Текст книги "Плод плоти (ЛП)"

Автор книги: И. В. Офелия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Глава 4 0

Художник

Если бы персонал уже не знал меня, то они точно бы приняли меня за сумасшедшего. Впрочем, я бежал слишком быстро, чтобы заметить, не подумали ли они что-то такое, даже несмотря на наше знакомство.

Мои шаги гремели на лестнице, ведущей в подвал, пока я не начал перепрыгивать через ступеньки.

– Костя! – мой голос отдавался от стен эхом так же громко, как и грохот шагов по бетону, и я разогнался еще сильнее, когда завернул за угол и рванул прямо в комнату для бальзамирования.

Костя стоял возле стола и опирался на него руками, вцепившись в край. Я едва узнал своего жизнерадостного друга, чье лицо теперь было похоже на камень, а тело напряжено. Из того, что на столе перед ним лежала рука мистера Карлайла, я сделал вывод, что новости дошли и до него.

– Костя, – умолял я, задыхаясь. – Мне нужна твоя помощь.

Он перевел взгляд с отрубленной конечности на меня, глаза его были темными и заспанными.

– Почему? – это все, что ему удалось сказать. И снова, громче: – Почему?

Я медленно подошел к столу, понимая, насколько напряженной была ситуация.

Он неверяще ухмыльнулся, качая головой.

– Хант сказал, что это твоих рук дело. Это правда?

– Это неважно, он все свалит на меня вне зависимости от того, есть ли у него доказательства, – осторожно объяснил я. – Мой тесть хочет, чтобы я исчез и собирается удостовериться, что я так и сделаю. Но, прежде чем я сбегу, я хочу попросить тебя об услуге.

– Сердцем я хочу верить, что ты хороший человек. Мой друг, мой брат. Мой брат бы так не поступил.

– У меня мало времени, – сглотнул я.

– Полагаю, это так, – он посмотрел на часы. – Администратор должен был позвонить в полицию, когда тебя увидел.

– Мне нужна твоя помощь.

– Не знаю, могу ли я сделать что-то кроме того, что уже совершил. Меня без того накажут за то, что я тебя сюда впускал. Я могу лишиться работы.

– Я не хотел, чтобы тебя на этом поймали.

– Ну, теперь так и вышло! Господи, Аркадий, ты убил моего начальника!

– Он заслужил, – я рылся у себя в сумке.

– Не тебе решать такое!

Я швырнул Косте доказательства, и он поймал их, тут же застыв.

Он держал в руках улику, плотно завернутую в упаковочную бумагу. Впрочем, теперь, когда я достал ее из сумки, запах стал куда более ощутимым. Обертка уже промокла от влаги и теперь с нее капало на стол. Костя держал ее в ладонях так, будто я дал ему птенца или что-то, с чем нужно обращаться очень аккуратно. Я был готов поспорить, что этого она и заслуживала – чтобы о ней позаботились, чтобы поведали правду о ней.

– Аркадий… – его голос был ровным. Так бывало всегда, когда Костя был напряжен.

– Открой, Константин, – я знал, что он по меньшей мере узнал запах. – Мне просто нужно подтверждение.

Он осторожно приподнял вымокшую бумагу, не желая повредить скрытое под ней. Освободив от последних кусков обертки, он положил содержимое на стол рядом с рукой Винсента.

Это была ладонь, отнятая на уровне запястья с помощью хирургической пилы. Было заметно, что это сделал опытный человек, пусть она и была наполовину обожжена, заморожена неправильным образом и пролежала так уже долгое время.

– Где ты ее взял?

– Нашел у жены в холодильнике, – я решил не упоминать о других найденных мною образцах. Тело было распилено на куски. Я бы принес их сюда, чтобы собрать конечности целиком, но некоторых частей не хватало.

Мое горло пересохло еще в тот момент, как я их нашел – так выражались мои внутренние попытки справиться с проблемой. Я не мог сглотнуть.

К своему стыду, я думал, что Винсент платил Петре за ее прежние услуги. Теперь я понимал, что они рассчитывались куда более незаконным путем.

