Текст книги "Если только ты (ЛП)"
Автор книги: Хлоя Лиезе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)
Может, всё то, что мы делаем – это лишь притворство. Но это не означает, что притворство не может содержать в себе обманчивое зернышко правды. Вот почему я люблю Шекспировский Клуб, почему я читаю книги – потому что эти выдуманные слова содержат одни из самых нежных, пугающих, прекрасных человеческих истин, изложенных в безопасном укрытии воображения, и я храбро беру с собой эти мудрость и надежду в свою жизнь.
Может, когда всё закончится, Себастьян не обернётся назад, не увидит во мне кого-либо, кроме сестрёнки лучшего друга, которая временно выполняла свою цель, которая заставила его страдать на агрессивной йоге, пинала его по лодыжкам за мат и спёрла его шоколадный молочный коктейль. Может, я сделаю то же самое и буду с нежностью оглядываться на воспоминания о сквернословящем сардоническом мужчине, помешанном на своих волосах и имеющем склонность удивлять меня добротой, но в конечном счёте ему никогда не было суждено играть длительную роль в моей жизни.
Но прямо сейчас, пока мы делаем это, я хочу правды. Я хочу доверия. Я хочу, чтобы это было настоящим, пока мы здесь, делим одно пространство и жизнь, и неважно, как недолго это продлится.
Так что я делаю глубокий вдох и говорю ему:
– Я объяснила, что у меня много социальной тревожности, и что понимать людей для меня не интуитивно… и не особенно просто. Это значит, что мне тяжело заводить друзей. Я смогла разобраться, как поладить с товарищами по команде, и у меня есть лучшая подруга Шарли. Но по большей части я сосредотачиваюсь на футболе и своей семье, и всё. Вдобавок к этому оживлённые мероприятия могут ошеломлять меня избыточным количеством стимулов. Так что сегодня мне нужно действовать постепенно. Я могу быть немножко неловкой, немножко тихой; я могу ненадолго скрыться, чтобы перезарядиться и только потом возвращаться к действию.
Себастьян наблюдает за мной в этой своей манере – костяшки пальцев скользят по губам, серебристые глаза не отрываются от меня, выражение лица непроницаемое.
– Это… тяжело – бывать в таких местах? Поэтому ты обычно не ходишь туда?
Моё сердце бешено стучит в груди. Я не могу прочесть его, не могу понять, прячется ли под фасадом его любопытства осуждение.
– Да. Это тяжело. У меня много сенсорных проблем, с которыми приходится справляться в оживлённой обстановке. Разные звуки, накладывающиеся друг на друга, сложные шумы – они причиняют боль моему мозгу. Мигающее или резкое освещение вызывает у меня тошноту. Если люди прикоснутся ко мне, когда я не ожидаю, или в той манере, которая мне не нравится, у меня возникает такое чувство, будто по мне ползают муравьи, и я не могу нормально дышать. С незнакомцами я переживаю, что скажу что-то не то (и если честно, это часто случается), так что я бываю настолько тихой, что людям становится неловко. Короче говоря, такая обстановка ужасна для меня.
Его челюсти сжимаются. Он опускает руку.
– Тогда нах*я мы это делаем?
– Карбункул! – ору я. – Сегодня без мата, слышал меня?
Он не моргает, не реагирует на меня.
– Не бывать этому. Я не поведу тебя в место, которое так тебя расстраивает.
– Себастьян, я не просто так согласилась на это мероприятие. Я могу с этим справиться. Я знаю команду, так что это не разговоры с незнакомцами. Я люблю детей и могу сосредоточиться на взаимодействии с ними. Я позволю тебе взвалить на себя большую часть бремени разговоров, светских бесед и очарования. И у меня есть, – я тянусь к сумочке и вытаскиваю своё спасение. – Беруши, – я аккуратно вставляю их в уши. – Они помогут со звуковыми проблемами. И не будет иметь значения, что я буду говорить слишком тихо или слишком громко, поскольку я не смогу хорошо себя слышать, и там всё равно будет хаос. Все будут перекрикивать музыку и разговоры других людей, и всем всё равно придётся повторять сказанное, верно?
Уголок его рта приподнимается в подобии улыбки. Его глаза бродят по моему лицу.
– Верно. Это охватывает аспект разговоров и ошеломляющих звуков. А что с нежелательными касаниями?
