Текст книги "Плод плоти (ЛП)"

Автор книги: И. В. Офелия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Глава 5

Художник

Воздух был сухим, как ладони монаха, сложенные поверх шерстяной сутаны. День был полон раздражающих мелочей, каждое событие будто скребло наждачкой. Пересохший воздух, неоплаченные долги и даже моя жена – все сегодня выводило меня из себя.

Комната для бальзамирования находилась в холодном подвале с несколькими окнами, через которые прорывалась пара солнечных лучей. Несмотря на безжизненную, стерильную обстановку, здесь было множество возможностей обрести озарение.

Какой бы мрачной не была атмосфера, в ней всегда крылся источник вдохновения. Тела хранили секреты, и если они не поделились ими до кончины, то поделятся после, с ритуальным работником. Я не видел разницы между художником и его музой.

В последнее время мой творческий пыл сошел на нет, идей кот наплакал. Работа с заказчиками меня занимала, но это не то же самое, что чувствовать вдохновение. Прошли месяцы с тех пор, как я создавал что-то для себя, а именно эти произведения помогали мне держаться на плаву.

– Дай посмотреть, – потребовал я.

– Ты слишком нетерпелив для того, кого здесь быть не должно, — заканчивая чистить инструменты, щелкнул языком Костя.

Я запрокинул голову назад и сделал глубокий вдох, прежде чем переспросить более приятным тоном:

– Теперь мне можно посмотреть, пожалуйста?

Нахмурившись, Костя подцепил край белой простыни, прикрывавшей вновь прибывшую.

– Другое дело, – но помедлил и с укором поднял бровь, глядя на меня. – В этот раз тебе нельзя ничего забирать домой. Она останется здесь.

– Господи, Костя, я сам умру раньше, чем ты поднимешь простыню.

Мой друг наконец отогнул белую ткань, открывая вид на белую женщину, отошедшую в мир иной, не дожив до двадцати пяти. Красивую, но только на половину лица, ибо вторая половина была покрыта ожогами.

– Кажется, ты говорил, что она будет в хорошем состоянии и я смогу ее изучить, – я достал блокнот из кармана пиджака.

– Ну, она хорошенькая, и, помимо этого, я не говорил, что она в нормальном состоянии. У нее хорошо выделены мускулы. Пострадала в каком-то несчастном случае на производстве на севере штата.

Покачав головой, я достал карандаш и принялся рассматривать ее кожу вблизи. Я подхватил простыню и потянул вниз, обнажая ключицы, руку, ребра, и наконец, новые ожоги. Самой поразительной выглядела ее ладонь, такая изящная и покрытая темными подпалинами.

Я быстро зарисовал некоторые части, как вдруг поймал себя на том, что разглядываю место, где текстура кожи меняется с мягкой на похожую на кору в пострадавших местах. Довольно значительная часть скелета избежала огня.

Технически она была красива, но чего-то не хватало. Какой-то яркости. Возможно, все дело было в том, что она уже умерла. Я не знал. И все же, в очередной раз мне приходилось уходить так же, как и пришел – без вдохновения.

– Знаешь, нам иногда нужно вместе ходить куда-нибудь с женами, позволять пташкам полетать по городу, – сказал Костя, прислонившийся к металлическому стеллажу в другом конце комнаты.

– Да, конечно, – я быстро сделал еще пару заметок, нарисовал несколько абстрактных линий вокруг готовых изображений.

– Ты не выглядишь заинтересованным.

– Выстраивание отношений не занимает сейчас мои мысли, – захлопнул блокнот я.

– Ты вообще с ней разговаривал, или сразу спрятался в мастерской? – тон его был шутливым, но он не ошибался.

– На самом деле, разговаривал, — невесело улыбнулся я.

– И после этого разговора она сочла тебя достойным?

Я думал об этом на мгновение дольше, чем нужно.

– Так я и знал, – усмехнулся он. – Иметь супругу не так и плохо, знаешь ли, даже если ты ее не любишь.

– Ей известно, что брак выгоден нам обоим. Я планирую как обычно заниматься своими делами.

– Важна видимость, Аркаша, – вздохнул Костя. – Особенно раз твоя жизнь зависит от денег ее семьи. Может, стоит попробовать ее завлечь?

