Текст книги "Плод плоти (ЛП)"
Автор книги: И. В. Офелия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)
Глава 1 9
Художник
У меня ныли руки от постоянного движения, пока я придавал форму скульптуре. Очертания тела были грубоватыми, но узнаваемыми. Лицо было оформлено лучше всего.
Статуя сидела прямо, с опущенными по бокам руками, лицо было приподнято ко мне. Я работал над ее чертами, сдавливая и сглаживая глину, пока они наконец не начали напоминать кое-кого знакомого. Я затаил дыхание, прежде чем посмотреть ей в глаза, а потом опустить взгляд на грудь и живот.
Небольшим инструментом я провел поперек ее грудины, растянув линию дальше, к одной из грудей. У меня не получалось вспомнить точного рисунка. Кажется, мне предстояло узнать еще очень многое, прежде чем я смогу верным образом воплотить ее в жизнь.
Этот порыв вдохновения отличался от других. Он опустошал меня, изводил, подобно одержимости, пока я не прожил его целиком, пока не был удовлетворен. Словно я увидел ее тело, и с того момента мое воображение содрогалось в лихорадке. Я сходил с ума от желания вернуться к работе. Но когда я вернулся в мастерскую, оказалось, что все, что я создавал блекло в сравнении с образами в моей голове.
Вдохновение мимолетно. Оно шатко и имеет свойство ускользать. Никто не знает, когда оно появится и исчезнет, но оно мучило мой разум, как самая опасная из болезней. Та, что заставляет трястись в лихорадке так, что не знаешь, куда от нее деться.
Я провел пальцем по ее щеке. Пленка из глины у меня на ладонях и предплечьях уже начала засыхать и трескаться, стягивая кожу.
Землистый аромат моего творения щекотал ноздри. Я коснулся ее губ, желая, чтобы они были теплыми, мягкими.
Я наклонился ближе, наполовину желая, чтобы неживая скульптура пошевелилась. Одной рукой я держал ее за талию, другой – за голову. Глина была мокрой, но все еще податливой под моими ладонями. Была своя ирония в том, что каждый раз, когда мы были рядом, мне хотелось сжать жену в руках, не знаю, от гнева ли, отчаяния или собственнических чувств.
Я коснулся губами солоноватой глины, осторожно, чтобы не повредить ее форму. Мне хотелось, чтобы эти губы были живыми, но, как и в случае со статуей, мне казалось, что я смогу хоть что-то донести, не причинив ей вреда, не толкнув ее в омут чувств, зреющих внутри.
Мои губы дрогнули, когда я провел ладонью по ее талии, бездумно поглаживая изгибы ее бедер, отвлекшись на воспоминания о ней и фигуре передо мной. Я взял пригоршню раствора из ведра, чтобы промазать этот участок, осторожно придавая глине форму, которую помнил, принадлежавшую телу, которое я жаждал познать.
Сколь жалким было желание увековечить ее в виде статуи, хотя я видел лишь ее части. Она никогда не показывала себя целиком, никогда не была полностью моей.
Раствор стекал между ее ног, и я погладил ее там.
Может, я смог бы ваять ее по памяти, какой бы ограниченной она не была. Раствор ничем не отличался от влаги, покрывавшей ее, когда я лишь слегка ее попробовал.
Я медленно вдавил пальцы в глину между ее уже оформленных бедер. Несмотря на то, что статуя не была живой, это казалось грязным, недопустимым.
Влажная глина казалась похожей, но не совсем такой. Я выгнул пальцы вверх, вынимая часть материала. Какое извращение.
Другая моя рука дрожала, когда я стягивал вниз свои брюки.
В одной ладони я держал свой член, другая была погружена в отверстие между ее ног. Я закрыл глаза.
Я снова представил ее лежащей на столе, окутанную теплым светом свечей. Ее кожа горела и покрывалась румянцем, пока я смотрел на нее, предоставленную моим желаниям. Что было бы, продолжи я дальше? Если бы она не ушла? Она бы позволила мне взять ее тогда? Ее было так сложно соблазнять, когда ее разъедала неуверенность. Что бы она сделала, если бы не сдерживалась? Что бы мы сделали?
Я развел погруженные в нее пальцы. Она вздрогнула. Я коснулся членом входа, дразня ее, размазывая влагу. Уверен, она прикусила бы губу или щеку в зависимости от того, была ли возбуждена или старалась не показать мне, насколько ей это нравится.