Я снимаю беруши.
– Обычно я просто держусь на расстоянии от людей.
– На роликовой гонке не получится, – говорит он, поправляя кольца на пальцах. – Ну как минимум это будет непросто. Но я позабочусь об этом. Никто не дотронется до тебя, если ты этого не захочешь. Однако для этого… может понадобиться, чтобы я держался близко. Тебя это устраивает?
Я сглатываю, глядя на Себастьяна, а он глядит на меня, снова и снова крутя то кольцо на безымянном пальце.
– Да, – мой голос звучит тихо, надломленно. – Меня это устраивает.
– Что ж, тогда… – он подаётся ближе, убирая мои волосы, завесой упавшие на лицо – моё знакомое укрытие. Он аккуратно отбрасывает их за мои плечи, заставляя пряди рассыпаться по спине. – Сегодня не прячься, Сигрид. Пора тебе блистать.
Глава 14. Себастьян
Плейлист: Cage The Elephant – Too Late To Say Goodbye
– Смотрите, кто пришёл! – Тайлер, мой товарищ по команде, сгребает Зигги в объятия и крепко прижимает к себе.
Мои руки сжимаются в кулаки в карманах, пока я наблюдаю за ней в поисках любых признаков, что это объятие нежеланное, но проклятье, к моему раздражению, она обнимает его в ответ, улыбаясь мне поверх его плеча и одними губами говоря мне: «Я в порядке».
Я отрывисто киваю.
– Себ! – другой товарищ по команде, Крис, хлопает меня по спине. Я поворачиваюсь к нему и протягиваю руку, а он принимает рукопожатие. – Ты реально пришёл.
– Шокирован?
Он улыбается, затем морщит нос.
– Вроде как да. Но я вовсе не недоволен этим.
Я окидываю взглядом роликовый каток, который мы забронировали для мероприятия – он украшен ярко и красочно, явно с расчётом на детей. Музыка не слишком громкая, освещение не ужасно бьющее по глазам, и это хорошо для Зигги. Толпа умеренно шумная, пока игроки общаются со своими гостями, персоналом и детьми, которые являются почётными гостями.
Я зацепляюсь взглядом за Фрэнки, чей взгляд мечется между Зигги и мной. Она сверлит меня пугающе интенсивным взглядом. Заметка себе: сегодня избегать Фрэнки.
– Ты выйдешь на каток? – спрашивает Крис. – Прокатишься ради благого дела?
Я качаю головой.
– Нога ещё не в порядке. Док сказал, ещё неделю никаких катков.
Он смотрит на мою ортопедическую шину, которую доктор уже разрешил снимать на небольшие перерывы. Однако сегодня, когда вокруг носится толпа шумных здоровенных мужиков, не лучшая возможность обнажать мою наконец-то почти зажившую ногу, так что я надел ортопедическую шину.
– Отстойно, дружище.
– Это моя же вина, чёрт возьми, – признаюсь я. – Я был беспечным засранцем. Мне повезло, что я не навредил себе ещё сильнее.
Крис задумчиво хмурится.
– Что ж, я рад, что ты поправишься к началу сезона. Ты нам нужен. Как можно скорее. Физподготовка вне льда – это просто кошмар, пока тебя нет, чтобы сверлить Ларса арктическим взглядом и бурчать ругательства, когда он готовит, что нам надо сделать ещё один подход, потому что мы «недостаточно стараемся».
– Господи, я ненавижу этого типа. Он больной.
– Определённо садист, – соглашается Крис, косясь туда, где Зигги смеётся над чем-то, что сказал Тайлер. – Так вот, ээ… ты и сестренка Бергмана, да?
– Просто друзья, – говорю я ему, глядя на Зигги.
Просто друзья. Вот и все. Она не моя. Даже не мой настоящий друг, что уж говорить о чём-то большем. Даже если глядя, как Тайлер пихает её плечом и смеётся, мне хочется сломать что-нибудь нахер.
– Себ! – Рен закидывает руку на моё плечо и крепко сжимает. – Я так рад, что ты здесь.
– Да, я тоже, – я кладу ладонь на его спину в приветственном жесте, после чего мы отстраняемся. – Итак, я могу попросить об услуге?
Рен полностью поворачивается ко мне лицом, его выражение серьёзнеет.
– Конечно, Себ. Что угодно.