– Мы прекрасно ладим.

– Достаточно, чтобы убедить общество в том, что не лезете другим людям между ног?

– Почему тебе не все равно?

Костя запустил пальцы в аккуратно причесанные волосы.

– Я знаю, что ты хороший человек, верю в это и помню, что ты предпочел бы оставаться в одиночестве, нежели быть окруженным женщинами, но это не то, что думает общество. Некоторые профессии окутаны предрассудками.

– Почему тебе не все равно? — повторил я.

Обогнув стол, Костя с силой хлопнул меня по плечу.

– Потому что я хочу для тебя лучшего, брат, хочу, чтобы ты был счастлив. Общество не очень-то принимает бедных, непривилегированных и иммигрантов, и все это разом как раз о тебе. Приложи усилия, и вы оба станете счастливее. Я смотрел, как ты зубами вырываешь у жизни свое не для того, чтобы в конце ты сдался.

Я сбросил его руку с плеча, но ничего не возразил.

Он был прав, и глубоко внутри я был с этим согласен, просто пока не готов признать вслух.

Прошло всего пару дней, так что мое понимание образа жизни жены было в лучшем случае мизерным. Она рано уходила в постель и поднималась не раньше полудня. Когда я возвращался домой ночью, в раковине стояла всего одна миска. Она всегда была покрыта липким, засохшим соком – полагаю, от ее абрикосов. Абрикосы в доме были всегда. Ее привычки оставались тайной, но я отступился.

Пока она спала, я мог проводить утро в своем новом доме. По крайней мере так я понимал, сколько времени мог побыть наедине с собой. Костя спал с каждым днем все дольше, даже опаздывал на работу, потому что его ребенок страдал коликами. Было жаль, что я не могу видеться с ним так часто, как привык, но одиночество в новом доме было не менее приятно.

Спать на диване было куда лучше, чем в студии. Декоративными подушками пользовались редко, и они по-прежнему были мягкими. На сидении был прогиб, но по чистой случайности он идеально поддерживал мою больную спину после проведенного в сомнительной позе дня.

Я потихоньку пускал корни в новом пространстве. Кругом царил бардак, но он был очаровательным, будто каждый предмет вокруг был важен и представлял собой, если не практическую, то сентиментальную ценность, чем-то напоминал святыню. Полагаю, так можно сказать о многих домах, но об этом – особенно. Он казался заколдованным, как какое-то тайное место, внутри которого можно пропадать долгими днями. Даже мотыльки начали казаться дружелюбными, хоть я и по-прежнему думал над тем, как от них избавиться. Где-то их точно был целый рассадник.

Даже с учетом плохого начала моего брака с полной незнакомкой, все могло бы быть гораздо хуже. Она была мне не так безразлична, как я рассчитывал, но это была не проблема. Я считал ее прекрасным созданием и было приятно узнать, что она была тверже камня и острее клинка.

Мне здесь нравится. Честно. Клянусь. Пусть все получится.

Раздавшийся от входной двери резкий звук прервал редкий для меня момент удовлетворенности.

Я выпрямился на диване и потянулся, прежде чем взять кофе. К этому моменту он уже отдавал на вкус пылью. В какой-то момент мне придется заняться уборкой – не похоже, чтобы за нее взялась моя жена.

Снова стук, теперь быстрее и громче.

Такими темпами они разбудят чудовище.

Я покинул свое уютное место и куда менее впечатляющий кофе и подошел к двери, как следует подоткнув рубашку, прежде чем открыть.

За дверью оказался в нетерпении ожидающий человек, прямой, как жердь и нахохлившийся, как птица.

– Чем могу быть полезен? – поднял бровь я. – Если вы стряпчий, то ошиблись домом.

Это почти позабавило мужчину средних лет, который отвел взгляд так, будто я сказал полную чушь.

– Кажется, это вам не место в этом доме, – для обычного человека он был хорошо ухожен, но манеры у него были отвратительными. Бледно-серые пряди виднелись в его волосах в районе висков, и было совершенно очевидно, что он пытался скрыть их с помощью черного бальзама. Усы его были подстрижены коротко и тонко, словно он пытался сбрить с лица несколько лет, но это не скрыло вызванные тревогами морщинки в уголках глаз и то, как время сделало черты его лица тяжелее.