Костя выглядел напуганным как это бывает, когда от чистого шока звенит в ушах. Я не мог сказать ему всей правды. Будет ли он ее осуждать? Будет ли он осуждать меня?

Я знал, что будет.

– Я думаю, Винсент заставлял ее помогать ему избавляться от улик, – при всем уважении, это не было ложью. – Мне нужно, чтобы ты подтвердил, что это она, – я осторожно придвинул к нему блокнот из своего кармана.

Он открыл его на странице, где была изображена рука последнего тела, которое я осматривал в его лаборатории. Я знал, что это была она, ведь я был внимателен к деталям, а они точно сходились. Мне было нужно, чтобы он увидел это. Чтобы поверил, что я не чудовище.

Его взгляд скользил туда-сюда от руки к рисунку, в разуме появлялись догадки, он уже начинал оправдывать мои поступки. Он кивнул с длинным, протяжным вздохом.

Костя какое-то время молчал, глядя на лежащую перед нами конечность большего размера, особое внимание уделяя поблескивающему кольцу с инициалами, надетому на стерильную плоть.

– Так ты все-таки это сделал?

– Да.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Будь добр, на этот раз ответь мне. Зачем ты сделал это.

– Ради нее.

Он кивнул, мысленно сравнивая по весу мой ответ с пером.

– Ты как-то связан с исчезновением наших приемных родителей?

Я тщательно подбирал слова.

– Если это так, ты скажешь, что они заслуживали большего?

Костя всегда был чувствительным, но сейчас он впервые расплакался при мне.

– Мне жаль, – прошептал я.

– Они скоро будут здесь.

– Пожалуйста, Костя, помоги мне, – умолял я, взяв его ладонь и вложив в нее кусок бумаги. – Позвони по этим номерам в указанное время. Скажи им, где я буду. Если ты сделаешь это ради меня, тебя будет некому наказать. Если это не сработает, можешь дать против меня показания, сказать, что я угрожал твоей жене и ребенку.

– Я бы скорее ушел, – прочистив горло, он убрал лист бумаги в карман халата и оперся о стол, повернувшись ко мне спиной.

Я кивнул, делая шаг к двери, но кое-что заставило меня задержаться.

– Когда придет Хант, – начал я, и Костя обернулся ко мне через плечо, – скажи ему, что я в балетной труппе.

Он выглядел смущенным и нахмурился, будто я сказал ему шутку во время похорон.

– Он поймет, о чем речь, – я глубоко, успокаивающе вздохнул, – поверь мне.

Глава 4 1

Артистка

Хотела бы сказать, будто чувство, что мне некуда пойти, было для меня новым, но это была бы ложь. Теперь оно скорее приносило утешение, осознание того, что я все это время была права. Свобода от привязанностей была ценным даром, просто до этого момента я не осознавала, почему.

После того, как я ушла от матери, мне некуда было податься. Я попробовала вернуться домой, где меня встретило лежащее на пороге письмо, адресованное мне и напомнившее, что лучше мне и здесь не оставаться. Ночь после дождя была приятной, так что я предпочла в одиночестве пойти в какое-нибудь новое место, с которым меня ничего не связывало.

Я перевернула в руках конверт из кремовой бумаги, провела пальцами по сломанной печати. Я не сходила со скамьи в парке до того самого момента, когда рассвет разбудил птиц и насекомых, тут же устремившихся по своим утренним делам. Я чувствовала себя глупо. Мое коричневое платье для прогулок было мятым, некрасивые пятна от дождя выглядели хуже внизу подола. Прическа почти совсем растрепалась, половина волос выпала из шпилек.

Это было неважно. Такие глупости не имели значения, когда мне вскоре пришлось бы сбежать либо от семьи, либо от мужа.

Я не могла предугадать, станет это трагедией или комедией. Он оставил мне довольно странное письмо.

Дорогая Петронилла,

Мне все равно, куда ты направилась. Ты можешь убежать от меня очень далеко, и я не стану возражать. Не буду умолять тебя, хоть и жажду этого. Начать я бы хотел с того, что нашел Лорелею. Я не буду использовать это против тебя, потому что уверен, у тебя были свои причины.

