Текст книги "Если только ты (ЛП)"

Автор книги: Хлоя Лиезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Я приоткрываю. Мне в лицо прилетают шорты.

– Ээ, спасибо?

Он даже не отвечает, закрывая дверь.

– Кто-то не в настроении.

– Я голоден! – кричит он. – Поспеши, чёрт возьми.

Бурча себе под нос на шведском (на случай если Себастьян слышит, как я жалуюсь на него), натягиваю шорты, затем распахиваю дверь, метнувшись мимо него к лифчику и майке, которые он выбрал и оставил на моей кровати. Я задёргиваю штору вокруг себя, переодеваюсь в лифчик и майку, натягиваю носки, затем обуваю чёрно-белые высокие кроссовки Найк, которые он тоже, должно быть выбрал, и отдёргиваю штору.

– Это было достаточно быстро?

Себастьян поворачивается на месте, где он раньше стоял спиной ко мне, скрестив руки на груди. Слегка приподнявшийся уголок рта, проблеск света в холодных серых глазах – вот и все изменения в его выражении. Но это уже что-то. И от этого мне хорошо.

Совсем не спеша по меркам человека, который только что подгонял меня, он подходит ко мне, до сих пор немного грациозно, даже с ортопедической шиной, постукивающей по полу.

– Ну? – спрашиваю я. – Как всё выглядит?

Он на мгновение притихает, взгляд бродит по моему лицу и вниз по моему телу. Затем он говорит:

– Повернись.

– Зачем?

– Сигрид. Просто повернись.

Вздохнув, я подчиняюсь и оказываюсь лицом к своему отражению в зеркале на стене. Я выгляжу… именно так, как хотела. Я, но чуть более дерзкая.

Майка поношенная, но не слишком прозрачная, и сквозь неё проступает тень моего чёрного лифчика. Себастьян не только обрезал джинсы, превратив их в шорты, но и сделал их немного потрёпанными – кое-где на ткани есть прорехи, но не сквозные, нижние края растрёпаны, так что они стали мягкими, но не щекочут. Шорты короткие, но не слишком короткие – демонстрируют мои ноги, но без ощущения, что у меня попа вывалится, если я сяду. Мои белые кроссовки с чёрными акцентами и шнурками подходят к майке и лифчику. Идеально.

– А теперь, – говорит он, и его голос ощущается теплом на моей шее. – Ты сама скажи, как ты выглядишь.

Я прикусываю губу, сдерживая улыбку и встречаясь взглядом с моим отражением.

– Я выгляжу крутой.

Глаза Себастьяна встречаются с моими в зеркале, когда он встаёт позади меня. Его выражение нейтрально, но взгляд резкий, пронизывающий.

– Тогда пошли, крутышка. Пора поесть.

***

Себастьян выглядит комично неуместным в Закусочной Бетти, когда мы садимся за блестящий ретро-виниловый столик, пока из музыкального автомата играют старые хиты. Этот темноволосый Адонис ростом метр девяносто, с его татуировками, серебряными цепочками и кольцами, облачённый в дорогую одежду и суровую гримасу, читает меню в окружении семей с маленькими детьми, колотящими по столу, и престарелыми гражданами, уминающими яблочный пирог.

Я поддеваю его колено под столом. Он опускает меню ровно настолько, чтобы показать мне эти холодные ртутные глаза и одну тёмную выгнутую бровь.

– Что?

Положив локти на стол, я подаюсь вперёд и понижаю голос.

– Мы должны казаться друзьями. А не двумя незнакомцами за одним столом в закусочной, которую ты отчаянно хотел бы сменить на клуб.

Он вздыхает, полностью опустив меню, затем зеркально повторяет мою позу, положив локти на стол и переплетая пальцы. Освещение отражается от его серебряных колец, привлекая моё внимание к его пальцам и сплетению татуировок на них.

– Пялиться невежливо, дорогая Зигги.

– Их больно делать? – я показываю на его руки. Я слишком заворожена, чтобы переживать по поводу того, как раздражающе снисходительно звучит «дорогая Зигги».

– Да, – просто отвечает он.

Я поднимаю взгляд, ища его глаза. Он делает глоток воды.

– Это хорошая боль?

Себастьян давится водой, затем вытирает рот и хмуро смотрит на меня.

– Что, чёрт возьми, кто-то вроде тебя знает о «хорошей боли»?