– Сожалею, но кажется, вы ошиблись адресом. Это дом четыреста сорок четыре, – вежливо улыбнулся я, показывая на табличку на двери.

– Я в курсе, – он посмотрел за мое плечо, играя золотым перстнем на мизинце. – Мисс Де Виллер дома?

– Не знаю, как насчет мисс де Виллер, но миссис Каменева отдыхает и не принимает посетителей.

– А, так вы – новый дурень.

– Возможно, но не уверен. В конце концов, не я стою на пороге, умоляя дать мне войти.

– Я досаждаю вам, сэр? Уверяю вас, это не входило в мои намерения, – ухмыльнулся он, обнажая кривые зубы со следами табака возле десен. – Безусловно, я не хотел вас оскорбить.

– Совсем нет, – выйдя наружу, я закрыл за собой дверь.

Он сделал шаг назад и выпятил грудь в ответ на мой жест.

– Передайте ей, что я заходил, – протянул он свою визитную карточку.

ВИНСЕНТ КАРЛАЙЛ

ОФИС КОРОНЕРА, НЬЮ -ЙОРК.

– Я полагаю, она вас не примет, – я взял карточку и прочитал небольшие буквы текста.

– Она примет любого, кто придет, – он достал сигарету из кармана на лацкане пиджака и зажег прямо передо мной.

– Вот как? – я поднял взгляд от карточки и тоже вытащил курево. – Угостите огоньком?

– Это меньшее, что я могу сделать для бедного малого, попавшегося в зубы Петронилле. Вам понадобится что покрепче табака.

Я зажал губами папиросу, и он щелкнул колесиком зажигалки, заставляя кончик вспыхнуть вишневым.

– Ценю ваше беспокойство, мистер Карлайл, но я не новичок в искусстве обращения с женщинами, – успокаивающе кивнул я.

– То, что вы говорите это с такой уверенностью лишь доказывает, что вы ее совсем не знаете, – он выдохнул мне в лицо облачко дыма, подходя ближе до тех пор, пока мы едва не стояли нос к носу. – Если понадобится сбыть ее с рук, у вас есть моя карточка.

Я дружелюбно кивнул, будто его слова и правда имели для меня какое-то значение.

Потом я поднял его карточку и прижал к сигарете. Он смотрел, как тлеющий круг становился все больше, пока у меня в руках не осталась лишь кучка пепла.

– Правда, я ее потерял и смею надеяться, что и вы тоже исчезнете.

Его глаза вспыхнули от такого удара по гордости. Но что ему оставалось? Это был не его дом, был день, кругом ходили люди. Высокомерное выражение исчезло с его лица, сменившись коротким проблеском гнева. Вопреки своим безусловно смелым мыслям, он решил пока ничего не предпринимать, отошел в сторону и спустился с крыльца дома.

В какую беду ты ввязалась, милая женушка?

Глава 6

Глава 6

Артистка

Следующее утро ничем не отличалось от предыдущего. Аркадий снова спал на диване.

В некоторые из дней я вообще не была уверена в том, что он вообще приходил домой, поскольку он вечно был в мастерской. По крайней мере, я предполагала, что он был в мастерской. Он возвращался, когда я уже спала и уходил до того, как я просыпалась. Наши расписания абсолютно не совпадали.

Если мне доводилось его увидеть, он разговаривал немного, хотя и было похоже, что он сдерживался до тех пор, пока у него не появлялась важная тема для разговора. Признаю, я хотела именно того, чтобы меня оставили в покое. Такая жизнь ничем не отличалась от холостой, и он приложил к этому все усилия.

Все выглядело так, будто мы не были уверены в том, как нам стоит друг с другом взаимодействовать, хотя его упрямство и выглядело совершенно по-детски. Молодоженам свойственна нерешительность, но разве она должна быть такой глубокой, как его?

Мой утренний кофе становился столь же холодным, как и я сама. Клянусь, я никогда не могла согреться, не важно, как сильно горел огонь или сколько слоев одежды я на себя надевала. Боль, сдавливавшая мозг, точно не способствовала аппетиту.

