизу, она тут же собралась.
– Ты устраиваешь сцену, – прошипела она.
– Ты меня душила!
– Видишь? – рассмеялась она, глядя на мужа и показывая на дочь поднятыми руками.
Так стало только уже, каждое сказанное матерью слово лишь больше распаляло хрупкую блондинку. Когда они приближались к первому этажу, она резко остановилась, так что мать едва не врезалась в нее.
– Ты просто мерзкое, ужасное чудовище! – на каждом слове Петра тыкала пальцем в грудь матери, и одновременно отвоевывая себе больше места.
Теперь миссис Де Виллер выглядела почти такой же нервной, как Петра, но выгибала брови и сжимала губы, чтобы сохранить иллюзию собственной взвешенности. В ответ она не сказала ни слова.
Петра расплылась в победной улыбке, но чего это стоило? Скорее это было выражение собственной правоты и понимания, что хотя бы в этот момент она занимала стойкую позицию.
На мгновение она взглянула на меня, и ее мать тоже. Потом я понял, что и отец тоже смотрит на меня.
Все ждали от меня каких-то слов, то ли в защиту, то ли в наказание.
– Трус, – громко фыркнула Петра, развернулась на каблуках и направилась к двери, не взяв ни пальто, ни вещей.
– Жалкая соплячка, – проговорила ее мать голосом, полным яда, и начала подниматься по лестнице, оттягивая воротник, будто только что столкнулась с чем-то отвратительно вонючим.
– Полагаю, это конец вечера. Удачи с тем, чтобы ее догнать, – ее отец тяжело похлопал меня по плечу и печально последовал за женой.
Сначала я шел, а потом слегка бежал к двери. Я захватил наши пальто, и как только вышел на улицу, крупные капли дождя полетели мне в лицо. Посмотрев налево, потом направо, я увидел Петру, крошечную, вымокшую фигурку, уже ушедшую на половину квартала.
– Петра! – крикнул я. Мои туфли погружались в лужи, носки уже насквозь промокли от воды, просачивающейся сквозь подошвы. Я протянул ей пальто. – Дождь идет…
– Какой смысл в том, что ты – мой муж, если ты меня не защищаешь! – развернулась она и выбила пальто из моей руки. Оно упало на тротуар и утонуло в луже.
– Ты и сама прекрасно справлялась.
– Не справлялась! А от тебя не было вообще никакого толку!
Я не ответил, не сказал ни слова. Ее лицо блестело в свете фонарей, на глаза падала густая тень. Ее грудь вздымалась и опускалась, челюсть была плотно сжата, как у собаки, что не хочет отдавать мячик. Упрямая.
Она развернулась, ее туфли стучали по тротуару, и я наконец разглядел ее сгорбленные плечи.
– Петра, постой!
– Зачем? — ее голос был жестким. Промокшие пряди волос разметались по лицу, когда она обернулась, белое платье промокло и стало прозрачным. – Чтобы ты надо мной смеялся? Чтобы упивался горем от одного моего присутствия? Чтобы спустил на меня всех собак, когда мне понадобилось всего-то одно слово в подтверждение твоей верности?
– Верности? – слово сорвалось с моих губ, но остальные были куда более жестокими. – Ты хочешь поговорить о верности?
Она отшатнулась, будто я ударил ее этой фразой.
– А как насчет тебя, милая женушка? Что ты сделала для того, чтобы показать хоть каплю признательности за все, что я совершил ради тебя? Могу припомнить пару проявлений твоей благодарности. Первое – ты со всех ног умчалась из-за обеденного стола, устроила детские игры в нежном возрасте двадцати четырех лет! – рассмеявшись, я откинул с лица мокрые волосы и запрокинул голову в небо, моля о том, чтобы Господь не позволил мне говорить слишком долго. – Как насчет того, что ты впихнула меня во все неловкие ситуации, в какие только смогла? Ты хоть думала о том, как твои поступки влияют на меня?