– «Кто-то вроде меня» – это двадцатидвухлетняя бисексуальная женщина, которая знает больше, чем ты думаешь, – я сердито смотрю на него. Мы устраиваем небольшое соревнование в гляделки. – Я не монашка, Себастьян. Прекрати вести себя так.

– Ты, – он подаётся вперёд, говорит тихо, – младшая сестра моего лучшего друга. Именно так я и буду себя вести. Поняла?

Я подаюсь ещё ближе, затем шепчу.

– Нет.

– Что будете? – наш официант, Стиви, портит момент. Отстраняясь, мы старательно не смотрим друг на друга. Когда я делаю заказ, Стиви, который знает меня по моим поздним визитам в закусочную с Реном, окидывает Себастьяна явно оценивающим взглядом, затем подмигивает мне и одними губами говорит: «Вау».

Как только он ушёл, Себастьян говорит:

– Это может стать проблемой.

– Что?

Он слегка горбится на сиденье, барабаня татуированными пальцами одной руки по столу.

– Люди посчитают, что мы трахаемся.

Мои глаза чуть не выскакивают на лоб.

– Ты не можешь говорить такие слова в Закусочной Бетти. И почему?

Он усмехается.

– Потому что это я делаю лучше всего, дорогая Зигги. Если не считать хоккея. И когда меня видят с кем-то, помимо людей из команды, именно так и считают таблоиды – весьма обоснованно, надо заметить.

Я решаю изучить меню, чтобы не пришлось смотреть на Себастьяна, пока он говорит об этом. Я становлюсь ярко-красной.

– Что ж, тогда… это будет ещё один способ показать, что ты изменился. Ты подружился с тем, кого не пытаешься…

Он подаётся вперёд, поставив локоть на стол и подпирая щёку ладонью.

– Давай. Скажи это.

– С кем не пытаешься переспать, – кротко договариваю я.

Он цыкает.

– Ну серьёзно, Сигрид. Могла бы и сказать это. Трахнуть.

– Это семейное заведение. Тут нельзя такое говорить.

Закатив глаза, он снова приваливается к спинке диванчика. Я оглядываюсь по сторонам, надеясь, что мы говорили не настолько громко, чтобы люди оскорбились грязными выражениями Себастьяна.

Тогда я замечаю, что пусть никто не выглядит потрясённым, в нашу сторону определённо косятся многие посетители. Некоторые не очень деликатно берут телефоны, чтобы снять видео или сделать фото.

К нам приковано много взглядов.

Мой пульс начинает стучать в ушах. Мои ноги начинают подёргиваться под столом. Я снова беру меню, хотя уже сделала заказ.

Воспоминания о старших классах, жуткая тревожность, когда я входила в классы, столовую, раздевалку, заставляют меня зажмуриться и втянуть глубокий вдох.

Вот почему я так долго старалась оставаться незамеченной. Потому что когда я в последний раз чувствовала себя увиденной, я была неуклюжей девочкой с парализующей тревожностью, полной неспособностью заводить друзей и постоянным страхом сказать что-то не то… или страхом говорить что-либо в принципе.

– Чёрт, – шепчу я, прерывисто выдыхая.

– Сигрид, – Себастьян кажется восторженным. – Я наконец-то услышал ругательство?

Я награждаю его сердитым взглядом, ну или пытаюсь, но мир кажется слегка мутным. Мне сложно сделать глубокий вдох.

Лукавая усмешка Себастьяна растворяется на его лице, когда он замечает моё состояние.

– Что случилось, чёрт возьми?

Я с трудом сглатываю, изо всех сил стискивая меню.

– Думаю, это было эпичной ошибкой.

Глава 7. Себастьян

Плейлист: Johnnyswim – Don’t Let It Get You Down

Я должен быть в восторге от того, что Зигги передумала насчёт этого бреда. Учитывая, как всё прошло в её квартире, я должен ухватиться за возможность окончить эту нелепую затею ещё до того, как она началась.

Ибо то, что я чувствовал, наблюдая за её обнажённым силуэтом сквозь разделявшую нас штору, пока не отвернулся и не закрыл глаза; потом стоя на коленях у её ног; потом стоя позади неё, пока она смотрела на себя в зеркало – это плохие, плохие новости.