Я вошел внутрь… глина казалась слегка холодноватой, немного неприятной. Когда я проскользнул глубже, материал смялся, сильно сжимая меня со всех сторон. Положив руку на стол возле нее, я начал двигаться.
«Да… Аркадий», сказала бы она. Она бы обняла меня? Прикоснулась ко мне?
Я толкался вперед, скользкая глина заставляла меня содрогаться. Ее руки сминали бы мою рубашку или скатерть, а может, вцепились бы мне в горло.
Она бы просила о большем? Или кричала, требуя остановиться?
Эта мысль заставила меня двигаться жестче, чуть быстрее. Мое тело горело так, что жар прогонял прочь прохладу. Мне было так мягко. Я погрузил пальцы в изгибы на ее бедрах, сдавил ее бока. Из-за влажности было так легко двигаться, сжимать ее. Я представил, как тяну, как вцепляюсь в ее кожу, разрушаю ее в своих объятиях, ломаю ее, заставляя раскрыться и поглощаю на ужин.
Я потянулся вверх и рвал ее живот ногтями, пробираясь под ребра, пока не нашел ее содрогающееся перед смертью сердце. Я раздавил его в кулаке.
Я кончил.
Открыв глаза, я увидел на столе смятую глину, почувствовал, как пульсирует член. То, что раньше было скульптурой, лежало передо мной, уничтоженное.
Погладив ее лицо, я сдавил его, пока материал не начал просачиваться между моих пальцев. Полагаю, я бы все равно начал сначала, не важно, что я только что сделал.
– Милая Петронилла, – тяжело вздохнул я, – как же мне сделать тебя своей, не повергнув в прах?
Глава 2 0
Артистка
В моих ушах звенело так, будто кто-то рядом со мной выстрелил из пистолета, а руки тряслись настолько сильно, что можно было бы предположить, что именно это и произошло. Я едва слышала, как позади меня закрылась дверь, словно я плыла сквозь собственные мысли, забыв даже снять обувь при входе и уронив сумку. Цепочка позвякивала у меня на бедре.
Мне с трудом удалось заметить собственного мужа, спокойно читавшего в углу гостиной.
– О, – пробормотал он. – Я решил, что ты у себя в комнате, – он даже не потрудился оторвать взгляда от книги и осторожно перевернул страницу. На его носу балансировали тонкие очки.
– Ты знал бы правду, если бы удосужился пойти посмотреть, — закричала я, швырнув в него сумку. – Эгоистичный ты нарцисс!
Он не успел среагировать, и она ударила его по голове сбоку. Он резко вскочил, но я была уже на середине лестницы. Его шаги грохотали позади, и я поняла, что было поздно, я бежала недостаточно быстро.
Когда я добралась до своей комнаты, дверь врезалась в стену позади меня, и полный ярости Аркадий схватил меня за руку, притягивая к себе. Его ноздри раздувались, и могу поклясться, из них шел пар, как у быка. Его лицо слегка покраснело, не знаю, от гнева или от удара.
– Что? Теперь ты меня видишь? Наконец понял, что я не какой-то там призрак, сквозь которого можно просто пройти? Мне нужно устраивать истерики, чтобы ты прекратил быть таким безразличным?
– Ты злишься не на меня, – спокойно сказал он, но по глазам я поняла, что исчерпала его терпение.
– А на кого же еще?
– Ну, я надеялся, что об этом ты мне расскажешь, – процедил он сквозь стиснутые зубы, расслабляя хватку на моем запястье.
Слезы обожгли глаза, горло пересохло так, что начало хрипеть.
– Я хочу вцепиться в кого-нибудь зубами. Так, чтобы кровь пошла! Чтобы она все здесь затопила и залила стены! Только тогда меня начнут воспринимать серьезно, – я отдернула от него руку и подошла к стоящему в ногах кровати сундуку, со злостью расстегивая пуговицы и пряжки, державшие меня в плену.
– Если ты так сделаешь, тебя сочтут серьезно больной.
– Лучше так, чем совсем никак!
– Петра, что тебя разозлило?
– Было бы проще, если бы ты спросил, что меня не злило!
– Тогда начни с этого.
– Булочки. Они никогда не разочаровывают.