– Я не…
– Нет! Нет, конечно, не думала. Потому что вне твоего мирка никого не существует. Ты не умеешь держаться в обществе, кричишь на хозяев вечера, и уверен, ты бы расплакалась, если бы я попросил тебя доесть овощи!
– Это не справедливо. Ты жесток!
– Капризное ты дитя. Как ты смеешь обвинять меня в недостатке верности, когда сама ничего не сделала, чтобы ее заслужить?
Горло горело, дыхание вдруг стало быстрым и тяжелым, будто я совершал какую-то работу, по крайней мере, эмоциональную.
– Я убивал ради тебя, – сглотнул я. – Я обещал, что ты будешь в безопасности. Разве этого недостаточно?
Петра замерла, и я не знал, слышала ли она хоть слово из сказанного мной.
В мире этого жадного, испорченного ребенка ничего не будет достаточно.
Надев промокшее пальто, я прошел мимо нее.
– Куда ты?
– Домой.
– Без меня?
– Реши сама.
Я почти дошел до угла квартала, как что-то резко ударило меня по затылку, а потом со стуком упало на тротуар.
Подняв руку, я потер голову и посмотрел на землю позади меня.
Элегантная туфелька цвета слоновой кости.
Поднимая взгляд на жену, я ждал, что она будет в ярости, учитывая, что она только что швырнула в меня туфлей, чтобы оскорбить. Я думал, что увижу нахмуренные брови, покрасневшее лицо и услышу еще оскорбления.
Ее дыхание сбилось, губы дрожали. Думаю, я видел такое выражение раньше. Покрасневшие глаза и руки, сжатые в кулаки так, что побелели костяшки. Это был образ ребенка, которого никогда не слушали в детстве и продолжали игнорировать во взрослой жизни. Хоть она и была меня старше, я чувствовал грусть, видя ее такой. К сожалению, я видел полного горькой ярости юного себя.
Это не оправдало в моих глазах ее проступков, но в тот момент я понял ее со всей ясностью.
– Я… – она сглотнула, рассмеялась над собой, подняла руки и тут же пораженно их уронила. – Я ненавижу тебя. Ненавижу то, как ты заставляешь меня себя чувствовать, ненавижу то, что ты меня не хочешь и то, как все тебя любят. Все. Никто не сомневается в тебе, не понимает тебя превратно. Все принимают тебя легко, без давления, и я это ненавижу.
– Проблема с тем, чтобы все тебя любили… – я поднял ее туфлю и в последний раз подошел, глядя, как она дрожит. Ее покрасневшие, возможно опухшие от слез глаза словно искали что-то. Она тряслась под моим взглядом, еще сильнее от того, что я позволил фразе повиснуть. Она правда считала мою жизнь такой легкой? Мне было ее жаль. – …в том, что ты жертвуешь тем, что на самом деле хочешь сказать, что хочешь сделать, постоянно. Ты становишься олицетворением того, что пытаешься изобразить, неспособным высказаться, существующим лишь для всеобщего обозрения. Предполагаю, что, будучи женщиной, ты отлично это понимаешь.
– Я устала. Устала от всего. Мне кажется, что единственная возможность быть с собой честной – стать невыносимо громкой.
– В этом я мог бы с тобой согласиться, – я встал на колени и протянул туфлю, в которую она неохотно опустила ногу. – Но ты не можешь постоянно идти в атаку. Некоторые узы сами тебя сковывают – дай им лопнуть и сможешь не обжечься.
– Единственная причина так себя вести в том, чтобы эти люди тебя приняли, – сказала она, ее слова были полны злобы. – То, что ты их усмирил не делает тебя одним из них, даже с моей помощью. Они – хищники, готовые обглодать тебя до костей, использовать все, что есть в тебе ради своей выгоды. Глупо угождать им, пока они жрут тебя заживо.
– Возможно. Но знание – сила, – я поднял на нее взгляд, – и когда играешь в шахматы, лучшая стратегия защиты – быть начеку. Сохраняя спокойствие, ты можешь менять окружение, а не нападать на него.
Она молчала, ярость наконец начала иссякать.