Меня до боли влечёт к ней. К этому восхитительному контрасту между тихой стеснительностью и чистой храбростью, нежными чувствами и упорным огнём. Она сногсшибательная, чёрт возьми, и вообще нихера не догадывается об этом. Она не знает, что полупрозрачная белая майка поверх её влажной кожи – это пытка, от которой стискиваются челюсти; что её бедра покачиваются, когда она чувствует уверенность в себе, а веснушки на её ногах танцуют при её ходьбе.

Она никогда не узнает это от меня. Потому что с сестрой моего лучшего друга никогда не будет такого разговора.

Потому что она хочет только притворяться друзьями.

И она явно на грани того, чтобы слететь с катушек в этой сладкой как сироп закусочной.

Её ноги лихорадочно подёргиваются под столом. Я располагаю свои колени по обе стороны от её и сжимаю их вместе, заставляя её ноги замереть. Она поднимает взгляд и делает медленный глубокий вдох, и её глаза теплеют как будто от облегчения. Её плечи, поднявшиеся к ушам, постепенно опускаются.

По мне разливается редкое, глубинное удовлетворение – лучше лучшего кайфа, крепче лучшего виски. Это сделал я. Я помог ей почувствовать себя лучше. Бл*дь, я мог бы подсесть на кайф, который мне это дарит.

Ещё больше причин согласиться с Зигги в том, что эта идея была эпичной ошибкой. Мне стоит бросить на стол несколько купюр, вытащить её на улицу и положить этому конец.

Но вместо этого я необъяснимо говорю:

– Почему?

Зигги проводит пальцами по краю своего меню. Её руки дрожат.

– Вся идея заключалась в том, чтобы на нас смотрели, нас видели. Но я не привыкла, чтобы меня замечали. Это выбивает меня из колеи.

– Ты огненно-рыжая и ростом 185 см. Как, чёрт возьми, ты до сих пор не привыкла, что тебя «замечают»?

Она прикусывает губу и опускает голову, так что её конский хвостик превращается в завесу волос, защищающую её от любопытных глаз вокруг.

– Ты сам сказал, я хорошо прячусь на самом видном месте.

Моя грудь ноет. Челюсти скрежещут от того, как крепко я их стискиваю. Кто, бл*дь, заставил её чувствовать себя так? Что заставило её решить, что нужно прятаться и гасить её огонь?

Зигги косится сквозь свои волосы, изучая помещение, затем вздрагивает.

– Я не могу это сделать.

– Хера с два ты не можешь.

– Следи за своим языком, – шепчет она, сердито глядя на меня. – Классно ты исправляешь свой имидж, матерясь в семейном кафе.

Я подаюсь вперёд и говорю ей:

– Если я должен выглядеть исправившимся и говорить как хороший мальчик, то ты должна выпрямиться и позволить людям увидеть тебя.

Она закрывает глаза.

– Это тяжело. Перемены для меня… требуют времени. Я не могу просто щёлкнуть пальцами и сделать так, чтобы мне резко стало комфортно.

Я смотрю на неё, и в моей груди формируется острый узел.

– Тогда давай сделаем шаг назад. Подготовим тебя к этому.

Её глаза встречаются с моими, настороженные и любопытствующие.

– Подготовим меня к этому?

Я поднимаю руку, чтобы привлечь внимание нашего официанта, удерживая взгляд Зигги. Паренёк, представившийся Стиви, очень быстро оказывается у нашего столика, будто ждал этого момента.

– Вам что-то нужно? – спрашивает он.

– Мы решили, что возьмём свою еду на вынос, – говорю я ему. Ради Зигги, выпучившей на меня глаза, я одариваю Стиви улыбкой, которая бесчисленное множество раз помогала мне получать желаемое. – Пожалуйста.

Зигги наблюдает, как Стиви моргает, уставившись на меня, и розовеет.

– К-конечно, – говорит он, убирая за ухо прядь каштановых волос. Он поправляет очки на носу, которые сползли с переносицы. – Непременно. Нет проблем.

Брови Зигги взлетают на лоб, когда Стиви поворачивается, врезается в столик, затем медленно обходит его, снова теребя свои волосы и ошеломлённо улыбаясь мне через плечо.

– Этот шарм, Готье, – мрачно бормочет Зигги. – Опасная штука.

Я усмехаюсь, откидываясь на спинку диванчика.

– Мне ли не знать.

***

– Блин, как вкусно, – стонет Зигги, набив рот едой. – Я даже не думала, что буду настолько голодна – я уже поужинала – но в бургерах Бетти есть что-то особенное, – у неё вырывается ещё один счастливый стон, когда она жуёт и глотает.