Рука скользнула по моей талии сзади обхватила поперек тела, заставляя прекратить рыться в вещах.
Потом вторая рука обняла меня и прижала к крепкой груди.
Меня окутал запах его одеколона. Сейчас, когда я была перевозбуждена, он казался сильнее. Его дыхание пощекотало кожу на моей шее, следом он накрыл ее губами. Я смотрела, как его большой палец скользит по ткани моей блузки, как вдруг на ней появились мокрые пятна. Слезы капали одна за другой, пока я внезапно не осознала, что они были моими. Моими слезами. От такого легкого прикосновения все во мне затрещало, как лед, в который налили щедрую порцию алкоголя.
– Расскажи мне обо всем, – прошептал он, поглаживая ладонями мое тело.
Я громко сглотнула, сдерживая слова, потому что не смогла бы сказать ничего логичного.
– Тебе не на пользу их скрывать, – проговорил он, проводя губами по моему уху и вниз, к челюсти и плечу. Я бросила на него взгляд, и мы встретились глазами. Он был из тех мужчин, что всегда выглядели так, будто замышляют что-то порочное, как бы вежливо себя не вели.
– Комиссар поймал меня на улице, – выдохнула я, словно мои слова стали бы материальны, произнеси я их чуть громче.
Он прищурился, и его зрачки сузились так, что стали не толще острия булавки.
– И что ему было нужно?
– Он собирается нас шантажировать.
– Чем? У него ничего на нас нет, – он склонился к моему плечу и поцеловал его сквозь ткань, – иначе мы уже были бы за решеткой.
– Но он сказал…
– Тебе пора перестать принимать на веру все, что говорят мужчины, – перебил он.
Сглотнув, я отвела взгляд, но Аркадий убрал руку с моей талии и взял меня за подбородок, заставляя посмотреть на него через зеркало в углу.
– Все будет хорошо, пока ты сохраняешь спокойствие, – его голос звучал успокаивающе, но в хватке таилось предупреждение.
– А если все не будет хорошо? – выдавила я. – Ты убьешь его ради меня?
Это заставило Аркадия улыбнуться, но взгляд его остался прежним.
– Дорогая моя, после всего, что я уже для тебя сделал, ты все еще подвергаешь сомнению мою верность?
– Я серьезно.
– Я тоже, – его улыбка погасла, рука разжалась, отпуская меня. – Тебе звонила мать. Будет лучше, если ты выйдешь из дома и покажешься публике. – Он направился к двери. – Боюсь, ты слишком возбуждена, чтобы запирать тебя здесь.
Я повернулась к нему.
– Ты пойдешь со мной?
– Нет, – это был окончательный вердикт. – Я совершенно уверен, что ты в состоянии с ними справиться.
– Так значит, ты меня бросаешь?
– Я не бросаю тебя, это просто задание, – подчеркнул он. – Играй роль, притворись милой, чтобы они отдали тебе все, что пожелаешь, будь то сведения или нечто материальное.
Должно быть, мой взгляд был полон мольбы, потому что Аркадий рассмеялся, когда я на него посмотрела.
– Давай, я знаю, что ты умница. Извинись за то, что повысила голос, но не за то, что считаешь правдой. Я всей душой в тебя верю.
Он был прав, и я это знала. Но у меня не было времени как следует переварить эту мысль. Раскроют ли они сразу мою игру? Теперь они могут что-то заподозрить, если я вдруг начну вести себя прилично. Единственным способом, узнать это точно, было проверить мои навыки на поле боя.
– Как дела у вас с Аркадием?
Я подняла взгляд от еды в ответ на вопрос Фелиции. Должно быть, она прочла ответ на свой вопрос в моем выражении лица.
Этим вечером женщины из моей семьи собрались в доме Козетты. Вскоре должен был состояться благотворительный прием, и это означало, что моя мать вот-вот станет невыносимой. Если бы за сезон приемов прошло менее пяти примеров, это было бы чудом. Я была благодарна за то, что мое присутствие требовалось лишь на них, поскольку с остальной подготовкой матери помогала Козетта. Мне казалось, ей это нравилось, давало повод чем-то заняться. Восторг от необходимости создавать дизайны она унаследовала от матери. Я не могла не думать о том, была ли это возможность отвлечься от внезапных перемен.