– Должно быть, ты думаешь, что я не знаком с играми твоих родителей, – сказал я уже мягче, все еще держа ее за лодыжку, – но, когда происходишь из низов, обычно хорошо это отрабатываешь. Я сказал бы, что ты куда более слепа к ним, чем я.
Тогда она тоже встала на колени, на оба, и посмотрела мне в глаза.
– Я тебя не ненавижу, – отказалась она от своих слов, звуча при этом как признающий вину ребенок. Ее руки сжимали вымокшую юбку.
– Я знаю, – мягко проговорил я. Теперь ей было трудно посмотреть мне в глаза.
Я коснулся ее лица, положил ладонь на холодную щеку. Когда она снова на меня посмотрела, уличные фонари осветили ее лицо тусклым светом. Капли дождя смешивались с ее слезами, глаза казались уставшими от той борьбы, что происходила в ее разуме. Она стала такой крошечной, будто ждала чего-то. Уменьшила всю свою жизнь.
– Ты – не мой враг, Петра, – наши губы были так близко. – Ты – моя жена.
Она порывисто подалась вперед, обвивая руками мою шею, и наши губы столкнулись. Я спрятал ее в объятиях. Я сжал в кулаки ее мокрую блузку и прижал Петру к себе так сильно, словно хотел соединиться с ней. Будто мы были двумя кусками сырой глины, слепленными вместе.
Я держал ее в руках, пока мы переводили дыхание, и положил ее голову себе на плечо, не переставая обнимать.
– Ты простудишься, если мы останемся здесь, – выдохнул я, держа ее тело так, будто она была куклой, тонкой и невесомой.
– Какая разница, я уже больная, – не знай я правды, мне показалось бы, что я слышал дрожащий смешок.
Может, тот вечер и был сплошной неудачей, но хотя бы он не был потрачен зря.
Глава 1 7
Артистка
– Так что с ней в итоге не так? – я не потрудилась посмотреть, скатывая кусочек красной глины в шар.
– Ее нужно промазать. Она не держит давление, жар откуда-то вырывается, – сказал Аркадий, покрывая куски кирпича жидким цементом. – Это ежегодная работа. Это нужно такой большой печи. Пока мы не закончим, я не смогу обжечь ни одну из новых статуй.
– Хорошо, – кивнула я так, будто отлично понимаю все подробности процесса. – Поэтому ты все время задерживаешься допоздна?
Устало усмехнувшись, он присел на лестницу отдохнуть. Вытер крепкие руки висящим на плече полотенцем. Возможно, дело было в моей ведомой гормонами женской натуре, но почему он был гораздо красивее, покрытый грязью и мокрый от пота?
– Петра?
– Мм? – моргнула я.
– Так и собираешься весь день играть с куском глины?
– А что, ты хочешь, чтобы я помогла тебе промазать печь? Ты же сам все время твердишь «Ничего тут не трогай», – я попыталась изобразить его строгий тон.
Покачав головой, он вздохнул и вернулся к работе, видимо поняв, что я была права.
В мастерской Аркадий был точно таким же, как за ее пределами – собранным, суровым и погруженным в свои задачи. Это не было жалобой, лишь признанием того, что он был таким, как есть.
В мастерской не было бардака, хотя так и могло показаться из-за обилия пыли и глины. Она была грязной, а не захламленной. В деревянных ящиках лежали разные расходные материалы, инструменты всех видов, даже разбитые сосуды, которые можно было отправить в ведро с остатками. Банки с глазурью, кисти и инструменты меньшего размера были сложены в ящиках подержанной картотеки.
– Ты волнуешься? – начала я, расплющивая глину пальцем и скатывая в подобие шара на ладони. – Насчет происков комиссара? На меня он найдет немногое помимо того, что ему уже известно благодаря близости к моему отцу.
– Волнуюсь ничуть не больше, чем раньше, – он не смотрел на меня, проводя по кирпичам заостренным шпателем. – В какой-то момент постоянные и резкие угрозы становятся бессмысленными.
– Откуда ты его знаешь? – ляпнула я, не подумав.