Негромкая музыка, струящаяся из стоявшего рядом граммофона, должна была помочь мне расслабиться, но эффект был прямо противоположный.

– Вы рано проснулись, – заметил Аркадий, поправляя пиджак. Он был готов выйти из дома.

Кивнув, я прикрыла глаза, но свет все равно каким-то образом просачивался сквозь веки. Прилив головокружения грозился перерасти в тошноту, призрак пронизывающей боли поселился в левом глазу и висках.

Все вокруг наполнилось странным шелестом, то появляющимся в ушах, то исчезающим.

– Вы изучаете музыку? – он предпринял неловкую попытку завязать разговор.

– Нет, просто слушаю.

– Скучаете?

Я не ответила.

– Что это за произведение? – теперь он стоял ближе. – Мне оно не знакомо.

– Конец второго акта «Сильфиды», – пробормотала я, пряча лицо в сложенных на столе ладонях.

– Не особо приятная музыка.

– А она должна быть такой? – мой голос звучал бы более саркастично, если бы я не боролась со рвотными позывами.

– Что, в таком случае, происходит в этот момент?

Вздохнув, я подняла голову и увидела возле дивана его расплывчатый силуэт, собиравший в сумку вещи на день. В чем смысл спрашивать, если ему все равно?

– Одержимый своим желанием, главный герой оторвал сильфиде крылья, чтобы она осталась с ним. Но совершив это, он ее убил. Первое крыло падает… – я умолкла, дождавшись печального аккорда струнных инструментов. – Вот сейчас, – я помедлила еще секунду. – И сейчас.

– И это конец?

– После две феи уносят ее в лес, подальше от посягательств мужчины, и это стоит ей жизни.

– Но разве она не обретает свободу?

– Полагаю, это один из вариантов трактовки финала, – я снова опустила голову на ладони.

– Вы хорошо себя чувствуете?

Я кивнула.

Звук шагов становился громче по мере того, как приближался Аркадий.

Он обхватил мой подбородок и поднял лицо. При виде того, как он смотрел на меня сверху вниз, у меня округлились глаза. Выражение его лица было задумчивым, словно он что-то рассчитывал.

– Что? – мой голос надломился, потому что я не вполне очнулась от дремы.

Пальцами другой руки он оттянул мое нижнее веко вниз.

– Прекратите! – я ударила его по руке.

– У вас анемия, – он обхватил мое лицо, удерживая меня на месте.

– Да, – сжала челюсть я. – Нехватка железа. Я вам говорила.

Его взгляд казался острым, зрачки – суженными. Возможно, это был первый раз, когда я видела в нем что-то помимо безразличия, и это одновременно вызывало и облегчение, и ужас. Его пальцы крепко держали мою челюсть. У меня перехватило дыхание, а сердце стучало так сильно, что я испугалась, что оно выпрыгнет из горла.

Наконец, он меня отпустил, снова приняв обычный отстраненный вид, и так ничего и не сказал, прежде чем захлопнул дверь у себя за спиной.

Что это было?

Я сглотнула комок в горле, потирая то место, где он трогал меня. Мне казалось, я смогу найти подобие утешения в том, что была права… что-то с ним было не так. Чем дольше я за ним наблюдала, тем большей казалась угроза.

Время шло и что-то должно было случиться. Проблема для меня заключалась в том, что я чувствовала скорее любопытство, чем страх. Что он будет делать? В чем его тайна? Хотелось бы мне об этом узнать.

– Sœurette¹! — пискнула Козетта, неторопливо поднимаясь со своего места и устало прижимая руку к животу, огромному из-за ребенка в утробе.

Меня впустила домоправительница, и я заглянула в гостиную из-за угла.

– Козетта! – улыбнулась я. – Слышала, ты с ума сходишь по булочкам с черникой, – я подняла корзинку повыше.

– Да! Sois béni! – сердито фыркнула она, заключая меня в объятия.