Полагаю, поэтому мы теперь все чаще собирались у нее дома, помогая ей обжиться и обустроиться в новой жизни, новой семье и новых целях. Иногда я задумывалась над тем, хотела ли всего этого Козетта, или это мать внушила ей, что она этого хочет.
Впрочем, сегодняшний день предназначался для счастливых мыслей. Козетта напоминала племенную кобылу, тревожную и раздражительную, так что ни одна из моих тревог сегодня не проявилась бы.
– Петра, – подала голос мать с другого конца стола. – Ты могла бы помочь мне кое-что передвинуть в детской?
Я взглянула на Козетту с Фелицией, которые перешептывались друг с другом, притворяясь, что не слышат. Кивнув, я положила салфетку на стол и поднялась.
Мы с матерью вышли из столовой и начали подниматься по лестнице, звуки беседы становились тише по мере того, как мы удалялись от остальных.
Детская была первой комнатой на втором этаже. Она была выполнена в отвратительном мятном цвете. Он напоминал мне об инфекции, которую я подхватила в подростковом возрасте. Тогда я поцарапалась о сломанную деревянную лестницу в театре.
– Как твоя маленькая проблема? – голос матери разрезал воздух в комнате. Прежде чем сесть, она разгладила тонкими пальцами покрывало на кресле в детской.
– Нет никакой проблемы.
– Если бы не было проблемы, ты бы не обратилась к отцу.
– Все улажено.
– Твой муж осведомлен?
– Абсолютно.
Она кивнула со спокойным пониманием, перебирая пальцами вышитую ткань покрывала, скользя взглядом к колыбельке, возле которой я стояла. Все выглядело так, будто она не могла заставить себя посмотреть мне в глаза, будто я глубочайше ее оскорбила, и притом незаслуженно.
– Почему он этим не занимается? – наконец она встретилась со мной взглядом, но в нем не было ни капли снисхождения. – Очевидно, ты поэтому обратилась к нам.
– Он делает все, что может.
– Тебе стоило к нам прислушаться. Мы не просто так предлагали тебе мистера Карлайла.
– Я не хотела этого…
– Хотела, хотела, хотела, — передразнила она, вскакивая с места и подходя ближе, обвиняюще тыча в меня пальцем и выгнув шею, как богомол. – Самовлюбленная соплячка! Все, что мы делали, было ради семьи, ты всем обязана жертвам, на которые пошел отец…
– Ты хочешь сказать, на которые пошла я? — я с трудом сдерживала усмешку. – На которые пошла Фелиция, на которые пошла Козетта?
У матери дернулись губы, а потом и глаза, когда она слишком долго выдерживала мой взгляд. Я продолжала смотреть на нее, ожидая удара. Она слегка улыбнулась.
– Всем приходится чем-то жертвовать, моя дорогая.
– Даже собственными дочерями? – мой голос был тверд, но я не решалась говорить громче, чем она. – Такой была ваша жертва? Отдать ягнят волкам на растерзание?
– И вот ты здесь, не в состоянии ублажить собственного мужа. Полагаю, ягнятина была подпорченная, – поддразнила она, выпрямившись и словно пряча монстра, живущего внутри нее. – Возможно, нам стоит позволить тебе вернуться в балет, раз ты теряешь сноровку.
Я проглотила все, что хотела сказать. Я не собиралась разубеждать ее или не давать ей думать обо всем этом.
– Если в газетах пойдут слухи о нас с Винсентом и балете, вам это навредит.
Ее смех был мелодичным и полным яда. Покачав головой, она улыбнулась.
– Не соглашусь. Думаю, тебе стоит сделать из этого сенсацию.
– Предлагаешь мне признаться, что я работала в эскорте?
– Нет, я говорю не об этом, – она переключила внимание на шкаф и принялась рыться в отделениях с аккуратно сложенными вещами и одеялками. – Я говорю о том, чтобы сделать из этого сенсацию. Воплотить образ, стать им. Ты могла бы построить карьеру, вообще не работая.
– Каким образом?
– Ну, тебя беспокоит, что тебя сочтут шлюхой, хотя ты уже на полпути к этому, раз занималась балетом. Вместо этого ты могла бы стать иконой эротизма. Принять это. Вы с Аркадием – до боли прекрасная пара. Используйте ваши милые личики так, как нужно, и поймете, насколько это выгодно.