– Держи свою жену подальше от меня на протяжении сегодняшнего вечера. Она выглядит так, словно хочет найти ближайший острый предмет и проткнуть меня им.
Рен морщится и трёт шею сзади.
– Пожалуй, она не лучшим образом среагировала на новости, что вы с Зигги придёте вместе, даже когда я подчеркнул, что это лишь в качестве друзей.
– Ага, неудивительно. Она не верит, что я буду вести себя прилично, и уж тем более с тем, кто ей дорог. Я её не виню. Я не давал ей причин для доверия.
Он хмурится.
– Себ, это не…
Кто-то зовёт Рена по имени, заставляя его быстро повернуться. Это ребенок-фанат, ждущий его автографа, и Рен как плюшевый мишка, которым он и является, сразу берёт маркер и приседает на корточки, завязывая разговор. Другой ребенок тянет Криса за рукав и привлекает его внимание. Эти двое – ветераны команды, и их любят не просто так.
– Себ! – орёт Тайлер, заставляя меня развернуться к нему. – Ты должен встать на ролики.
Я показываю на ортопедическую шину.
– Не могу.
Он вздыхает, качая головой.
– Да брось, дружище. Было бы просто золото – холодный как лёд плохой мальчик катается от души под хиты 80-х.
– В следующем году, – говорю я ему, поразив себя не только тем, что даю это обещание, но и осознанием, что я говорю всерьёз.
– Ладно, – вздыхает он, затем поворачивается к Зигги. – Зигс. Ты присоединишься?
Зигс? У меня стискиваются челюсти.
Она улыбается и пожимает плечами.
– Да, конечно, – она без преамбул разворачивается и уходит. Тьерри Арно, заметивший её, поворачивается и трусцой догоняет, показывая в другой конец катка. Предположительно помогая ей получить пару роликов.
Лучше бы его помощь этим и ограничилась.
Я смотрю ей вслед. Арно держит руки при себе, а Зигги одёргивает подол шортиков своего комбинезона. Я не смотрю на её задницу, пока она идёт.
Ну, не слишком долго.
– Итак, – Тайлер хлопает по мне рукой. – Зигс. Разве она не лучшая?
Я загоняю себя в то знакомое, холодное, онемевшее место, на которое я полагаюсь, когда хочу держать своё дерьмо в узде, хотя опасно близок к тому, чтобы сорваться.
– Да. Она такая. Вы двое, похоже…
– Близки? – подсказывает он.
– Я собирался сказать «знакомы».
Он широко улыбается.
– О, мы гораздо больше, чем знакомы.
Бл*дь, я придушу его. Зигги сказала бы мне, если бы она была с Тайлером Мудоклоуном Джонсоном, ведь так?
«Нет, дубина, не сказала бы. Она не обязана посвящать тебя в историю её отношений или секса. С чего бы ей рассказывать тебе такое? Вы не встречаетесь. Вы даже не настоящие друзья».
– Мы знакомы много лет, – объясняет Тайлер, кивая кому-то проходившему мимо и пожимая руку, после чего поворачивается обратно ко мне. – Пытаюсь вспомнить, когда я впервые познакомился с Зигс? Наверное, с тех пор, как она присоединилась к… ой! – он сердито смотрит на нашего товарища по команде Энди, который встал позади него и вынес какое-то болезненное предупреждение, судя по тому, как Тайлер трёт свою руку.
– Полегче, Джонсон, – бормочет Энди, многозначительно приподнимая брови и глядя в мою сторону. – Он не в…
– Наименее-секретном секретном Шекспировском Клубе, который только существовал на свете? – подсказываю я.
– Шшшш! – шипят они оба.
– Упс, – бесстрастно отвечаю я. – Я сказал это вслух.
Энди и Тайлер настороженно смотрят на меня, нехарактерно притихнув, учитывая, что эти дураки никогда не затыкаются.
– Ты… знаешь о клубе? – спрашивает Энди наконец.
– Надо сказать честно, если вы реально пытались сохранить его в секрете, то проделывали дерьмовую работу.
Тайлер стонет, драматично вскинув кулаки.
– Где наш ум? Зачем болтаю я? Кто будет верен, когда свои мы тайны предаём?
– «Троил и Крессида»? – я морщусь. – Эта пьеса такая угнетающая.
Их челюсти синхронно отвисают, лица окрашиваются шоком.