Я часто задумывалась о том, была бы я похожа на сестер, не родись самой младшей. Они отличались классической красотой: насыщенным ореховым оттенком волос и оливковым, хотя и светлым, подтоном кожи, от чего их глубокие синие глаза казались еще ярче. Мы совсем не походили друг на друга, потому что я всегда выглядела болезненной, тщедушной, одноцветной, словно у матери не хватило для меня жизненных сил.

У меня было немного друзей кроме Фелиции и Козетты, разве что Лорелея, и я любила слушать о том, как проходят их жизни, косвенно проживая их.

Мы были подростками, когда наши родители переехали с юга Франции. Балетом мы начали заниматься в Париже. Там мы увидели свои первые перспективы, нашли связи, которые родители использовали для своих нужд. Мы поднимались вверх по уровню доходов, пока не скопили достаточно, чтобы переехать сюда и начать все заново, а наши запросы и средства молниеносно росли.

Еще тогда мне грустно было бросать балет, и сейчас я чувствовала грусть вновь.

У моих сестер не было проблем с тем, чтобы заводить друзей. Мне же всегда это давалось с трудом. У меня получалось подружиться разве что с гувернанткой, молочником или забавным голубем.

– Как ты поживаешь? – следом меня обняла Фелиция. – Надеюсь, у вас с мистером Каменевым все хорошо.

– Все в порядке, – пробормотала я, – но сегодня я не хочу говорить о себе.

Мы расселись вокруг чайного столика. К утреннему чаю подавали разные булочки, взбитые сливки и маргарин. Мои сестры предсказуемо выбрали импортный черный чай. Я же предпочитала «Русский Караван»² с тех пор, как один из покровителей подарил мне его несколько лет назад.

– Выглядишь бледной, – потянувшись, Фелиция положила руку мне на лоб.

– Я забываю есть фрукты, – я стряхнула ее руку. – На этой неделе мой привычный распорядок пострадал.

– Ясно, – она вновь откинулась в кресле, обхватив чашку ладонями.

– Спасибо тебе за сладости. Чарльз отказывается потакать моим прихотям, называет их нездоровыми, – пожаловалась Козетта, жуя очередную булочку. Она вынашивала первенца, так что Фелиция приходила каждый день, чтобы помочь ей и поддержать. Единственным преимуществом переезда в Нью-Йорк было то, что мы жили друг от друга в двух шагах.

Фелиция однажды тоже едва не родила ребенка. Он появился на свет мертвым. Муж вскоре тоже покинул ее, и она не слишком спешила с поисками другого. Средств ее первого мужа было достаточно, чтобы она ни в чем не нуждалась до конца жизни. Родители всегда говорили нам, что путь к комфортной жизни всегда лежит через трудности, особенно для женщин.

– Я все равно проходила мимо пекарни, так что это не доставило мне проблем, – солгала я. Я вышла пораньше, подумав о ней.

Двое моих сестер выглядели почти комично, сидя рядом. Козетта была одета в светло-желтое платье с рисунком из крошечных колокольчиков, а на Фелиции было темно-фиолетовое, почти черное, поскольку заканчивался первый год ее траура.

Временами я думала, что Фелиция чувствовала облегчение, хоть мне и не стоило так думать. Я никогда не видела, чтобы она оплакивала семью, даже на их похоронах. Ее второй траур последовал сразу за первым. Кажется, я вообще никогда не видела, чтобы она плакала и даже не могла этого представить. Полагаю, после такой жертвы к этому привыкаешь.

Служанка заново наполнила наши чашки и убрала пустые тарелки и подносы.

– Как мистер Каменев? – по-французски спросила Козетта, вежливо улыбнувшись служанке, прежде чем та ушла. Все личные разговоры мы вели на французском, поскольку прислуга Козетты говорила исключительно по-английски.

– Хорошо.

– Ты кажешься не слишком воодушевленной, – подняла бровь Фелиция. – Ты поэтому больна? Он плохо с тобой обращается?

– Он отвлекает, – я сделала еще один медленный глоток чая.

Фелиция покачала головой, нахмурившись.

– Он мне не нравится.

– Хорошо, что он не твой муж, – закатила глаза Козетта, глядя на Фелицию, а потом перевела взгляд на меня. – Насколько я понимаю, у вас была не самая насыщенная ночь после того, как вы уехали с ужина?