– Ты хочешь, чтобы вместо тела я торговала своей порядочностью.
– Это одно и то же, моя милая зверушка, – вздохнула она. – Тебе стоит об этом узнать, – она повернулась ко мне с газетой в руках.
Она бросила ее мне в ладони. Дурацкий кусок бумаги. Просто кучка целлюлозы и чернил. Она должна быть столь же незначительной, как хлопья пепла, вылетающие из костра.
Так почему я чувствовала к ней презрение?
Заголовок гласил:
БЫВШУЮ МИСС ДЕ ВИЛЛЕР ЗАПОЛУЧИЛ МОЛОДОЙ И ПЕРСПЕКТИВНЫЙ ХУДОЖНИК ИЗ НЬЮ-ЙОРКА. ЭКСКЛЮЗИВНЫЕ ДЕТАЛИ – В НАШЕЙ СТАТЬЕ.
Это было лишь начало. Ниже была статья с моим портретом и подробным изображением белья, надетого мной на свадьбу.
В тексте обсуждались его ткань и крой, даже косточки в моем корсете. И все это сделано абсолютно без моего согласия.
Я могла лишь таращиться на мать, раскрыв рот. Я действительно потеряла дар речи и думала лишь о том, как воплотить множество злых мыслей в ее адрес.
– Ты думала, что я позволю тебе выйти замуж столь беспечно и не извлеку никакой выгоды? – рассмеялась она, окидывая меня взглядом сверху донизу. – Ты должна радоваться. Весь город узнает твое имя.
– Из-за одной статьи?
– Нет, моя дорогая отшельница, – она прошло мимо, сжав мое плечо, – но, если газета называет тебя скандально известной, люди в это верят, считая тебя новой знаменитостью. С чего писать ни о ком? Твое имя будет мелькать все чаще, и тебя запомнят. Сегодня ты – заголовок в газете. Завтра ты станешь легендой. На то, чтобы создать известный образ, нужно время. Ты больше не читаешь таблоиды? Самое время начать.
Я смяла газету в кулаке, стряхнула с плеча руку матери. Мне больше нечего было сказать ей. Ничего такого, что сочеталось бы с моими руками, сжимающими ее горло.
Глава 2 1
Художник
Все, что я мог сказать о дне – он был продуктивным. То, что я терял счет времени в мастерской чаще, чем где бы то ни было, не было тайной, но в этот раз я и представить себе не мог, что уже так поздно.
Наш дом в городе выглядел странно по сравнению с соседними. Из большинства из них сквозь шторы осторожно просачивался свет и доносились разговоры скрытых от глаз компаний, но в доме Петрониллы царила тьма. Лишь один робкий огонек горел на первом этаже, а все остальное здание казалось совершенно пустым, зловеще лишенным признаков жизни.
Когда я открыл входную дверь, меня встретило тихое пение граммофона. Классическая музыка, русский композитор. Она сидела в углу гостиной, подтянув колени к груди и что-то писала в дневнике. В этот момент она выглядела воистину нежной, уязвимой, без следов агрессивного существа, что иногда из нее вырывалось.
Она ни о чем не спросила, когда я вошел в дом. Это приносило облегчение, но вместе с тем и тревогу.
– Петронилла?
Ее взгляд слегка оторвался от бумаги и тут же вернулся обратно. Она даже не потрудилась поднять головы.
– Не будь такой, – я цокнул языком, снимая с плеч сумку и пальто, и кладя их на пустой стул у входа. – Что-то не так.
– А когда что-то было так?
– Какой пессимизм, – я встал, положив руки в карманы, перед сжавшейся девушкой.
Она продолжила писать, но все было на французском и не слишком помогало разобраться в причинах ее состояния.
– Я могу что-то сделать? – предложил я.
– Нет.
– Ты чего-то хочешь, иначе бы не дулась.
– Я хочу многих вещей.
– Назови одну.
Она захлопнула дневник.
– Я хочу не быть отвратительной.
– Отвратительной? Это ты про свое поведение в последнее время? – поддразнил я, но тут же заметил, как резко дернулись ее губы, и что свет мерцал на влажных дорожках на ее лице – слезах.
– А с чего еще моему мужу меня избегать до тех пор, пока он не оказывается вынужден со мной поговорить.