Я знал, что твой недуг сильнее, чем ты рассказываешь, но не подозревал, насколько он ужасен, пока не обнаружил содержимого твоей морозилки. Мне казалось, что в общении с Винсентом тебя привлекали деньги, но теперь понял, как чудовищно ошибался насчет природы вашего взаимодействия. Я знаю, что тебе отправляли тела из Гента. Думаю, это была почти безупречная схема сокрытия улик.

Что касается твоего аппетита, то удовлетворить его будет сложно, но я – человек изобретательный. Я найду способ.

Прежде чем сбежать от меня как можно дальше, прошу, порадуй меня в последний раз.

В письме он был столь же самоуверенным, как и в жизни. Я почти могла слышать у себя в голове его голос, произносящий слова с невероятной прямотой.

Дай мне еще один шанс открыть тебе сердце. Если, увидев его ты по-прежнему будешь меня презирать, я приму это, хоть и через боль. В этот полдень тебя будут ждать в чайной Голубая Луна.

Придешь ты или нет, сегодня состоится последний спектакль.

Навеки твой,

Аркадий.

В это время в чайной было больше всего народу, а я выглядела непрезентабельно для ее посещения. Удивительным было то, что мне было все равно. Возможно, рост моей личности проявился через отсутствие тщеславия.

Персонал неуверенно таращился на меня, прежде чем вновь взглянуть на записи о бронировании, будто там чудесным образом появился портрет, помогающий определить мою личность. Обменявшись взглядами, они спросили:

– Это вы – миссис Каменева?

– Да, – ответила я, приподнимая бровь.

Они оглядели меня с ног до головы.

– Сюда, пожалуйста, – наконец, пропустили они.

Аркадий забронировал мне место у окна. В центре стола стояла свежая композиция из дурмана и флердоранжа. Столик был для двоих, но на другой его половине лежали ровными стопками дюжины перевязанных альбомов, а один – на стуле для гостей.

Раньше я бы смутилась от необычной просьбы, которую он включил в бронирование, но положение дел меня заинтересовало.

Когда я села, мне не пришлось выбирать напиток, потому что он заранее заказал для меня белый чай с апельсином.

Я взяла блокнот, лежавший прямо передо мной поверх высокой стопки. Его небольшой размер привлек мое внимание.

Внутри были зарисовки: крохотные карандашные наброски, технические рисунки, внезапно вклинившийся список покупок и несколько записей о давно ушедших в прошлое проблемах.

Следующая записная книжка, что попала мне в руки, была в тканевой обложке, и бумага внутри была толще. Внутри, полагаю, были исследования. Строение тела с кожей и без. Изображения рук в разных позициях, от простых до удивительных. Части тела менялись каждую пару страниц, а далее следовали грубые наброски силуэтов и поз – планы для больших скульптур и композиций. В углах некоторых страниц были пробы палитры, помогающие представить картину целиком.

Я переключилась с большей стопки на меньшую и взяла из нее блокнот, выглядящий новее, сделанный из сшитых плотных листов. Бумага по краям растрепалась, будто ее часто сминали пальцами.

Сначала шли анатомические зарисовки, тут и там заляпанные следами кофе, линии угольного карандаша все еще были достаточно свежими, чтобы расплываться от моих любопытных рук. Изображенные тела были зажатыми, словно больными.

По мере того, как я перелистывала страницы, нарисованные позы становились расслабленнее, и мне почудилось в них нечто знакомое. Я начала узнавать в них собственное лицо, осанку, одежду, которые срывали с него маску безразличия и угадывались почти бессознательно.

Потом стало ясно, что схожесть не случайна.

Целая страница была занята моими портретами за чтением в разных положениях. За столом, свернувшись в кресле, лежа в кровати. Многие из них слишком сильно были похожи на меня, даже теперешнюю.

Далее шли зарисовки моего лица. Больше всего мне понравилась та, на которой я, кажется, злилась, почти надувшись.

Я правда так морщу брови, когда сержусь?

Перевернув страницу, я увидела обнаженную натуру, занимающую сразу два листа.

Я прижала блокнот к груди, чувствуя, как вспыхнули щеки, когда официант принес закуски, разложенные на трехуровневой этажерке.