– В юности я был не особо законопослушным.
– А теперь, значит, ты такой?
Он иронично улыбнулся через плечо.
– А ты сегодня много шутишь. Тебе что-то подняло настроение?
– Скорее, ничего пока не вывело из себя. Продолжай со мной говорить и все вернется в норму, – я кинула свой глиняный шарик обратно в ведро с остатками.
Мгновение он смотрел на меня, будто был не уверен в том, что хочет сказать.
– Я был зол и полон ярости. Я не в полной мере осуждаю его за предыдущие наказания, – признал Аркадий, – но я вырос, по крайней мере достаточно, чтобы избавиться от опеки государства. Я оставался ребенком, которому с каждым месяцем все больше казалось, что мир его подвел. Это далеко не легко, приходится усваивать множество жестких уроков о жизни и самому разбираться с последствиями.
– То есть, он затаил злобу? Из-за ошибок юности?
Аркадий пожал плечами.
– Можно и так сказать. Я уверен, что предубеждение сыграло свою роль.
Я подошла к лестнице и оглядела результаты его труда, а потом мой взгляд начал блуждать по теперь уже казавшимся теплым глазам его статуй. Некоторые были скрыты под тканью, некоторые еще не завершены и всего несколько – закончены.
– Откуда ты берешь вдохновение? – я коснулась руки одной из женских фигур. – Ты нанимаешь натурщиц?
Он помедлил с ответом.
Живот пронзил укол, ком желчи свернулся, грозя ревностью обжечь мое сердце. Он – профессионал, напомнила себе я.
– Да, иногда, – он спустился с верха лестницы. – Хотя чаще я работаю с зарисовок. Так получается эффективнее и выгоднее финансово.
Из моей груди вырвался вздох чистого облегчения.
– Я могла бы для тебя позировать, – я посмотрела на его туфли возле моих ног и подняла взгляд, чтобы встретиться с ним глазами. – И раз уж я сегодня добрая, то даже не возьму с тебя платы.
Его губы растянулись в проблеске улыбки.
– Вот как? И чем я заслужил такую щедрость?
Я пожала плечами.
– Я на все готова, чтобы спасти голодающего художника.
– Можно было просто меня накормить.
– Как же трудно с тобой заигрывать, – я цокнула языком, глядя на него.
– Позируй для меня сейчас, – сказал он.
Мое сердце затрепетало, и я резко повернулась к Аркадию.
– Почему нет? – пожав плечами, он направился к задней части студии, где ступеньки вели в кабинет управляющего.
Когда до меня дошло сказанное, волоски на руках и шее встали дыбом, все чувства вспыхнули. Мне пришлось напомнить себе, что мы были женаты и в этом не было ничего неприличного. И что я, возможно, ханжа, хоть и работала раньше в эскорте.
Я последовала за ним, переходя на бег, чтобы догнать, потому что он уже добрался до середины лестницы.
Кажется, оставшийся от предыдущих владельцев кабинет управляющего пытались переделать в спальню.
Чердак находился высоко над первым этажом мастерской, его можно было разглядеть сквозь мутные, грязные окна. Свет был лучше, чем можно было ожидать, он почти компенсировал обилие пыли.
Должно быть, раньше он здесь жил.
Стены были кирпичные, утепленные слишком плохо даже для просто терпимого уровня. На полу лежал матрас, перед огромным круглым окном, изгибающимся от пола до потолка. В углу стоял потрепанный стул, который когда-то наверняка можно было назвать милым, не попади он в такие неосторожные руки. Одиноко стоящий стол и полки были завалены кучей разных слепков. Руки, головы, незавершенные бюсты, пара животных, и все – разных землистых оттенков глины и камня.
Здесь могло бы быть уютно, если бы не отсутствовала четвертая стена. Вместо нее были лишь мутные окна с подающимися наружу рамами, призванными впустить как можно больше воздуха, даже если это и означало переместить потоки пыли из одного места в другое.