– Ты реально разбираешься в Шекспире? – спрашивает Тайлер.
Я не должен оскорбляться. Я определённо не старался поделиться чем-либо с этими ребятами. У них нет причин знать, почему я знаком с Бардом лучше, чем хотел бы. Но из-за гнетущего отчима, помешавшегося на идее сломать мою «упрямую волю», я проводил субботы под его авторитарным надзором, читая классику, начиная с древней философии, Шекспира, эссе эпохи просвещения, готические романы, писателей ХХ века вроде Уитмена, Капоте и Хэмингуэя, которые слишком серьёзно к себе относились, чёрт возьми. Мне давали задание прочитать их, написать о них, а потом я получал основательные выговоры, потому что я вечно умудрялся оказываться неправым. Ничто не было достаточно хорошим для Эдварда. Согласно ему, я был тупым, безграмотным, ленивым, непослушным.
Снаружи, и с точки зрения моей матери, Эдвард просто пытался воспитать меня культурным мужчиной, достойным его фамилии голубых кровей, в которую он меня так «милостиво» усыновил по просьбе моей матери. А изнутри это был ад. Пока он отчитывал меня, стыдил, словесно разрывал на куски, я научился уходить в то холодное, онемелое место и покидать себя. Эдвард знал, как именно причинить мне боль, чтобы мама не увидела. А мама никогда не спрашивала о том, как унылым я был перед и после этих уроков, потому что она этого не видела. Она видела лишь угрюмого, злого мальчишку с отцовскими проблемами, который отказывался налаживать связь с мужчиной, которого она выбрала на роль моего отсутствующего отца.
Я говорю себе, что всё было так, потому что мне приходится. Альтернатива – то, что она видела, как он причинял мне боль, и каким извращённым он был, и она всё равно ничего не сделала – это проблема такого уровня, что я уже не смогу заставить себя онеметь до бесчувствия.
Осознав, что притих слишком надолго, я прочищаю горло и пожимаю плечами, отвечая им.
– Разбираюсь, да.
– Докажи, – говорит Энди, скрестив руки на груди.
Рен выпрямляется после разговора со своим маленьким фанатом и поворачивается, снова присоединяясь к разговору.
– Доказать что?
– Что Готье тут не просто пальцем в небо ткнул, – говорит Тайлер Рен. – Он узнал цитату из «Троила и Крессиды».
Рен хмурится, переводя взгляд между нами и выглядя основательно сбитым с толку.
– Что?
Пока Энди и Тайлер вводят Рена в курс того, что он пропустил, я наблюдаю, как небольшая толпа людей расступается. Зигги проходит между ними, улыбаясь и одной рукой держа ролики за шнурки. Её радужные серёжки покачиваются при ходьбе, и она слегка вздрагивает, когда новая песня начинает играть громче предыдущей. Она незаметно поднимает палец к уху под волосами и заталкивает берушу поглубже.
Что-то во мне ломается, как веточка, которую слишком сильно согнули. Я хочу обнять её. Прижать ладонь к её уху, прижать её саму к своей груди и отгородить от всего мира, пока всё не станет таким тихим и спокойным, как ей нужно, таким умиротворённым и идеальным, как она заслуживает.
– Тайлер процитировал пьесу, – говорит Энди Рену. – Так что я сказал Себу доказать, что он не тычет пальцем в небо и реально разбирается в…
– Ах, мой язык сдержи хоть ты, мой милый, – цитирую я достаточно громко, чтобы они услышали, а сам не свожу взгляда с Зигги. – Иль скажу я столько, что потом раскаюсь.
(Эти строки являются обращением Крессиды к Троилу, т. е женщины к мужчине, но в английском формулировка никак не выдаёт, кто говорит, поэтому эти строки можно понять и как обращение мужчины к женщине, т. е. Себастьяна к Зигги, – прим.)
Энди разевает рот. Тайлер шумно выдыхает, затем говорит:
– Бедная Крессида. Крепко она втрескалась в Троила.
Рен улыбается, сжимая ладонью моё плечо.
– Себ! Ты это сделал! Ты принят.
– Сделал что? – спрашивает Зигги так тихо, что все они наклоняются и просят её повторить. На сей раз она говорит чуть громче обычного. Из-за громкости музыки и разговоров других людей никто ничего не разбирает.
Я просто стою и сдерживаю улыбку.