Благодарно кивнув, я подождала, пока он уйдет, прежде чем вернуть блокнот на место и рассмотреть зарисовку. Не было никаких сомнений в том, кому она принадлежала, мои родинки гордо красовались у нее на груди. И все же, я не узнавала себя в таком виде. Ничего особенно примечательного в нем не было. Пропорции моего тела были правильными и красиво поданными.

Представляя женщину, большинство мужчин желают перемен. Длинных ног, объемной груди, даже формы зубов и цвета волос. Когда мужчины хотят осуществления фантазий, они хотят кого-то другого.

Когда Аркадий рисовал меня по памяти, он так внимательно старался передать все именно мои черты. То, как я сильнее хмурю одну бровь, жилку, что проступает у меня на виске, когда я нервничаю, изгиб моей улыбки, небольшие ямочки у меня на бедрах, будто на виолончели.

В какой-то момент каждая из деталей внушала мне неуверенность. Но глядя на себя его глазами, я поняла, что у него не было идеализированных иллюзий на мой счет… он видел меня настоящую.

У меня сжалось горло. Я запрокинула голову назад, будто пытаясь сдержать слезы.

На рисунок на последней странице явно ушло больше времени, чем на все предыдущие в сумме. Это была полноценная картина, полностью заштрихованная карандашом. Тьма по краям отступала, показывая нежный образ в середине.

Лучи солнца из окна струились по телу, прогоняя тьму и обнажая светлый силуэт. Девушка лежала на кровати и мирно спала, склонив голову набок. Детали были такими четкими и полными эмоций, что я могла разглядеть свои светлые ресницы, мягкие пряди откинутых волос. Мои сложенные руки расслабленно лежали поверх простыней.

По моему лицу и волосам ползли мотыльки, развернув крылышки. Было нечто очень человеческое в том, чтобы увидеть насекомое и заметить в такой обыденности красоту.

Касаясь пальцами линий рисунка и царапин на бумаге, я подняла чашку. На ее дне была приклеена записка.

Я оторвала ее от фарфора и поднесла ближе к глазам.

Присоединишься ко мне на последнем спектакле?

А.

Все это время я считала его поглощенным собой материалистом. Возможно, благодаря этому он все это время втайне наблюдал за мной, или просто не чувствовал потребности говорить обо всем вслух. Я и не думала, что он мог искать способы показать мне свои чувства, вместо того чтобы сотрясать воздух пустыми словами.

Теперь он открылся мне, и я все поняла.

«Медный Глобус» был солнцем для всех танцоров с их восковыми крылышками, в котором покровители делали ставки на то, как высоко ты сможешь взлететь и насколько сильно потом врежешься в землю.

Несмотря на ужасное прошлое, я по-прежнему любила его из-за теплых воспоминаний, которые он помог создать. Чувства принадлежности, от которого я не могла избавиться, какими бы ни были проблемы. Это был театр. Место, где мечты неслись вперед и претворялись в жизнь прямо у нас на глазах.

Сегодня он был лишь пустой оболочкой. Именно толпа зрителей делала его оживленным. Без нее казалось, что места предназначены лишь для призраков.

Здание театра выглядело гордым, тьма затапливала мраморную отделку в отсутствии ярких ламп, которые включали перед спектаклями. Такая обстановка не была проблемой, особенно если привыкнуть заходить с черного хода.

Приходить через вход для персонала всегда казалось чем-то особенным. Он находился в темном переулке, окруженном кислым запахом из-за стоящих рядом мусорных баков. Окурков на земле было почти столько же, сколько камешков на дорожке. Закрыв глаза, я могла вспомнить, как убегаю через него, спасаясь от зрителей. Я бы прошла прямо на улицу, и они бы понятия не имели, что я только что наизнанку вывернула душу на сцене, а потом мгновенно исчезла из-под софитов.

В пространстве за кулисами царила кромешная тьма, особенно по вечерам. После того, как привыкали глаза, предметы в темноте начинали обретать форму. Все забывали, что за каждым идеальным спектаклем скрывалось множество канатов, шкивов и людей, благодаря которым он мог состояться. Войдя, я оказалась в правой части кулис, где были составлены стулья и столы, готовые к использованию в следующей постановке.