Из бургера сочится кетчуп, и капля со шлепком приземляется на её бедро.

– Упс, – бормочет она.

Я наблюдаю, как Зигги проводит указательным пальцем по своей коже, чтобы стереть каплю, а потом суёт палец в рот и одним проворным движением языка начисто слизывает кетчуп.

Я кусаю соломинку своего коктейля так крепко, что она трескается.

Плохо уже то, что мне приходится сидеть прямо возле Зигги и слушать каждый одобрительный стон, пока она кусает бургер. Теперь я должен ещё и смотреть, как она облизывает пальцы.

Мне надо перепихнуться.

Но это практически невозможно, пока я нахожусь практически под домашним арестом и строгими ограничениями от Фрэнки, запретившей мне развлекаться с кем попало. Моей руке приходится немало трудиться, и это едва приносит облегчение. Всё было так ещё до того, как я организовал себе недавние проблемы. Я был неугомонным, раздосадованным, неудовлетворённым. Никто не приносил мне удовольствия, никто не привлекал. Уже несколько недель не было ни единого человека, которого я бы с удовольствием развратил.

Теперь, испытывая сексуальное неудовлетворение и переживая самый долгий период воздержания за мою взрослую жизнь, мне приходится слушать, как Зигги стонет из-за ужина на капоте моей машины.

Бл*дский ад.

– Ееооненаица? – говорит она с набитым ртом.

Я вскидываю бровь, отпивая своего шоколадного молочного коктейля, минимум половину которого выпила Зигги.

– Хочешь верь, хочешь нет, но я ничего не понял.

Она проглатывает, затем говорит.

– Прости. Тебе твоё не нравится? – она кивает на мой почти нетронутый сэндвич БЛТ.

(БЛТ – аббревиатура, которой называют сэндвич с беконом, латуком и томатом, по первым буквам ингредиентов, – прим.)

Я смотрю на сэндвич, и мое нутро сжимается. До сего момента я не ел БЛТ со дня ухода моего папы. Он их любил. У меня сохранилось немного воспоминаний о нём до того, как он бросил нас с мамой – он был профессиональным хоккеистом, часто уезжал на игры, но я помню запах бекона и жареного хлеба; как я ел бутерброды с жареным сыром, пока он уминал свои любимые БЛТ. С тех самых пор я ненавидел вид и запах БЛТ. Но когда я по какой-то необъяснимой причине спросил у Зигги, что она любит есть в этой закусочной, и она сказала, что их БЛТ – лучшее, что она пробовала, я в итоге сказал Стиви, что возьму БЛТ.

Худшая часть – это то, что Зигги права. Сэндвич о*уенно хорошо. Я смотрю на него, затем поднимаю и откусываю ещё кусок. Этот кусочек даже лучше предыдущего: толстый ломтик томата смягчает хрустящий поджаренный хлеб; подкопчённый бекон смешивается с жирным майонезом, а листик салата дарит лёгкую хрустящую нотку.

Я его ненавижу. И обожаю. Чёрт, мне надо выпить.

– Вкусно, – говорю я ей, кладя сэндвич обратно в картонную коробочку и смахивая крошки с рук. – Просто… аппетит приходит ко мне постепенно.

Зигги поворачивается ко мне, и пронизывающие зелёные глаза изучают меня.

– Ты и насыщение – это как я и быть увиденной в закусочной, да?

Я перестаю жевать, и моя грудь сжимается, когда я вспоминаю, что она сказала в закусочной про то, чтобы быть комфортно увиденной.

«Это тяжело. Перемены… требуют времени».

Глядя на сэндвич, я пожимаю плечами.

– Возможно.

– Когда у тебя есть хоккей, принимать хорошие решения проще, да? Но когда идёт внесезонье, ты не принимаешь хорошие решения, потому что думаешь, что не заслуживаешь хороших вещей. Ты делаешь это лишь потому, что это делает хоккей возможным.

Я бросаю на неё взгляд и с набитым ртом говорю:

– Так, ладно, Фрейд.