Потому что глядя на неё, я снова вижу тот момент в моей припаркованной машине, когда она воткнула беруши в уши и объясняла их предназначение очаровательным полушепотом, пока то жёсткое, холодное место во мне таяло, изнывало и желало так, как не делало уже давно.
– Себ только что продекламировал Шекспира, – говорит ей Рен недостаточно громко, учитывая её беруши, но она, похоже, довольствуется чтением по губам и наклоняется ближе, прищурившись и сосредоточившись.
Её глаза распахиваются шире, затем она поворачивается ко мне, раскрыв рот.
– Ты сказал это без меня? Я всё пропустила! – она хватает меня за руку и слегка трясёт. – Вонючка ты этакая.
Я подавляю очередную улыбку, до невозможности довольный тем, что ей не всё равно. Что она прикасается ко мне, хотя чёрт возьми, её хватка грубая, почти болезненная.
– Я в какой-то момент и тебе подкину строчку, – говорю я ей. – Обещаю.
Она награждает меня сердитым взглядом прищуренных глаз.
– Пффф.
Я подцепляю пальцем шнурки её роликов, затем забираю те из её рук.
– Пошли. Давай подготовим тебя к гонке.
Глава 15. Зигги
Плейлист: Wild Child – Meadows
Себастьяна нет уже какое-то время. Я сканирую великолепную гостиную Тайлера высотой в три этажа, с окнами от пола до потолка с видом на Тихий океан, и хмурюсь. Я всё равно его не вижу.
– Ещё одно селфи, – девушка Тайлера, Софи, делает наше фото и, с моего разрешения, публикует в инстаграм. Будучи коллегой-спортсменкой, она играет за женскую футбольную команду Нью-Йорка. Мы всю вечеринку болтали о том, каково это – иметь такую карьеру, об её с Тайлером отношениях на расстоянии, о моей надежде заключить какие-то контракты с брендами. Всё это время мы пробыли в тихом уголке, подальше от шумной толпы на другом конце гостиной. Думаю, я, возможно, только что завела новую подругу.
– Зигги, – Себастьян подходит ко мне, затем кивает Софи. – Привет, Соф.
Она улыбается.
– Привет, Себ.
Он проводит пальцами по волосам.
– Нам лучше уехать.
Я непонимающе хмурюсь.
– Всё в порядке?
Он пожимает плечами.
– Время позднее.
Я смотрю на свой телефон. Он не ошибается.
– Окей, – повернувшись к Софи, я обнимаю её на прощание, обмениваюсь с ней номерами, затем позволяю Себастьяну практически выволочь меня из комнаты, пока он едва позволяет мне помахать кому-то на прощание.
– Я не могу сесть за руль, – говорю я ему, когда мы сворачиваем за угол в коридор. – Я не пьяная, но вот только что довольно быстро выпила коктейль, и трезвой меня тоже не назвать.
– Я могу вести машину, – говорит он. – Я весь вечер не пил.
– Но твоя нога…
– Всё нормально.
Я показываю на ортопедическую шину.
– Всё определённо не нормально.
– Нормально. Я сниму шину – мне просто надо было защитить ногу от толпы. Она в пригодном для вождения состоянии.
– Тогда почему я везде катаю тебя как шофер?
Он берёт меня за руку и тянет за ним по коридору.
– Потому что Фрэнки кастрирует меня, если я буду садиться за руль больше строго необходимого минимума, но главным образом потому, что тебе, похоже, нравится водить Кайен.
– Ну, тут ты знатно промазал. Я стискиваю руль до побеления костяшек.
Себастьян хмуро смотрит на меня, пока мы идем к его машине.
– Поэтому ты водишь так медленно?
– Я не вожу медленно. Я вожу осторожно.
– Прости. Я… я должен был спросить.
Я останавливаюсь у пассажирской дверцы и поворачиваюсь к нему лицом.
– Мне понравилось, что ты не спрашивал. Да, ты не самый… коммуникационно внимательный человек, Себастьян, но это даёт мне возможность заявлять о своих потребностях, а мне как раз надо этому учиться. Ты не должен винить себя за это. Я могла бы предложить добраться в нужное место иным способом, но я хотела попробовать вождение. Это всё часть плана. Я пытаюсь быть храброй.