– Разве это так?
– Ты меня дразнишь. Постоянно. Подталкиваешь. Притворяешься заинтересованным, а потом оставляешь с протянутой рукой и не даешь ни крошки.
– О чем ты?
Она заговорила громче.
– Ты прекрасно знаешь, о чем я!
– Клянусь, нет.
– Фрукты, прикосновения, внимание… – она сглотнула. – Ты даже не можешь пойти до конца!
– Я вижу, как тебе нравятся мои попытки.
– Чтоб тебе было известно, ты – омерзительный развратник! – она вскочила с места, но я перехватил ее запястья.
– Развратник?
– Отпусти.
– Откуда ты это взяла?
– Ниоткуда. Это все твоя вина! Ты невыносимо дразнишь меня!
– Петра, – я вгляделся в ее лицо в поисках признаков того, что она пьяна, но рядом не было ни вина, ни бокалов. Она опьянела от собственного страха, вызванного фантазиями. – Объясни мне, – я говорил спокойно, – почему ты считаешь, что ты мне отвратительна?
– Потому что ты не…
– Не что? Скажи.
– В нашу брачную ночь…
– Ты была пьяна.
– И когда мы были прямо здесь, на диване…
– Ты была едва в себе.
– Но фрукты…
– Петра! – крикнул я, слегка встряхивая ее у себя в руках. – Ты даже не могла сказать мне, чего хочешь. С чего мне было думать, что тебе хочется чего-то большего?
Я видел, как сжималось ее горло и вновь начинали дрожать губы. Будто ее душили слова, те, что она желала произнести, но снова проглатывала.
– Когда я приближаюсь к тебе, твои мысли будто скрыты в тени. Как я должен угадать, что тебе от меня нужно, если ты даже не подпускаешь меня к себе?
– Я просто… – ее голос стих.
– Не знаю, как все было раньше, и ты не обязана мне говорить, но не путай меня с жалкими, скользкими кусками мяса, с которыми ты была до этого.
Она лишь смотрела в одну точку на диване.
Я взял ее за подбородок и заставил посмотреть на меня.
– Прекрати так поступать с собой. Хоть я и думаю, что ты не готова, позволять тебе считать себя кем-то отвратительным было бы нечестно по отношению к тебе.
Я никогда не смогу забыть, как она тогда на меня посмотрела. Я никогда не видел ее такой голодной. Поглощающей все, что я произносил, чтобы потребовать большего, когда слова иссякли.
Она умолкла на мгновение, но так я понял, что она успокаивалась. Я старался вобрать в себя все, от того, как нагревалась ее кожа под моими руками до расширившихся зрачков, грозящих затянуть меня в темную бездну ее карих глаз.
– Сейчас тебе кажется, что я в своем уме? – она подалась вперед. – Достаточно в сознании? – она встала на цыпочки, чтобы сократить расстояние между нами. Так медленно, словно боялась, что я сбегу. – Трезвая, как тебе нравится?
Ее губы едва коснулись моих, приглашая, но не делая первого шага. Они были мягкими и розовыми, как свежий мармелад, и возможно, были такими же на вкус. Я должен был сам узнать.
Я нежно поцеловал ее, закрыв глаза, чтобы как следует все прочувствовать. Моя ладонь скользнула от ее подбородка к щеке и на голову, пальцы запутались в тонком шелке волос.
Ее стон был таким тихим, что у меня сжалось сердце.
Ее ночное платье было шелковым, таким тонким, что я чувствовал рукой жар ее тела, от которого мне хотелось сжать ее еще сильнее, будто она растает и просочится сквозь мои пальцы.
Я поймал себя на том, что снова представляю ее тело, лежащее на столе. Я не мог припомнить точного расположения ее родинок, только то, что их узоры были красивыми. Они были цвета песка или более глубокого оттенка земли? От этого мне еще больше хотелось снова на нее посмотреть. Одним глазком. Чтобы запомнить. Один взгляд, чтобы я мог держаться дальше.
Ее губы оторвались от моих и нежно скользнули по моей шее, слегка посасывая кожу.
Я закрыл глаза и запрокинул голову, пока позволял ей это.
Мне хотелось, чтобы она была подо мной, на мне, обхватывала меня. Мне было нужно, чтобы ее ногти разорвали мою кожу и вытащили внутренности наружу. Ее груди, прижимающиеся ко мне, заставляли меня желать сжать их, схватить ее и раскрошить кости в объятиях.