Свет был ярким… софиты были включены, как и лампы на краю сцены.

Меньшие по размеру кулисы позволили мне краем глаза увидеть происходящее, пока я подходила ближе, блеск ламп разбудил мое любопытство. Потом я остановилась, скрывшись за одной из кулис. Казалось, это мое последнее выступление. В животе свернулся узел, меня захлестнул адреналин, пока я решала, не стоит ли мне убежать со всех ног.

У тела были другие планы, и ноги понесли меня к свету, который ослепил меня, когда я осторожно ступила на сцену, а темная, пустая бездна служила мне публикой. Я видела легкий блеск люстры, вселявшей жизнь в это роскошное здание. С боков нависали ложи с пустыми сидениями, тень отрезала оркестровую яму и партер.

Там было пусто… или я так думала.

– Ты пришла, – раздался оттуда голос. Эти два слова были полны такого облегчения, что я не сразу поняла, что их произнес Аркадий.

– Я получила твое сообщение, – голос подвел меня, но кажется, муж жаждал услышать ответ так же сильно, как моего прихода.

Я не могла разглядеть его в темноте, но знала, что он совсем близко. Скрипнуло сидение, потом раздался звук шагов единственного человека, идущего по столь огромному и пустому пространству. Я увидела его лишь когда он подошел к ступенькам возле передней части сцены. И даже тогда мне показалось, что он от меня закрывается.

– Я хочу объяснить, – сглотнула я.

– Мы можем обсудить это позже, – он медленно приближался, поднимаясь по лестнице.

– Мне пришлось… Лорелея. Все не так, как ты думаешь.

– Как с Винсентом?

– Нет… Хотя, впрочем, да.

– Что насчет остальных? В холодильнике?

Воздух исчез, свернулся в легких.

– Или лучше спросить, кого ты мне скормила?

– Не знаю…

– Ответь честно.

– Я просила его не называть мне их имен, – мой ответ был трусливым, но такова была правда.

Он стоял на вершине лестницы. Я не видела его лица, потому что за его спиной горел софит. Выражение на нем оставалось для меня загадкой, и я не знала, зол он или разочарован.

Я сделала глубокий вдох, решив дождаться, пока он заговорит первым.

– Почему ты мне не рассказала?

– Я рассказала…

– Правду.

– Она была перед тобой. Просто раздроблена на кусочки или спрятана под поверхностью. Я всегда тебе отвечала, – мой голос был напряженным.

– Тогда, о чем ты не пожелала сообщить? – его тон был холоден, плечи напряжены, насколько я могла видеть. – Ты знаешь мои секреты. Было бы по меньшей мере справедливо поделиться своими.

– Я бы рассказала тебе. В свое время.

– Ты ела их, Петра.

Слова гремели у меня в ушах, как глубокий, раздражающий шум.

Он рассмеялся, приняв тишину за ответ. Будто это была какая-то старая шутка.

Я тщательно обдумала дальнейшие слова.

– Некоторых да, а некоторых мне скормили силой.

Он потянулся к карману и достал оттуда фотографию, подходя ко мне. Держа ее прямо передо мной, он оказался достаточно близко, чтобы я могла ее рассмотреть.

На ней была маленькая белокурая девочка, стоявшая на коленях рядом с двумя огромными белыми сторожевыми собаками, а перед ними была большая железная миска, общая для всех троих.

– Когда это началось?

Я перевела взгляд со снимка на его ладонь, пальцы были заляпаны кровью, размазанной по уголкам бумаги.

Я отступила назад, и он быстро сделал шаг вперед, подняв руку в успокаивающем жесте.

– Постой, – теперь я могла его видеть. На лице подсыхали темно-красные пятна, глаза казались темными то ли от плохого освещения, то ли от какой-то совсем иной силы. – Я хочу знать, как долго он тебе помогал.

Покачав головой, я спрятала лицо в ладонях, словно это могло сдержать вырвавшийся из горла всхлип.