Себастьян смотрит в пол, нахмурившись, затем открывает багажник и садится на край, переобуваясь из шины в ботинок. Он кажется отвлечённым, когда открывает мне пассажирскую дверцу, затем захлопывает её, когда я устраиваюсь внутри.
Поездка проходит в тишине, пока Себастьян выруливает с парковки и постепенно вливается в дорожное движение.
Я пытаюсь сложить воедино пазл, не зная конечной картинки. Себастьян расстроен? Почему он отстранился? Пока он ведёт машину, я дюжину раз чуть не задаю этот вопрос, но напоминаю себе, что это притворная дружба. У меня нет права, нет причин просить его открыться мне, когда всё это не по-настоящему.
И всё же, когда я вижу, как он делает поворот, который ведёт к моему дому, во мне вспыхивает паника. Я не хочу оставлять его одного в таком состоянии. И сама тоже не хочу оставаться одна в таком состоянии.
– Я не хочу домой, – выпаливаю я.
Себастьян хмуро смотрит на дорогу.
– Почему нет?
Я смотрю на него, кусая губу.
«Потому что сегодня я только что сделала нечто дикое и храброе. Потому что пусть мне понравилось, какой сильной я себя почувствовала, думаю, что минуты с тобой понравились мне чуть больше. Потому что мне кажется, что тебе грустно, и я не хочу оставлять тебя одного в этом».
«Потому что я всё ещё на взводе от случившегося, и я тоже не хочу быть одна в этом».
Я не говорю всего этого. Моя храбрость имеет пределы, и этот момент – один из таких пределов. Вместо этого я наклоняюсь через консоль, кончиками пальцев провожу по его кольцам, играю с ними, пока они блестят в свете фонарей.
– Мне просто… нужно немного времени переварить сегодняшний вечер. Я не хочу быть одна, пока делаю это.
Себастьян сбрасывает скорость, будто раздумывает, затем снова газует и выполняет поворот обратно к Манхэттен-бич и его дому. Я обмякаю на сиденье, вздохнув с облегчением.
– Что тебе нужно переварить? – спрашивает он. – Что-то случилось с Софи?
Я кошусь в его сторону, и моя голова перекатывается по подголовнику.
– Ничего плохого. Просто… много всего. Что насчёт тебя, куда ты подевался?
Он тяжело вздыхает.
– Из моего шкафа вывалился скелет. И мне пришлось с этим разобраться.
– Это… звучит супер жутко.
– Так и было. По крайней мере, началось всё так. Я наткнулся на человека, которому в прошлом причинил боль. Человек рассердился на меня. Мы всё обговорили. Я… извинился. Человек реально меня простил, – он угрюмо вздыхает. – Было отстойно.
Я поворачиваюсь на сиденье, усевшись лицом к нему.
– Себастьян, звучит так, будто всё прошло хорошо.
Он качает головой.
– Это моя жизнь. Куда бы я ни пошёл, везде найдётся кто-нибудь, кого я похерил или кому морочил голову. Вот такой я, вот чем я занимался. Мне было плевать на людей и на то, какое влияние мои действия оказывали на них.
– Себастьян, ты рассказывал мне это. Я понимаю.
– Нет, не понимаешь! – его глаза широко раскрыты, руки крепко сжимают руль. – Потому что я сам едва понимаю.
– Понимаешь что? Я совсем сбита с толку.
– Не ты одна, – бурчит он, включая поворотник. – Клянусь тебе, Сигрид, вплоть до этого момента я и глазом не моргнул бы, сказав тебе, что мне абсолютно плевать на моё прошлое, – он поворачивает на свою улицу и нажимает кнопку в машине, открывающую дверь его гаража.
– До этого момента? В смысле… теперь тебе не плевать?
– Иисусе, – выдавливает он. – Да. Меня натурально тошнит. Я… – он качает головой, будто пребывает в шоке. – Хотелось бы мне повернуть время вспять. Мне не плевать, что это нельзя отменить. Мне не плевать.
– Ты кажешься рассерженным из-за этого.
– Конечно, я зол!
Я смотрю на него с гулко стучащим сердцем.
– Почему?
Себастьян молчит, сжимая челюсти и заезжая в гараж. Он глушит двигатель, затем сползает по сиденью и трёт лицо. На протяжении долгого тихого момента я жду, надеясь получить ответ.