– За это можешь винить моего психолога, а не Фрейда, – Зигги пожимает плечами, косясь на свой бургер. – Так у меня с футболом. Я могу играть на стадионе, битком набитом людьми, и со мной всё будет в порядке. Но уберите меня от футбола, и я не могу это сделать. Я чувствую себя достойной этого внимания и уважения, когда я Зигги-футболистка. Но в любом другом месте, в любом другом отношении… – она тоскливо вздыхает, глядя на свой бургер. – Уже не особо.

Я смотрю на неё, кусая губу.

– Посмотри, как ты разговорилась, Сигрид. Я и не знал, что ты на такое способна.

– Ага, – бормочет она. – Попробуй быть последним из семи детей, и посмотрим, не появится ли у тебя привычки втискивать слово хоть куда-нибудь.

– Можешь говорить сколько угодно в моём присутствии. Ну знаешь, если бы ты так поступала… с другом. Я могу мрачно смотреть на свой сэндвич и притворяться, что слушаю.

Я чувствую её взгляд сбоку и сгустившееся молчание, после чего получаю лёгкий тычок в бок.

У неё вырывается гортанный смешок.

– Себ Готье, – Зигги качает головой, затем слизывает ещё одну каплю кетчупа, упавшую ей на ладонь. – Только ты можешь быть одновременно милым и засранцем.

– Я не милый, – предупреждаю я её. – Я тебе говорил, это просто показуха.

Она кивает, глядя на свой бургер.

– Окееей.

Я смотрю на неё, прижав язык к щеке изнутри.

– Ты назвала меня Себ.

Она собиралась откусить бургер, но теперь смотрит в мою сторону.

– Тебе не нравится, когда тебя называют полным именем, так что я решила перестать мучить тебя.

Пожав плечами, я подношу молочный коктейль ко рту и втягиваю большой глоток через трубочку.

– Теперь уже кажется странным, если ты называешь меня не Себастьяном.

Я тереблю трубочку, избегая её глаз.

Зигги снова притихает, но её ладонь мягко обхватывает молочный коктейль и тянет к себе. Я как будто не могу отпустить, так что позволяю её пальцам переплестись с моими, позволяю её силе привлечь меня.

Я закрываю глаза, наклоняясь в её сторону, чувствуя её мягкий чистый запах, ощущая её волосы, взметнувшиеся на ветру и щекочущие мою кожу. Когда я открываю глаза, она совсем рядом, сосёт напиток через трубочку и смотрит на меня.

Зигги отстраняется и облизывает губы, задумчиво глядя на меня.

– Значит, «Себастьян».

– Я всё равно оставляю за собой право послать тебя нахер, когда ты раздражаешь меня тем, как ты это говоришь.

У неё вырывается хрюкающий смешок.

– Я не ожидала меньшего, – затем Зигги снова откусывает от бургера и жуёт, задумчиво глядя на парковку и опираясь локтями на колени.

Она выглядит просто идеально, бл*дь.

Я достаю телефон и делаю фото. Как только она слышит звук щелчка камеры, её голова резко поворачивается ко мне.

– Этошобыло? – вопит она с набитым ртом.

Я сдерживаю смех.

– Успокойся, Сигрид. Просто документирую твою крутизну, и всё.

Зигги сердито смотрит на меня, затем с на удивление быстрыми рефлексами выхватывает телефон из моей руки и поворачивает экран, чтобы посмотреть на фото.

Её жевание прекращается. Она с трудом проглатывает болезненно большой кусок, судя по тому, как работает её горло.

– Что такое? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами, шмыгнув носом.

– Мне нравится. Очень. Я правда выгляжу крутой, – она снова шмыгает и откашливается.

– Не плачь, мать твою.

Она пихает телефон мне в грудь и заодно пихает меня самого.

– Я не плачу. Лук в бургере заставляет мои глаза слезиться.

– Эта реакция возникла как-то внезапно, хотя ты уже давно ешь свой бургер.

– Заткнись, Готье, – она забирает мой телефон и начинает печатать одной рукой.

– Сигрид.

– Себастьян.

Я опираюсь на локти, наблюдая за ней.

– Что ты делаешь с моим телефоном?

Её телефон пиликает в её заднем кармане.

– Пишу с твоего телефона на свой. Теперь у тебя есть мой номер, а у меня есть твой.

Мой пульс учащается.

– И нахера?

– Потому что у друзей есть телефонные номера друг друга, умник, – она бросает телефон мне на колени и совсем немного промазывает мимо моего члена.

Я бросаю на неё косой взгляд.