Я полагала, что он жил в какой-то мерзкой темной дыре. Что же… освещена она была прекрасно. Но это все равно была дыра.
– На кровать, – сказал он, беря стул и блокнот с угольным карандашом.
– Кровать?
– Ну, неподвижно стоять на протяжении долгого времени куда сложнее, чем кажется, – подхватив блокнот, он отряхнул стул от пыли. – Так будет удобнее.
– Должна ли я… – я посмотрела на кровать и сжала юбки. – Нужно ли мне раздеться?
– А тебе этого хочется? – ухмыльнулся он.
Ужасный жар обжег мои уши.
– Нет.
– Тогда не надо, – он уселся на стул, закинув ногу на ногу и повернул ко мне блокнот обложкой вперед.
Я присела на угол кровати и разгладила простыни.
– Что мне делать?
– Не важно, если не будешь двигаться, – ответил он, в голосе слышались искорки веселья. – Не смотри на меня, так будет менее неловко.
Фыркнув, я повернулась в сторону, в профиль. Так мне открывался лучший вид наружу. Идеальный вариант для того, чтобы смотреть – неподвижно, но все же не настолько, чтобы выглядело неживым на рисунке.
Скрип карандаша по бумаге был успокаивающим, но из-за ожидания было сложно сидеть смирно. Все время хотелось спросить: Ты еще не закончил? Но я этого не сделала. Мне представилась редкая возможность. Он позволил мне войти в свое пространство, свое убежище. Это был новый шаг узнать его душу, его личность, все, что глубже внешности. За последнее время я много чего испортила своей болтовней. Теперь стоило научиться держать рот на замке.
– Ты отлично справляешься, – сказал он, его голос пощекотал мое ухо, пока его самого я не видела.
– Потому что меньше разговариваю?
– Я хотел сказать, что ты держишься естественно, – поправил он. – Думаю, мне не стоило ждать меньшего от балерины.
Мои плечи подались назад, поза стала испуганной.
– Правда?
– За то короткое время, что ты меня знаешь, я хоть раз хвалил попусту?
– Я была бы не прочь посмотреть, как такой оппортунист поступится принципами, – я посмотрела на него краем глаза, – особенно если ты встанешь на колени передо мной.
– Разве я уже этого не сделал? – я не могла полностью видеть его лица, но слышала в голосе лукавые нотки. Я лишь улыбнулась и продолжила смотреть на бухту.
Он перестал водить карандашом по бумаге.
– Можно посмотреть? – расслабилась я.
– Посмотришь, когда я создам по нему скульптуру.
– Так нечестно.
– Я назову ее в твою честь, ты ее не пропустишь.
– Не надо, пожалуйста, – я спрятала лицо в ладонях.
– Не бойся, это будет комплимент.
– Я тебе не верю! – я бросила в него смятой подушкой.
К моему удивлению, его улыбка оказалась искренней. Мало того, что на щеке появилась ямочка, так я еще и заметила, что его настоящая улыбка была слегка скошена влево. Родинка на его скуле приподнялась, когда он ухмыльнулся, лицо скривилось от истинной, неподдельной эмоции.
Я могла бы привыкнуть к его мягкому, как сейчас, а не безразличному, будто камень, с которым он работал, лицу. Казалось, что от нашего мелкого, беглого взаимодействия приоткрылся целый мир.
Я по нему изголодалась, и на самом деле, в возникшей между нами прохладе была моя вина.
Всего крохотный кусочек мог насытить меня до тех пор, как он предложит другой.
Глава 1 8
Артистка
От дремоты слипались глаза и было сложно сосредоточиться. Чашка покачнулась у меня в ладони, крохотная капелька чая Ассам упала на лежащую на коленях салфетку. Каждая волна ряби на его сияющей поверхности вызывала новый позыв головокружения, дышать становилось сложнее, чем прежде. Голоса вокруг меня превратились в бормотание, потом в слова, и наконец, в мое имя.
– Петронилла, — Лорелея накрыла мою руку ладонью.
Моя подруга и остальные, не такие близкие приятели, смотрели на меня со всех концов стола в чайной комнате.