Но вместо этого он лишь убирает ладони от лица и говорит:
– Пошли. Давай зайдём внутрь, устроим тебя поудобнее, пока ты не будешь готова поехать домой.
– Себастьян…
Я умолкаю на полуслове, когда он открывает свою дверцу и захлопывает за собой.
Обойдя машину, затем открыв мою дверцу, он молчит, его лицо холодное – снова незнакомец, которая молча игнорировал меня, почти не реагировал на моё присутствие.
Ну, не бывать этому больше.
Я выхожу из его машины, держа голову высоко поднятой, и иду к двери в дом, которую он отпирает кодом и впускает меня внутрь. Дверь тихо закрывается за мной, и я прохожу на кухню, плюхнувшись на сиденье за кухонным островком. Себастьян проходит мимо меня на кухню, нарочито не глядя на меня.
Я сижу и жду. Потому что я понимаю, как иногда нужно время, чтобы найти верные слова. Время, чтобы почувствовать, что ты можешь безопасно выговориться.
Я сижу там, сложив руки, наблюдая, как он открывает дверь на балкон и впускает морской бриз. Он держится спиной ко мне на кухне и начинает открывать шкафчики, затем с грохотом захлопывать их, когда не видит то, что ищет.
– Чаю? – предлагает он. Ещё один шкафчик открывается и захлопывается. – Тёплого молока? – на сей раз дверца холодильника, сначала открывшаяся, потом закрывшаяся. – Какими полезными напитками наслаждаются люди перед сном?
– Себастьян…
Он проносится мимо меня на балкон.
– Себастьян! – я не кричу его имя, но и не говорю тихо. Я жду, пока он приваливается спиной к перилам балкона, затем поворачивает голову в мою сторону, держа глаза опущенными.
– Не делай этого, – говорю я ему, стараясь сохранять ровный тон. – Не делай то, к чему привык, что делали все остальные – не отмахивайся от меня, не смотри мимо меня, не обращайся со мной как с тем, от кого можно отмахнуться…
Он отталкивается от перил, поворачиваясь ко мне.
– Зигги…
– Я говорю! – я подхожу к нему в упор, пока мы не оказываемся грудь к груди. Себастьян молчит, а я беру его измором, пока он не поднимает взгляд.
Когда его глаза встречаются с моими, моё сердце падает к ногам. Он выглядит… ужаснувшимся. Он выглядит так, как я ранее выглядела в зеркале, перед отъездом, застыв от страха.
Так что, как он сделал для меня, я медленно и нежно провожу кончиками пальцев по его пальцами, пока наши ладони не соприкасаются. Я сжимаю крепко.
– Себастьян, я хочу, чтобы ты ответил на мой вопрос. Я не хочу, чтобы меня защищали или сюсюкали. Я хочу, чтобы ты сделал то же, что делал для меня прошлую неделю, и не сдерживался. Я хочу твоей честности.
Его глаза всматриваются в мои.
– Нет, – шепчет он. – Не хочешь.
Злость пульсирует во мне, обжигает мои щёки. Я делаю шаг ближе, моя грудь вскользь задевает его.
– Не делай этого. Не говори мне, что я хочу или не хочу. Ты был… ты должен быть… – мой голос срывается. – Ты должен быть другим. Ты был другим.
– О, я ещё как другой, – говорит он хрипло. – Я бл*дский кусок дерьма, вот что я такое, Зигги. Я не твой примерный брат Рен, и не другие твои примерные братья, и не твоя примерная сестра, которая замужем за своим примерным университетским возлюбленным с их идеальными детьми, и не твои драгоценные родители, которые до сих пор безумно влюблены друг в друга. Я бл*дская катастрофа. Я выстроил свою жизнь вокруг мести и столько действовал назло, что весь извратился и уже не знаю, каково это – жить, не вредя себе и остальным, чтобы навредить кому-то другому. А потом ты… – он обхватывает моё лицо, проводя большими пальцами по щекам. – Тебе… приспичило ворваться в мою жизнь, вполне буквально. Встать у меня на балконе, когда я был на дне, увидеть во мне… что-то, крохотный шанс, что я могу сделать что-то хорошее, что-то хорошее для тебя…
– И для тебя тоже, – шепчу я. – И для тебя тоже что-то хорошее.
Он качает головой.