– Она была насыщенной, но не в том смысле. Он спал на диване.

Обе мои сестры скривились, сморщив носы от мыслей о том, чем он заслужил такое. Я была уверена, что выражения их лиц были бы еще хуже, узнай они что это был его личный выбор.

– Знаю, знаю, – вздохнула я. – Он до обидного равнодушен.

– Полагаю, это не самое худшее, что могло бы с ним быть, – сказала Козетта, проявляя всегда присущий ей оптимизм. – Впрочем жаль. Он красавчик.

– Козетта, — укорила ее Фелиция, замахиваясь на нее тканевой салфеткой.

– Нет, все хорошо, – я поставила чашку. – Я уверена, что он просто джентльмен.

Я не могла понять, были ли выражения лиц моих сестер смущенными или полными ужаса.

– Он плохо воспринял твое состояние? – осторожно спросила Фелиция.

– Дело не в этом. Я ему не сказала.

– Ты же понимаешь, что он узнает?

– Ему не обязательно узнавать все сразу. Мужчины – существа легкомысленные, я скажу ему в конце концов.

– Лучше бы он узнал поскорее, ты не сможешь долго этого скрывать, – вклинилась Козетта.

– Учитывая, как он отреагировал утром на мою анемию, я не уверена, что хочу сказать ему обо всем сейчас.

– Что ты имеешь в виду? – брови Козетты сошлись на переносице.

– Он был встревожен, почти зол из-за моей слабости, – пожала плечами я. – Не знаю, что он думает, его невозможно прочитать. Может, он ждал от меня большего сопротивления.

– Даже принимая во внимание странности твоего мужа, должно быть, было облегчением уйти из душного театра, – расслабленно вздохнула Фелиция.

Я ничего не ответила, внимательно разглядывая чашку.

– Ну же, Петра, мы же знали, что балет – не навсегда, – в тоне Фелиции послышались материнские нотки. – Мы все выполняли свой долг, взрослели и копили средства. Это хорошо, Петра.

– Я знаю, что это глупо, – я пожала плечами, возвращая чашку на блюдце, – но я люблю танцевать. Все исчезает кроме самого искусства. Жаль, что это взаимоисключающие вещи.

– Должна согласиться, мне нравилась музыка, – вздохнула Козетта, опуская плечи. – И костюмы! Я никогда не чувствовала себя такой красивой. Хотелось бы мне носить такие прекрасные вещи каждый день.

Я рассмеялась, качая головой.

– Ну, уверена, мама закатила бы бал, только чтобы удовлетворить эту просьбу, специально для тебя, – поддразнила я.

Фелиция театрально кивнула, сделав глоток чая.

Ностальгия проникла в наш разговор, и мы продолжили завтракать в тишине.

Хотя наши жизни и были столь различны, для меня много значило то, что мы вот так собирались, когда могли. Пусть и в странном смысле, мои сестры по-прежнему поддерживали меня, как только могли. Быть с ними рядом без надзора родителей было просто благословением. Даже повзрослев, мы наполовину ждали, что они окажутся за углом, подслушивали, чтобы убедиться, что мы производим именно то впечатление, которого они от нас ждали.

Иногда было приятно сутулиться, смеяться, шуметь, оставаться наедине друг с другом, подальше от внимательных взглядов.

Мой живот сжимался и урчал, требуя еды посерьезнее, чем пирожные и крохотные сендвичи.

Я не хотела готовить ничего трудозатратного на случай, если Аркадий вернется домой пораньше. Пока что он задерживался в мастерской допоздна и не выказывал никакого стремления изменять своим привычкам.

Когда я поднялась ко входной двери, ключи позвякивали возле моего бедра. Я перебирала их в поисках подходящего к замку. Меня утомила не только прогулка, но и подъем по лестнице заставил меня слегка запыхаться. Головная боль также не давала мне пощады.

Войдя в дом, я почувствовала, как его запах успокоил меня, жаль, что недостаточно для того, чтобы притупить остальные ощущения.