Я посмотрела на Лорелею и пнула ее под столом по ноге, чтобы она посвятила меня в происходящее.
Она взглянула в ответ, подняв тонкую темную бровь.
– Должно быть, ты устала. Полагаю, мы должны винить за это мистера Каменева, – подмигнула она.
Девушки вокруг нас взорвались тихими перешептываниями, напоминавшими мышиную возню. Мне пришлось напомнить себе, что это я здесь взрослая, а они – еще девочки.
– Да, на отдых времени маловато, – я поставила подрагивающую чашку на блюдце, пока не наделала больше чайных пятен.
Голубые рисунки на чашке подходили к остальным деталям интерьера чайной комнаты Голубая Луна, знаменитой цветами вистерии, что украшали ее фасад снаружи и стены внутри. Лианы фиолетовых цветов нависали над нами, будто прислушиваясь к болтовне. Из величественных окон были видны ветки, покачивающиеся на ветру.
Гости в чайной комнате наряженные в белое с яркими оттенками, тоже походили на цветы. Ароматы их духов смешивались друг с другом и с запахом цветов. Будь чайная хоть немного меньше, можно было бы задохнуться.
– В каком это смысле ты не вернешься в труппу? – спросила Хелен. Она была гордой, юной и яркой, как пламя, в которое добавили дров. Я много раз видела ее на репетициях и прослушиваниях. Когда я впервые с ней встретилась, ей едва исполнилось пятнадцать. Время – вор, но с ней оно было щедрым.
– Нет, я завершила карьеру, – ответила я, обратив внимание на небольшие закуски, расставленные на столе. Я взяла себе кусочек дрожащими пальцами.
Девушка лукаво улыбнулась, увидев мой жест.
– Ясно.
Не смотря на окружающий нас гомон голосов приятельниц, ее слова застали меня врасплох посередине укуса и заставили отложить закуску вовсе. Я посмотрела на Лорелею, которая притворялась, что полностью занята чаем, хоть я и знала, что она все слышала. Я снова пнула ее под столом, но она не обратила на это никакого внимания.
Возможно, я и правда переросла этот круг больше, чем в одном смысле.
– То, что Петра закончила карьеру дало тебе единственный шанс просмотреться в Сильфиду, — тон Лорелеи был игривым, но она говорила серьезно. – Я бы благодарила ее за такую возможность. Иначе ты бы навечно застряла в задних рядах в партии дерева, даже не феи.
– Говоришь так, будто сама не гонишься за этой ролью. Продолжишь работать ногами как мужик и тебе дадут партию Гурна.
– Прошу прощения, – я прочистила горло, извинившись за то, что встаю из-за стола и отправилась в дамскую комнату.
Пока я шла, свет из высоких окон здания подрагивал, как сломанный экран в кинотеатре. Люди смотрели на меня или в другую сторону? Я дышала глубоко и ровно, напоминая себе, что все вокруг не следили за мной, как я себе это внушала. От приступов тревоги я становилась параноиком.
Дамская комната чайной была выполнена в зеленых тонах. Холодный фарфор под моими руками и шипение в кране были единственными вещами, что заземляли меня. Комната не вращалась, но совершенно точно подрагивала. Ничего не могло остановить дрожь, мое тело тряслось, как бы я не старалась его остановить.
Из зеркала на меня смотрело бледное лицо с призраками теней, отбрасываемыми газовыми светильниками возле раковин. Эти тени окружали мои глаза и лицо с боков, придавая мне вид трупа, будто вышедшего из какой-то мультипликационной версии моих глубочайших чувств.
Перед глазами промелькнули образы холодных металлических плит. Мое лицо, плиты, лицо Винсента, и все эти жуткие на вид инструменты.
Кажется, меня вырвет.
Холодная вода выплеснулась на мои туфли, пропитала чулки.
Я уставилась на переполненную раковину, прежде чем потянулась, чтобы выключить воду. Вся передняя часть платья промокла.
Теперь зеркало показывало правду, всего лишь болезненную девушку в зеленой дамской комнате.