Руки оторвали от моих глаз. Аркадий удерживал их достаточно далеко, чтобы я не могла спрятаться, не могла защититься. Его взгляд был таким острым, что я не могла ничего в нем прочесть, он словно разрезал меня на маленькие части, которые еще предстояло препарировать.

– Ты солгал мне, – закричала я. – Ты сказал, что никогда не поддашься своим порывам! Пообещал, что я всегда буду в безопасности!

– Так и есть, – сказал он с такой уверенностью, что я была готова ему поверить.

– Поэтому ты не сказал мне, где спрятал Винсента? – обвинила я. – Поэтому ты позвал меня сюда? Чтобы закончить работу? Похоронить свой секрет?

Он медленно улыбнулся так, что появились ямочки, и покачал головой.

– Нет, любовь моя, – он качнул головой в сторону зрительного зала, – мы закончим ее вместе.

Секунду я смотрела на него, потом проследила его взгляд в партер. Я сощурилась и заморгала, давая глазам привыкнуть к темноте.

Где-то в пустоте что-то пошевелилось.

Я резко повернулась к нему.

– Аркадий, что ты натворил?

Отпустив меня, он достал папку из заднего кармана. И вытряхнул ее содержимое на пол передо мной.

Все фотографии были моими, старые, новые… каждая. Даже те, что были в газетах.

Подойдя к краю сцены, Аркадий принял удобную позу и опустил руки в карманы.

– Здесь нет пары твоих покровителей, но это потому, что они стали моими музами.

– Что ты имеешь в виду? – я смотрела на него. Его освещенный сзади силуэт казался печальным на фоне пустого пространства.

Он вздохнул.

– Я хотел проявить уважение и позволить тебе воздать им честь.

– Не понимаю, – пока я подходила к нему, у меня дрожали губы.

– Мои музы служили для того, чтобы наполнять скульптуры, – прошептал он, – и я все еще жалею, что предоставил такую щедрую возможность таким, как они.

Я резко замерла.

Аркадий посмотрел на меня и уверенно сжал мою ладонь в своей.

– Внутри первой моей скульптуры был приемный отец Кости, – начал он.

Я смотрела на него во все глаза, и теперь, завладев моим вниманием, он взял меня за обе руки.

– Во второй – уже мои приемные родители, после того как я оказался под опекой государства. Третьей была Сестра Маргарет, когда нас уже перевели в приют Святой Люсии. Она обожала тушить о нас сигареты. Последняя статуя? Мои последние приемные родители. Они отправляли нас работать на фабрики. Было везением просто лишиться пальца, многие дети не возвращались домой.

– То есть ты и раньше убивал людей?

Он кивнул.

– Я не совсем солгал тебе, как и ты мне. Я никогда не обижал невинных, лишь защищал их. Я не злюсь. Я хотел показать тебе, что все понимаю, – подняв мои пальцы к губам, он поцеловал их и испустил дрожащий вздох, закрывая глаза. – Я избавил мир от своих демонов и наконец позволил себе стать свободным. И теперь хочу того же для тебя.

Я вновь посмотрела в бесконечную тьму. Теперь, когда мы стояли на краю, я увидела их.

Всех.

Фигуры на передних рядах, согнувшиеся от побоев, привязанные веревками к театральным креслам. Некоторые поднимали головы, одаривая меня злобными взглядами. Другие были без сознания, а кто-то только приходил в чувство.

Среди них были покровители, все пришедшие в сознание в разной степени, большинство оказались связанными и с кляпами во рту. Офицеры, включая комиссара. Рядом с мистером Хантом сидел Винсент, разлагающийся, без руки. От его тела остались почти одни кости, глина не давала насекомым ускорить процесс. Через сидение обнаружилась моя мать… и наконец, отец. Лишь мои родители были без кляпов, видимо, чтобы иметь возможность отстоять свою позицию, раз уж все остальные находились здесь в первую очередь из-за них.

Я вырвала ладонь из руки Аркадия и с силой зажала себе рот, потому что слезы наконец хлынули из моих глаз.