– Нет, Зигги. Я не…
– …спасаемый. Я знаю, что ты так думаешь о себе, – я обхватываю ладонями его запястья, провожу большим пальцем по точке гулко стучащего пульса. – И ты знаешь, что я тебе сказала.
Он смотрит на меня, крепко сжимая челюсти.
– Всех можно спасти.
Я улыбаюсь.
– И я в это верю. Я говорила серьёзно. И я также говорила серьёзно, когда сказала, что я здесь не для того, чтобы спасать тебя. Но я прошу тебя поверить в себя так же, как ты, похоже, веришь в меня и мои возможности, – я поглаживаю большими пальцами пульс на его запястьях, всматриваясь в его глаза. – Не отказывайся от нас, когда мы едва-едва начали.
– Я хочу, – бормочет он сквозь стиснутые зубы. – Но по какой-то раздражающей бл*дской причине я не могу. Я не могу, – его глаза всматриваются в мои. Я держу его запястья для опоры, пока его большие пальцы проходятся по линии моего подбородка.
Он подаётся ближе, его губы оказываются совсем возле моего уха.
– Я так долго был онемевшим ко всему, что забыл, каково это – чувствовать. Но теперь есть ты, шарахаешься тут, будучи напуганной и храброй, решительной и любопытной прямо у меня под носом, заставляешь меня чувствовать всё то дерьмо, что я не хотел. Я неделю притворялся кем-то значимым для тебя, и вот что получается? Слава богу, бл*дь, что ты не просила о настоящей дружбе. Кто знает, насколько хуже мне было бы.
Я подаюсь навстречу теплу его дыхания у моего уха. Его щетина щекочет мою щёку, заставляя меня дрожать.
– Неужели влияние настоящей дружбы правда было бы таким плохим?
Он издаёт хриплый, натужный звук, и его нос утыкается в мои волосы.
– Зигги, оно было бы сокрушительным. Так что не смей…
– Будь моим другом, – шепчу я, утыкаясь в него носом, осмелев от надежды, тёплого морского бриза и остатков шампанского, бурлящих в моём организме. – Чувствуй чувства. Погрузись со мной в этот бардак. Будь моим другом, Себастьян.
Его ладони нежно перебираются в мои волосы, массируют кожу головы. По мне разливается искромётное тепло, превосходящее любое шампанское, даже мягчайший морской бриз. Я на очень опасной территории. Но в кои-то веки я не возражаю… нет, мне это нравится. Потому что это то, кто я есть, то, кем я становлюсь. Зигги, которая храбра. Зигги, которая идёт на риск. Зигги, которая тянется к желаемому, а не останавливает себя, застывая в страхе отказа, провала, неверной трактовки.
Потому что если я чему-то и научилась за прошлую неделю, пока была дикой, шла на риски, пробовала новое, так это то, что ошибаться, спотыкаться и падать по дороге – это не конец света. Это просто часть жизни. И я достаточно сильна, чтобы пережить эти тяжёлые моменты, отряхнуться и пойти дальше.
Себастьян отстраняется ровно настолько, чтобы взглянуть на меня; пронизывающие серые глаза всматриваются в мои, грубые мозолистые пальцы нежно поглаживают мою шею.
– Дружить? Со мной? Ты не можешь на самом деле хотеть этого.
Я стискиваю его рубашку на бёдрах и трясу его.
– Не говори мне, чего я могу или не могу хотеть, – я изучаю его глаза и смягчаю свой голос, крепко держа его. – Я говорю тебе, что хочу быть твоим другом. Поверь мне.
На мгновение нет ничего, кроме тишины ночи, рева океана позади нас, бриза, треплющего мою накидку. Себастьян вздыхает. Его взгляд бродит по моему лицу.
– Если ты пообещаешь, что продолжишь орать на меня шекспировскими словечками, когда я матерюсь, – говорит он с хриплыми, потрескавшимися нотками в голосе. – И воровать мои шоколадные коктейли, и возить меня на скорости на 15 км/ч ниже скоростного лимита… – я щипаю его за бок, заставляя его охнуть, и его хватка в моих волосах сжимается крепче. – Наверное… – говорит он тише, удерживая мой взгляд, – мы могли бы быть настоящими друзьями.
Я широко улыбаюсь, счастливо обвив его шею руками, отчего мы пошатываемся в сторону. Он смеётся так хрипло и низко. Его ладони ложатся на мои бёдра, поддерживая меня.