Землистый оттенок стен наталкивал на мысли скорее о коттедже, нежели о городском жилище. Мебель цвета шалфея казалась мягкой, особенно после того, как ею долгое время пользовалась моя семья, а потом и я. Дерево придавало обстановке капельку тепла, словно приглашая меня в знакомые объятия, словно старый друг, зовущий попить чаю и вспомнить былое.

Это было всегда спокойное, мирное место, где стирались границы времени. Место, где можно лечь на диван и отдыхать, не двигаясь. Воспоминания похожи на призраки, и этот дом кишел ими. Говорят, призраки прогоняют людей прочь, но в это жилище они вдохнули жизнь.

Сняв пальто, я кинула его на вешалку и позволила плечам расслабиться, потянув шею из стороны в сторону. Меня встретила стайка мотыльков, которую я потревожила, бросив пальто.

Живот снова свело. На языке вспыхнуло резкое желание, подобное исчезнувшему воспоминанию, и оставило во рту кисловатый привкус.

Кажется, ковер у меня под ногами натянулся, притягивая взгляд ко входу в подвал. Чувство было такое, будто чем дольше я смотрела, тем дальше оказывалась дверь. Было ли дело в туннельном зрении или головокружении, я не знала. Знала лишь, что я голодна.

Крепко сжав ключи пальцами, я подошла к двери. Замок, обыкновенный предмет из латуни, был неподатливым и надежно скрывал мои тайны. Золотистая поверхность металла износилась до приглушенной патины, делая очевидным то, где его касались на протяжении последних двадцати лет.

Ступеньки, ведущие в подвал, терялись с середины пути, единственный свет струился из холла. Как и остальные лестницы в доме, они скрипели. Разница была лишь в звучании. Если другие ступени стонали, эти заходились в крике. От нажима они рыдали и всхлипывали, пока наконец вес не исчезал с них, и шаг на керамическую плитку на полу становился еще более пугающим, когда все погружалось в тишину.

Подвал был небольшим и практичным. В углах скрывались металлические конструкции, в назначении которых я была не уверена.

Черно-белая плитка на полу была уложена в шахматном порядке. Три стены были отделаны рейками и штукатуркой, а четвертая оставалась кирпичной, с вкраплениями песчаника. Потолок был окрашен почти везде, не считая тех мест, где краска смылась от воды. В какой-то момент родители хотели сделать из него комнату для прислуги, но позже переключились на строительство собственного дома в глубине Манхеттена.

Небольшие коробки стояли высокими стопками, наверху которых валялись какие-то предметы, которым не нашлось другого места в пустой комнате. Здесь, внизу, трубы постанывали громче, будто становясь бьющимся сердцем дома в самом прямом смысле.

Это место было капсулой времени, внутри которой была похоронена наша история. Это был наш первый дом после приезда в этот город, еще до того, как мои родители разбогатели и переросли его.

Они даже оставили здесь старый ящик для льда, такой не высокий, что я могла бы удариться о него коленом, случись мне запнуться в темноте. Дерево было приглушенно-зеленым, а от износа кое-где отваливались кусочки дерева и облезала краска.

Прежде чем я успела вытащить из небольшой коробки кое-что скоропортящееся, прозвучал звонок, а следом – звук открывающегося тяжелого замка на входной двери.

Он рано вернулся.

– Кто там? – позвала я, едва не перепрыгивая через ступеньки, чтобы скорее добраться до первого этажа. – Оставьте обувь у двери, глину трудно счищать с ковров!

Когда впереди появился коридор, я поняла, что у входа никого нет.

– Аркадий? – сказала я, уже тише.

Я осторожно закрыла дверь, прижав ее к раме без лишнего шума. Сердце колотилось у меня в горле, грудь постепенно сжималась от тревоги. Я посмотрела на входную дверь на другом конце коридора, рядом с лестницей. Возле нее не было ничьей обуви, а на вешалке – нового пальто. Мотыльков на стене никто не беспокоил.

Я осторожно подкралась к гостиной, делая глубокие вдохи, которые ничуть не успокоили моего обезумевшего сердца.

Отец сидел на стуле в углу, в его фирменной мрачной позе.

Хотя сидя в доме собственной дочери, он держался так, словно чем дольше остается здесь, тем больше денег теряет попусту.