– Некоторые твои покровители уже заслужили себе место среди моих муз. Думаю, угнетатели редко совершают свои грязные дела всего лишь один раз, – сказал он, гордо расправив плечи. – Еще одно доказательство, что наша встреча была уготована судьбой.

– Мы не можем этого сделать, – покачала головой я. – Это неправильно.

– Нет, можем, – он обошел меня сзади, провел ладонями по моим предплечьям и положил голову мне на плечо. – Пришло время выпустить правду на свободу. Исцелиться можно только если тебе верят, если заявить о себе. Позволь мне быть твоим свидетелем.

Я вгляделась в толпу. Моя мать начала всхлипывать, комиссар был едва в сознании, а отец выдержал мой взгляд с пугающим спокойствием, словно знал, что это его искупление за сделку с полюбившимся ему дьяволом, что он заключил на одном из перекрестков своей жизни.

– Они привили мне жажду убийств и… я полюбила вкус плоти против своей воли.

– Что они сделали? – подтолкнул он.

– Заставили меня есть вместе с собаками.

– И кого они тебе скармливали?

– Всех, кто, по их мнению, должен был исчезнуть, – ответила я. – Фелиция вышла замуж за политика, того, что выступал против мистера Ханта во время выборов на должность комиссара.

– Он был первым?

– Нет. Я потеряла им счет.

Пальцы Аркадия скользнули по моим запястьям, переплелись с моими.

– Тогда кто был первым?

Я уставилась на отца, сидящая рядом с ним жена была безутешна, словно не была виновата не меньше него.

– Моя мать. Они скормили мне собственную мать.

Я не могла унять дрожь, мои конечности похолодели от груза чувств.

– Они знали, что я была больна. Жуткое стечение обстоятельств, в котором одно событие вело к другому… я не могла ничего сделать, – сглотнула я. – Коронер отдавал мне мясо, остававшееся от жертв их экспериментов. Спустя время это стало происходить слишком часто. Я больше не могла этого делать. Не могла справиться, когда тел стало слишком много. Я слишком хорошо понимала, чем питаюсь и просто… не могла. Мне казалось, что это был самый этичный способ утолить мой голод, но… они все испортили. Они испортили меня. Они – причина моего состояния.

– Ты молодец, Петра, – похвалил Аркадий и склонился, чтобы прошептать мне в самое ухо: – Однажды ты спросила, что я за человек.

Я медленно кивнула, искоса глядя на него и по-прежнему держа его за руку.

– У тебя есть выбор. Если ты хочешь стать свободной от всего этого, от меня, ты можешь уйти. Выйти из здания и отправиться куда подальше, и я вместе с этими людьми навсегда исчезну. Тебе не нужно знать, что с ними будет. Ты больше никогда меня не увидишь.

Я сжала его ладонь и повернулась к нему, чувствуя, как слезы катятся все быстрее.

Он сжал мое лицо в руках с чем-то, похожим на благоговение.

– Я всегда хотел быть на твоей стороне, при любых обстоятельствах, – прошептал он прямо в мои губы, лишь слегка помедлив, не давая им соприкоснуться.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то, не важно, что, но его губы исчезли.

Когда он начал отстраняться, я сжала его запястья, не давая ладоням соскользнуть с моего лица…

– Постой, – мой голос звучал ясно. – Я хочу кое-что сказать.

Его взгляд столкнулся с моим, и Аркадий сделал шаг назад, оставив меня под софитами.

Я повернулась прямо к толпе, посмотрела в каждую пару печальных глаз. На секунду в них вспыхнула надежда. Должно быть, они мысленно снова и снова молились, что я что-нибудь сделаю. Попрошу Аркадия остановиться и все закончится. И они вернутся домой, к своим семьям. Съедят горячий ужин и улягутся спать в чистую постель. Что завтра они проснутся с легкостью, зная, что пережили еще один день под грузом своих грехов.

Но этого не будет.

– Мой дом полон мотыльков, – громко произнесла я, небольшое число слушателей смотрели на меня. По стеклянному блеску их глаз в приглушенном свете я поняла, что они готовы выслушать каждое слово. – Он кишит ими. Они повсюду. Эти паразиты прячутся среди абрикосов, забираются в углы мебели.