– Тебе необязательно было выдумывать такое оправдание, чтобы получить мой номер, Сигрид. Я бы дал его тебе.

– Ты такой высокомерный тип, – бормочет она, прежде чем снова откусить от своего бургера.

Самодовольная ухмылка, которой я её одариваю, меркнет, когда я наблюдаю, как она испытывает очередной пищевой оргазм от своего бургера.

Когда на парковку заезжает машина, я оборачиваюсь через плечо, затем едва слышно матерюсь, когда вижу, кого сюда угораздило явиться.

Зигги поддевает моё бедро коленом.

– Что такое?

Некто иной, как владелец «Кингз», выходит из винтажной спортивной машины, а за ним следуют два долговязых улыбающихся внука.

– Это…

Она кладёт ладонь поверх моей.

– Я знаю, кто это. Он помешан на Рене.

– Ну естественно, – бормочу я. – Рен – мечта каждого владельца: превосходный игрок, надёжный, получающий минимум травм и ведущий себя хорошо, – я сажусь, проводя руками по волосам. – Ну всё. Он нас увидит, и если мы скажем ему, что мы друзья, это дойдёт до Рена, до команды… – я стискиваю зубы и убираю руку. – Тебе не нужно делать это, путаться со мной…

Её хватка сжимается крепче, останавливая меня. Затем её пальцы нежно переплетаются с моими.

– Я хочу.

– Зигги…

– Мистер Кохлер! – кричит она, бросая бургер в контейнер, и энергично машет рукой.

Я снова матерюсь себе под нос.

– Прекрати ругаться, – говорит она сквозь широкую улыбку.

Арт Кохлер идёт к нам, обеими руками приобнимая своих внуков, которых я узнаю, поскольку он приводил их к команде за автографами. Арт тепло улыбается, здороваясь с Зигги и представляя своих внуков. Его улыбка холодеет, но остаётся вежливой, когда он смотрит на меня.

– Готье.

– Мистер Кохлер, – я киваю на сияющую неоновую вывеску закусочной. – Вы выбрали славное место для позднего перекуса.

Он выгибает бровь.

– Закусочная Бетти не похожа на твой типичный выбор заведения.

– Всё бывает в первый раз, – перебивает Зигги. – Себ даже оказался достаточно щедрым, чтобы угостить меня.

Мистер Кохлер косится в её сторону, и на его лице зарождается озадаченность, словно он наконец-то соображает, что Зигги со мной, а я с ней.

– И что же такая милая девчушка, как ты, делает с ходячей проблемой вроде Себа Готье?

Прежде чем Зигги успевает ответить, один из его внуков говорит:

– Я думаю, Себ крут.

Мистер Кохлер награждает меня осуждающим взглядом.

– В этом-то и проблема.

Меня гложет сожаление. Я – безнадёжный случай, но этот парнишка – нет. У него впереди жизненно важные годы, когда можно будет принять решения получше моих. Я не хочу, чтобы он подражал мне.

– Круто – это усердно работать и стремиться к желаемому, – говорю я ему. – И я это делал. Я занимаю такое положение в этом спорте, потому что работал до уср… – колено Зигги резко ударяет меня по бедру, не давая выругаться. – До посинения. Но… – я кошусь на Зигги, которая внимательно наблюдает за мной, затем на внука мистера Кохлера. – Я также сделал много вещей, за которые ты не должен мной восхищаться. Это вовсе не круто.

Зигги дарит мне лёгкую одобрительную улыбку, и я вовсе не должен испытывать из-за этого такое удовольствие.

Но испытываю. Я утыкаюсь в стакан с молочным коктейлем, чтобы не смотреть на неё или на мистера Кохлера, который с любопытством уставился на меня.

Затем Зигги говорит мистеру Кохлеру:

– Отвечая на ваш вопрос, мы с Себастьяном здесь, потому что проводим время вместе как друзья.

– Друзья? – мистер Кохлер хмурится.

– Ага, – подтверждает Зигги. – Друзья. Мы с ним сроднились на почве агрессивной йоги.

Я чуть не давлюсь своим молочным коктейлем. Агрессивная йога?!

– Агрессивная йога? – голос мистера Кохлера вторит моему изумлению.

– Угу. Хотите картошечки? – она предлагает внукам наш общий контейнер картошки фри, и они оба угощаются. – Картошка фри хороша тогда, когда остаётся вкусной даже в остывшем виде. Но да, агрессивная йога. Это такая йога, которая уделяет внимание сложным, часто негативным эмоциям с целью использовать осознанные движения, чтобы конструктивно осмыслить их и в итоге исцелиться.