– Остановись, – вскрикнул я, не уверенный в том, что хочу отстраниться.
Она продолжила целовать меня, нежно покусывая, и я ее не оттолкнул.
– Остановись…
Она прикусила мое плечо, теперь уже зубами.
– Петра! — я схватил ее за волосы и запрокинул голову назад. В ее глазах стояли слезы, уголок губ был приподнят в улыбке. Потом ее мягкий рот изогнулся в греховной улыбке.
– Почему тебе так сложно принять меня? – игриво спросила она, но за весельем скрывалось закипающее отрицание.
– Я боюсь, – я сделал глубокий вдох, чтобы взять себя в руки. – Что причиню тебе боль.
– Почему? – она подняла бровь. – Часто думаешь о том, чтобы сделать мне больно, Аркадий?
Я испустил дрожащий вздох, но может, дело было в том, как тряслось мое тело и какой восторг я испытал от ее вопроса.
Я прошептал прямо ей в губы:
– Каждую проклятую Господом секунду.
– Я тебе не верю, – произнесла она резким от храбрости голосом. – Будь со мной жестким. Я не фарфоровая куколка, не сломаюсь.
– Ты не готова.
– А ты проверь, – она задыхалась, отчаянно готовая себя показать. – Доставлять удовольствие мужчинам – искусство, но не самое тяжелое. Позволь мне попробовать.
– Клянусь, ты не захочешь, чтобы я был тем, кто усмирит твой нрав, – прошипел я, крепче сжимая ее волосы.
– Бога ради, я умоляю! — ее голос звучал раздраженно, с этой стервозной ноткой, колени чуть не подкашивались от этих мыслей.
Что ж, если она этого хочет – пожалуйста.
Я потянул ее за волосы, как кобылу за поводья, заставляя встать на колени.
Когда я отпустил ее, она вскрикнула, глядя на меня снизу вверх.
Ее огромные карие глаза, вместо того, чтобы быть полными злости, были залиты голодной решимостью, которую, я уверен, лишь распаляло мое упрямство.
– Давай извлечем из этого урок, – выпрямился я. – Делай все, что хочешь, но говори вслух обо всем, что делаешь.
Она нахмурилась, дернув бровями.
– Разве мы все должны превращать в урок?
– А как еще мне совладать с такой дерзкой девчонкой, как ты? Порядок важен, – поддразнил я.
Она сжала вытянутые руки по бокам, опустив взгляд. Заставить ее сдерживаться до тех пор, пока она не сможет взять ответственность за содеянное, казалось мне единственным способом заставить ее думать, прежде чем поддаться порыву. Меня научил этому однажды психиатр, хоть речь и была о навязчивых идеях, а не о гиперсексуальности. Я был убежден, что работало это точно так же. Высказать мысль вслух означало понять ее масштаб.
Она дотронулась до моей ноги сквозь штаны, сжала бедро, шевеля губами, но не произнося ничего вслух.
– Что ты сказала, милая?
Она зло посмотрела на меня, прищурившись, будто чтобы понять, было это ловушкой или искренним вопросом. Конечно, это было тем и другим.
– Я касаюсь тебя.
– Где?
– У тебя что, глаз нет?
– Где? — повторил я.
– Твоего бедра, – она снова посмотрела на свою руку, потом коснулась второй моей другой ноги. – Обе мои ладони лежат у тебя на бедрах.
Я кивнул ей, приглашая продолжать, и потянулся в карман за трубкой.
Петра наблюдала, как я поджег старый табак и несколько раз коротко затянулся, заставляя угольки вспыхивать.
Она закашлялась, наморщила нос так, будто вот-вот чихнет.
– Если это все, то мы на этом остановимся, – я развернул ее запястье вверх, посмотрел на элегантные часы и бросил его, ладонь упала на ее колени. – Прошло уже десять минут.
– Я… – сжав челюсть, она на коленях подползла ближе. Она положила обе ладони на верхнюю часть моих бедер, подцепив пояс большими пальцами. Посмотрела на меня снизу вверх из-под легких, как перышко, ресниц, и прижалась щекой к моему бедру. – Я касаюсь твоего ремня, мое лицо у тебя на коленях, – сделав глубокий вдох, она погладила переднюю часть моих брюк, сжала член через ткань. – Я держу тебя в руке.