Воздух в аптеке обжег мне ноздри, тонкие запахи просочились глубже, хоть я уже и чувствовала их привкус в основании горла. Травы и специи землистых цветов были грудами выложены вдоль стен, почти столь же впечатляющие, как панели из старинного дерева, которыми было украшено помещение.
Хотя, если подумать, большинство наук и казались пугающими, с аптеками все было наоборот. Вековые знания, передаваемые от одной женщины к другой, будто реликвии. Лишь в таком месте можно было надеяться найти облегчение иное, чем ленивое пожатие плечами от мужчин, незнакомых с тяготами женской сущности.
– Я могу предложить вам что-то конкретное? – голос был похож на виски, полон женственной пряной сладости.
Травница смотрела на меня, может, чересчур долго, прежде чем я поняла, что уставилась не нее в ответ.
– О, я просто затрудняюсь найти то, что мне нужно.
– Для этого я здесь и нахожусь, – рассмеялась она. – Вам не нужно ничего искать самой, – травница выглядела строгой, высокой женщиной, будто окутанной кусачим морозом. Ее черное платье из шерсти было такого же цвета, что и волосы. Единственным, что не давало ей выглядеть вестницей смерти, была забота в ее голосе.
Должно быть, я снова начала на нее таращиться, потому что она приподняла бровь в ответ на мой взгляд.
– П-простите, – пробормотала я, тут же опустив взгляд на собственные руки и кисточки на сумке.
– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила она, и в поле моего зрения появилась ее юбка. Я все еще стояла с опущенной головой.
– Я чувствую себя так, будто… – я помедлила, подбирая слово, – …будто замедляюсь.
– Что это значит?
– Тревожной, забывчивой, будто я двигаюсь в толще воды каждый раз, когда пытаюсь побежать.
– Вы принимаете какие-то лекарства?
– Нет.
– Вы хорошо спите?
Я покачала головой.
– Симптомы, к сожалению, распространенные, – успокоила она, отходя обратно к прилавку, – но ничего такого, с чем мы были бы бессильны помочь.
Когда я подняла взгляд, она уже снимала банки с их законных мест на полках.
– Я была артисткой балета. Хорошей, – подняв подбородок, я с опаской подходила к прилавку. – Я была резкой, собранной, техничной… – слова, которые я произносила, казались незнакомыми. Возможно, потому что я больше в это не верила. Это осознание давно ко мне подбиралось, но мне еще предстояло с этим смириться.
– В молодости мы все резкие, – сказала она, повернувшись ко мне спиной и продолжая работать. – Клинки теряют остроту, нужно знать, когда их затачивать.
– Что-то точно должно быть не так, – настаивала я. – Перемены были столь внезапными.
– Многие вещи меняются внезапно, – пожала плечами она. – Пока что ваши симптомы меня не беспокоят. Вы просто становитесь старше.
– Вы хотите сказать, что я старая? – я выплюнула это слово, как леденец из клевера без сахара.
Травница покачала головой, но, когда она повернулась, было совершенно очевидно, что она смеется.
– Не старой, а старше, — уточнила она. – Вы больше не сможете быть такой, как в юности. Никто не смог бы. Взросление – часть жизни, вы становитесь более зрелой, – она подняла бровь. – Как минимум, физически.
Рассмеявшись, я покачала головой.
– Теперь вы называете меня инфантильной.
– Ни за что на свете, – она подняла бровь, шуткой успокаивая меня. Взяв меня за руку, она с нажимом вложила пузырек в мою ладонь. – Принимайте это по вечерам и наблюдайте за самочувствием. Если окажется, что ваш недуг усугубляется, приходите ко мне снова.
Оторвав взгляд от ее глаз, я уставилась на бутылочку без этикетки у себя в руках. Казалось, в ней была какая-то жидкая известь, которая не могла оказаться приятной на вкус.
Словно прочитав мои мысли, травница сказала:
– Пейте, добавив в коктейль, так вкус будет лучше.