– Круто, – говорит второй внук.

Зигги улыбается.

– Я делаю это, чтобы дать выход своей злости и выпустить непростые эмоции, которые запрещаю себе чувствовать. А Себ делает это, потому что понял, что ему нужен более здоровый способ выпускать все его экзистенциальные страдания, – она шлёпает меня ладонью по бедру, и я едва скрываю сердитый взгляд. Она перегибает палку.

– Что ж, – мистер Кохлер скрещивает руки на груди, пригвоздив меня взглядом. – Я очень рад это слышать. Это звучит…

– Почти невероятно здраво с моей стороны? – подсказываю я.

Мистер Кохлер усмехается, хлопнув меня по плечу.

– Надеюсь, что эти перемены сохранятся. Береги себя, Готье. И Зигги, передавай привет моему любимому игроку.

– Непременно! – она машет и улыбается, когда они поворачиваются к закусочной.

Как только дверь за ними закрывается, я поворачиваюсь к Зигги.

– Агрессивная йога?

Она одаривает меня улыбкой.

– Ты посмотри, я сообразила на ходу! Поддержала беседу! Я изумительно справилась.

Я закатываю глаза.

– Агрессивная йога, Сигрид. Из всех возможных вариантов.

– Что? Будет весело, – она берёт телефон и показывает мне инстаграм-аккаунт с видео, на которых запечатлены люди, немало похожие на меня – сердитые, татуированные, показывающие средний палец какой-то невидимой высшей силе. – Тут неподалеку есть студия, предлагающая занятия, и я давно хотела попробовать, но боялась, что не впишусь в их ряды. А с тобой за компанию точно впишусь. Надо как можно скорее забронировать нам места, чтобы были доказательства моих слов.

– Ты хотела сказать, доказательства твоей лжи?

Она шикает на меня, мягко шлёпнув по бедру.

– Это не ложь, это просто…

– Пока ещё не правда, знаю, знаю, – нахмурившись, я тянусь к молочному коктейлю, но осознаю, что он у Зигги в руках, и громкий сёрбающий звук означает его конец.

– Ооо, у них завтра есть утренние занятия, – радостно говорит она.

– Дорогая Зигги, я не могу просто пойти завтра утром в студию йоги. Это породит хаос.

Она закатывает глаза.

– Твоё эго.

– Я серьёзно. Я не могу просто взять и пойти куда-нибудь. Если мы будем заниматься агрессивной йогой, агрессивная йога должна прийти к нам.

Она хмурится.

– Серьёзно?

Я вжимаю язык в щёку изнутри, слегка раздражённый тем, каким невероятным это ей кажется.

– Ты не знаешь, как люди реагируют, видя меня на публике? Учитывая мою широко известную сексапильнось и эротические похождения? Ты в каком бункере живешь?

– В таком бункере, где мне до лампочки твоя сексапильность и эротические похождения?

– Ну, пора бы это изменить, поскольку это будет влиять на тебя, дружочек.

Зигги испускает раздражённое рычание.

– Как нас будут видеть вместе как «друзей», если за тобой везде гоняется гипотетическая толпа перевозбужденных людей?

– Да не везде. Ну например, в Закусочную Бетти можно было прийти. С другой стороны, ты же видела, как Стиви налетел на столик, когда я улыбнулся ему. А теперь поместим этот привлекательный, двадцатисемилетний пансексуальный образец чувственного великолепия в студию йоги с кучей людей в расцвете сил, и как думаешь, что будет?

(Пансексуал – это сексуальная ориентация, при которой партнёр выбирается исключительно по личным качествам, мировоззрению и эмоциям, получаемым от общения с ним; т. е. гендер значения не имеет и всё решает личность человека, – прим.)

Зигги хрюкает, печатая что-то на телефоне.

– Интересно, каково было бы иметь хоть фрагмент твоего эго. Ладно. Я написала студии, но сомневаюсь, что инструктор так быстро сможет прийти к нам, учитывая, что время уже восемь вечера…

– Упомяни моё имя, и вероятность будет чертовски высока.

Этим я заслуживаю бесстрастно-раздражённый взгляд.

– Готье, ты горячий хоккеист, а не Джастин Бибер.