Я оглянулась на Аркадия – он наблюдал за мной. Я умудрилась слегка улыбнуться и сделать глубокий вдох, прежде чем повернулась обратно к толпе.

– Мои родители отправляли нас с сестрами ловить их. Та, кто находила больше всех, получала банку вымоченных в вине персиков. Хотя я думаю, нам бы в любом случае их давали, потому что так мы трое, еще малышки, крепко засыпали к семи вечера.

Это вызвало несколько нервных подергиваний, а моя мать замерла, прекратив свой бабский спектакль.

– Мать говорила нам, что они – самые мерзкие из насекомых. Что они пожирают все. Не только ее лучшие шелка или листву после урожая. Нет, они поедали и фрукты, как свежие, так и гнилые. Они бы сгрызли утеплитель в доме, зерно в кладовой и вывешенное сушиться мясо, – рассказывала я.

Я подошла к самому краю сцены и встала между двух ламп, едва касаясь их юбкой.

– Ты всегда была близорукой, – сказал отец. Мать рядом с ним напряглась, но не сводила с меня глаз. Как упорно она оправдывала его действия до самого конца.

– Я принимала порядки этой семьи куда дольше, чем стоило бы, – с нажимом проговорила я. – Если ваши действия правильны и справедливы, почему бы всем о них не рассказать?

– Существует причина, по которой лишь малое число людей способно изменить мир, – отец откинулся назад в кресле и поморщился от того, как веревки впились в тело. – Не все понимают, что такое необходимое зло и готовы видеть лишь награду, что приходит следом.

– Ты нашел для себя предлог, – было так приятно говорить это, отчитывать его.

– Газеты скорее захотят узнать объем твоей талии, чем список расходных материалов, умирающих где-то в глуши. Не будь глупой. Ты и сама это знаешь. Один жалкий фермер исчезает, и на его месте появляются трое новых. Они умерли, служа высшей цели – развитию медицины. Как знать, может кто-то, делающий то же, что и мы, сможет найти лекарство от твоей чудовищной болезни.

– Расходные материалы, – повторила я, не в силах дышать. – Ты похож на насекомое, знаешь ли, – проговорила я, устало потирая лицо. – Что угодно обгладываешь до костей, пока не остается только бесполезный скелет.

Повернувшись к Аркадию, я заметила напряженное выражение лица, с которым он меня слушал.

– Я не хочу сбегать и позволить этому заживо пожирать меня, – мягко проговорила я. – От меня ничего не осталось, я отдала все, что могла. И больше не хочу этого делать.

Он подошел ко мне. Прежде, чем он успел взять меня за руки, я сделала шаг назад, обратно к краю сцены.

– Давайте посмотрим. Отец, можно ли заменить тебя? Ты – не расходный материал? Ты считаешь себя Богом, играешь его роль. Скажи мне, горит ли Бог?

Подняв юбки, я ногой столкнула лампу в оркестровую яму.

Упав, она разбилась об пол, масло разлилось, а вместе с ним и пламя.

Толпа дернулась в противоположном направлении, крича сквозь кляпы при виде огня.

Я опрокинула следующую лампу, ближе к зрителям.

Они разбивались одна за другой и горели так восхитительно-ярко, что кажется, засияла даже люстра.

– Петра! – крикнул Аркадий.

Я обернулась к нему, и он заключил меня в объятия. Пламя отражалось в его глазах, пока он гладил мое лицо, мою шею. Потом он поцеловал меня. Так глубоко, что мне показалось, будто я взлечу, напряжение от момента и пламя распалили меня во всех смыслах.

Он разорвал поцелуй с легким смешком. Его улыбка сияла, руки гладили меня.

– Какое блестящее завершение великолепной карьеры! Все будут скучать по твоему артистическому таланту.

– Пусть наша новая глава будет лучше предыдущей, – выдохнула я.

– Глупцы! Вы оба покойники! — заорал отец, опрокидывая кресло, к которому все ближе подползал огонь. Мать всхлипывала и завывала рядом с ним, скорчившись в кресле и отбрыкиваясь от языков пламени, которые уже подхватили ее юбку.