«Время – не деньги, время – куда важнее», всегда говорил он. Я почти слышала его слова. Его вид только подкреплял эту иллюзию.

Он наклонил голову набок, сосредоточившись на набивании трубки, и не смотрел по сторонам. Сидел он в своем старом кресле, в которое никто не садился, пока он не приходил.

– Ты открыл дверь сам, – сказала я.

– В конце концов, это мой дом.

– В чем смысл дарить мне жилье и приходить без приглашения, когда тебе заблагорассудится?

– Осторожнее, — его взгляд скользнул на меня, – в этом положении у тебя крайне мало влияния.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки.

– Я был с тобой добр, а мог бы использовать тебя для куда более выгодного брака, – он откинулся в кресле, разжигая трубку.

– Но ты этого не сделал.

– Потому что на данный момент эти инвесторы нужны мне хотя бы относительно невредимыми, – умолкнув, он затянулся, глядя на то, как с каждым вдохом угольки вспыхивают, оживая. – Я лишь думал, что ты будешь более благодарна.

– Я благодарна.

– Вы консуммировали брак? – он внимательно наблюдал за моей реакцией.

– Разве это не мое личное дело? – мне удалось выдавить скромную улыбку сквозь стиснутые зубы.

Его смех был мелодичным, и мог бы сойти за искреннее веселье, если бы не предмет разговора.

– Нет, моя дорогая, то, что будет с твоим телом, никогда не было твоим личным делом, – он снова умолк, делая очередную затяжку.

Я заметила, что сжала руки в кулаки лишь в тот момент, когда ногти впились в ладони, и те места, где пыталась циркулировать кровь, начало жечь.

– Я так понимаю, ты его уже отпугнула? – вздохнул он, поднимаясь с места и аккуратно застегивая пиджак.

– Мы узнаем друг друга, – мой голос дрожал. – Ты не думал, что ему может понравиться мой ум, а не плоть? – я не уверена в том, сможет ли Аркадий разглядеть это во мне, но отцу об этом было неизвестно. Единственным моим преимуществом было то, что мы некоторое время не жили вместе.

Он склонил голову набок, улыбаясь так, словно я сказала какую-то глупость.

– Моя дорогая девочка, мужчины почти что рождаются, жаждая плодов плоти.

– Всему свое время.

– Как занимательно, с покровителями это совсем не занимало времени. И твои сестры отлично справлялись, – он собрался было уходить, но остановился возле меня. – Я полагал, что твой опыт поспособствует скорости развития событий, но предпочту довериться процессу, пока вы собираетесь с силами.

Его слова были полны такого яда, что незнакомый с нами человек усомнился бы в том, что их произнес отец. Он отлично контролировал себя, позволяя другим видеть в своем образе лишь то, что ему хотелось.

В дверь снова позвонили.

– Пожалуй, я пойду, было приятно повидаться, – его губы сложились в приятную улыбку, прежде чем он сжал мое плечо.

Открыв дверь, чтобы его выпустить, я нос к носу столкнулась со второй за день гостьей.

– Ох… я не знала, что ты не одна. Я зайду позже, – испугалась Лорелея, увидев моего отца.

Его губы расплылись в неискренней усмешке.

– Я уже уходил.

Он прикоснулся к краю шляпы и ушел, бросив на меня еще один взгляд, прежде чем неторопливо зашагать по тротуару.

– Как ты? – пробормотала я, глядя на свои туфли, носки которых упирались в обувь Лорелеи, и лишь деревянный порог двери разделял нас, будто прочерченная на песке линия.

– Мы можем поговорить? – вздохнула Лорелея. Она сжимала в руках небольшую сумочку, потирая ее порядком износившуюся ручку.

Она не была сильна в извинениях, но всегда приходила мириться первой.

Я отошла в сторону, жестом приглашая ее внутрь.

Лорелея уже говорила о чем-то поспешнее, чем скаковая лошадь несется через барьер и тут же расположилась в гостиной. Я прислонилась к дверному косяку, и ее слова казались мне приглушенными, пока мой разум блуждал, притягиваемый ко входу в подвал, на котором болтался открытый замок, скважина для ключа, на котором, издеваясь, наблюдала за моим днем, как чей-то злобный взгляд.