– Скажи это.
– Твой член у меня в ладони, и он становится твердым, – ухмыльнулась она так, будто только что одержала большую победу.
Я снова затянулся.
– Ну, я же в конце концов мужчина. Что ты будешь с этим делать? – я посмотрел на нее, склонив голову, и подвинул ногу вперед, кожаная туфля скользнула под ее шелковую рубашку. Потом я поднял ступню, поставив на пятку.
Она вздрогнула, и ее ладонь на моем члене – тоже. Даже это заставило меня дернуться, и я уверен, что она это заметила.
Ее бледные щеки постепенно краснели, румянец расползался сильнее, пока она позволяла действиям пойти дальше.
– Пожалуйста… – она вся сияла, извиваясь на моей туфле, глаза ее блестели, как стекло, – …позволь мне воспользоваться ртом.
– Для чего?
– Я… – она задрожала, когда я продвинул ногу чуть дальше. – Я хочу почувствовать, как твой горячий твердый член пульсирует в глубине моего горла, – ее голос, глубокий, как вкус импортной сигары, сорвался. Она положила ладонь мне между ног и прижалась губами к твердеющему бугру.
Господи, рот этой женщины доведет меня до исповедальни лишь за то, что я слышал сказанное ею.
Ее бедра подались к моей лодыжке, живот прижался к ноге.
– Знаешь, считается, что позитивное подкрепление так же эффективно, как другие тренировки, – начала она, поднимая взгляд. – Я получу поощрение за этот урок?
– А ты его заслуживаешь?
Она проглотила все умные слова, что припасла для ответа.
– Я бы сказал, что тебе достаточно и тереться о мою туфлю, – поддразнил я, внимательно следя за ее реакцией. – Довольно забавно наблюдать, как такой избалованный котенок, как ты, унижается, извиваясь от такого развращенного прикосновения. Почему бы тебе не кончить? Такой награды тебе хватит?
Уголок ее губ дернулся, ладони на моих штанах сжались. Она проговорила с самой греховной из улыбок:
– Нет, я хочу большего.
– То, чего ты хочешь и что тебе дозволено – разные вещи, принцесса, – рассмеялся я. – Тебе нужна минутка, чтобы подумать и ответить иначе?
– А иначе что? – усмехнулась она. – Ты меня накажешь?
– Возможно, – пожал плечами я, но моя маска безразличия трескалась с каждым ее ответом. – Делай, что тебе велено.
– Нет, – единственное слово похитило ее дыхание, словно сопротивление нарастало в ней вместе с напряжением между ног.
– Что же, хорошо, – я склонился и дернул ее вверх за ночную рубашку.
Сделав шаг назад, я сел на дальний конец дивана. Один рывок, и она была у меня на коленях, ее тело свешивалось с подлокотника.
Шелк мягко струился по моей ладони, когда я провел рукой по ее бедрам, ее ноги лежали поверх моих коленей. Ткань приподнялась, обнажая кожу. Я на всякий случай помедлил, но она совсем не возражала. Хотя ее бедра и дрожали от предвкушения.
Она наконец получила свою награду.
Моя ладонь приземлилась ей на задницу. Петра вскрикнула, сжимая край дивана. На коже расползался красный отпечаток моей руки.
– Видишь, что ты натворила? Я буду обращаться с тобой, как с принцессой, только пока ты ведешь себя хорошо, – моя ладонь снова ударила ее, и в этот раз она издала лишь похожий на мяуканье звук. – А вот так я поступаю с наглыми девчонками.
– Разве? – она усмехнулась, глядя через плечо. Она выглядела почти пьяной от абсолютного удовольствия, даже глаза казались стеклянными. – Твоя ладонь такая мягкая и, по-моему, ты со мной слишком ласков.
Я поднял ладонь и снова ударил ее по заднице с резким шлепком, звук повис в воздухе.
Ее ноги напряглись и вновь расслабились.
– Легкая, как перышко, – простонала она. – Едва щекочет.
Еще шлепок!
Она вцепилась ногтями в диван, спрятала лицо в подушки, чтобы приглушить крик.
– И опять, Боже, я почти это почувствовала! Когда уже начнется наказание…