Не то, чтобы я возлагала ожидания на это таинственное средство, но, казалось, у меня не было лучших вариантов.
Парк должен был быть спокойным, умиротворяющим. Но в те мгновения я не могла расслабиться.
День был погожим, сквер – красивым, все намекало на приятное время, но меня не покидало чувство, что что-то неправильно.
В парке был высокий фонтан: капли, падая, тревожили поверхность воды и скрывали блеск медяков на дне. Я видела мать, катящую по посыпанной гравием дорожке для прогулок коляску, прогуливающуюся парочку, и наконец, сидящую на скамейке пожилую женщину.
Она выглядела мудрой и ушедшей в себя, потерявшейся в своих мыслях. Может, ее тяготили воспоминания о былом, возраст или просто неудачный завтрак. Незнакомцев было сложно понять. Ах, если бы я могла бы быть беспечной и беззаботной.
Мои мысли растворились во всплеске мутной жидкости в бутылочке, я на секунду потеряла чувство присутствия, как вдруг жесткая рука подхватила меня под локоть.
– Петронилла, – хриплый голос комиссара, произносящий мое имя, заставил желудок подскочить и вернуться на место еще до того момента, как я смогла найти покой.
– Комиссар, – слово прозвучало надтреснуто, как кусок пересохшей глины.
– У меня появилась еще пара вопросов, а дома я вас ранее не застал…
– У меня не очень много времени, я уже слегка выбилась из расписания.
– О, это ненадолго, – настоял он, наставляя меня взять его под руку, пока мы шли по дорожке. – Я хотел спросить, нет ли у вас мыслей о том, куда мог отправиться мистер Карлайл.
– Я ему не хозяйка. Его едва ли можно было назвать моим другом, – я говорила столь же быстро, сколь шла, потому что на один его шаг приходилось два моих.
– Вот как? После того, как он столько лет оказывал вам поддержку в балетной труппе? Визитов к нему в офис посреди дня? Или может, визитов в ваш дом…
– Не вижу, каким образом это касается вас. Он для меня в прошлом.
– Где вы были две недели назад, а именно во вторник?
– У сестры, – ответила я.
– А где находился ваш муж?
– Комиссар! – я наступила на выбоину в брусчатке, резко прерывая наш разговор.
Лицо комиссара скривилось, будто он был гончей, почуявшей сбежавшую лисицу. Сцепив руки за спиной, он попытался придать лицу более спокойное выражение.
– Послушай, милая, – он, не спеша, проверил часы, – твою семью здесь очень уважают. Они щедро платят, когда им что-то нужно, – он резко поднял взгляд от циферблата тикающих часов. – Не думай, что они не используют свою щедрость против тебя, когда им понадобится очистить свое имя, если ты что-то скрываешь от правосудия.
– Это что, угроза?
– Предупреждение, – усмехнулся он. – От твоего отца, не от меня.
Мои руки онемели, и я больше не чувствовала в них бутылочку. Конечности похолодели, вся кровь прилила к затылку, и меня обдало жаром, будто подо мной развели костер. Как бы мне не хотелось сказать, что я высмеяла его элегантно и с достоинством, на самом деле я лишь издала хрип и отвернулась, надеясь скрыть остальные признаки вины.
– Все не обязано быть так, Петронилла, – он стоял возле меня, делая вид, будто смотрит на другую сторону дороги. Мимо нас проходили люди, кто-то шел из булочной, а кто-то – из парка, в лучших нарядах, несколько детей носились среди юбок и ног в толпе прохожих. – Если ты хочешь, чтобы все продолжилось, я могу поднять бумаги о твоих внеочередных визитах.
– Отец от вас избавится.
– Нет, – ухмыльнулся он, – от тебя. Это было его предложение. Думаю, с целью освободиться от определенных… обязательств.
Сжав челюсти, я пошевелила ими из стороны в сторону, пытаясь отделаться от невыносимого желания вцепиться в него зубами.
– Выбирай свое решение мудро, – предложил он, поворачиваясь, чтобы уйти, – и поскорее.