– Во-первых, приятно знать, что ты считаешь меня горячим.

Она устало вздыхает.

– Себастьян.

– Во-вторых, я чрезвычайно негодую из-за намёка, что я не на одном уровне с Джастином Бибером.

– Прошу прощения за оскорбление, – говорит она ничуть не раскаивающимся тоном. – Возвращаемся к насущному вопросу. Если чуда с инструктором не случится, план таков. Я зарегистрировала нас для подключения онлайн и виртуального участия, два места на занятие в шесть утра. Мы можем сделать несколько фото, опубликовать в инстаграм, разделаться с этим до завтрака, а потом я отправлюсь на тренировку.

– Шесть утра?

Зигги награждает меня испепеляющим взглядом.

– Прошу прощения, Себастьян, у тебя какие-то срочные дела на это время? Киснуть в унынии? Печь с утра пораньше? Примерять кашемировый плед другого цвета в качестве наряда на день?

– Ладно! Сделаю я это, ясно?

– Превосходно. Мы подключимся к онлайн-занятию йоги…

– У меня дома. Если мне придётся встать безбожно рано, то твоя жаворонковая задница может притащиться ко мне.

– Ладно, – ворчит Зигги. – Йога в шесть утра. Фотки в инстаграм. А потом пойдём выпить смузи на завтрак или типа того, чтобы нас увидели. Нормально?

– Йога с больной ногой за несколько часов до того времени, когда я обычно просыпаюсь? Звучит ужасно, – застонав, когда боль пронзает желудок (вот поэтому я не ем, потому что каждый раз это причиняет бл*дскую боль), я слезаю с капота машины. – Однако раз ты загнала нас в угол с Кохлером, я это сделаю, – я выдёргиваю из её рук стакан от молочного коктейля и выразительно трясу им. – Ты задолжала мне ещё одну порцию, между прочим.

Глава 8. Зигги

Плейлист: Lola Blanc – Angry Too

Самодовольное выражение в глазах Себастьяна, когда он открывает дверь, почти заставляет меня развернуться и уйти. Перед тем как направляться к нему, я написала, что инструктор всё же ответил. Юваль придёт в шесть ноль-ноль ровно. Я надеялась, что когда доберусь до его дома, Себ уже закончит со злорадством.

Я ошибалась.

– Говорил же, – произносит он, закрывая за мной дверь.

Я закатываю глаза и прохожу мимо него, держа под мышкой коврик для йоги и направляясь по коридору к запаху кофе.

– Ты раздражаешь.

В его горле рокочет удовлетворённый звук, когда он следует за мной, но этот звук резко стихает, когда я стягиваю с себя свою удлинённую толстовку. Ничего не понимая, я оборачиваюсь через плечо.

Себастьян ковыляет по кухне в своей ортопедической шине и сердито смотрит на кофейник так, будто тот нанёс ему личное оскорбление.

– В чём твоя проблема? – спрашиваю я.

Он бурчит, наливая две кружки кофе и подвигая одну ко мне.

– Себастьян.

– Сигрид. Пей свой кофе.

– Слушай, дружочек, – я наливаю в свою кружку щедрую порцию молока, которое он на удивление предусмотрительно оставил рядом. – Юваль придёт через пять минут, и он не поверит в нашу дружбу, если ты будешь бурчать на меня и сверлить сердитым взглядом.

Себастьян пьёт кофе и натягивает на лицо невозмутимое холодное выражение.

– Ничего я не сверлю.

– Сверлил. А ещё ты бурчал.

Он убирает кружку и сверкает ослепительной усмешкой.

– Кто? Я?

– Ты невозможный.

В дверь звонят. Мы с Себастьяном запрокидываем головы, тандемом осушая свои кружки кофе.

– Что ж, дорогая Зигги, – говорит он, жестом показывая мне идти перед ним. – Дамы вперёд.

***

Юваль здесь явно для одного и только для одного человека. Надо отдать Себастьяну должное, он был вежливым, но строго профессиональным, ни капли не флиртующим. Кто знал, что он на такое способен?

Громкая, сердитая музыка ревёт в его домашнем тренировочном зале, и после мягкой разминки Юваль прибавляет громкость. Звук вибрирует в моей груди, и я на удивление наслаждаюсь этим ощущением. Мне всегда было непросто со сложными звуками, и я полагала, что хэви-метал также будет смущать меня. Кто же знал, что я его полюблю?