Текст книги "Если только ты (ЛП)"
Автор книги: Хлоя Лиезе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
Я действительно об этом беспокоюсь.
– Во-вторых, – добавляет Вигго, – у тебя нет студенческих займов, потому что ты достигаторша, которая получила полную стипендию.
– Я всё равно заслуживаю, чтобы меня включили в разговор. Кроме того, я хорошо лажу с папой. Он меня слушает. Вы когда-нибудь видели, чтобы я попросила папу о чём-то и услышала от него отказ?
Вигго чешет подбородок.
– Если так подумать, нет. Но ты и не просишь многого.
– В этом и секрет, – говорю я им обоим.
– Вау, – Оливер вздыхает. – Мы реально дуболомы, раз не подключили тебя.
– Знаю. А ещё знаете что? Я могла бы включиться в ситуацию и помочь, несмотря на все ваши попытки оставить меня в стороне, если бы я не торчала за детским концом стола, со стаканом непроливайкой и раскраской с Покемонами.
Вигго прикусывает губу.
– Я думал, тебе там нравится.
Оливер смотрит на меня грустными щенячьими глазками.
– Да, я тоже.
– Ну так вот, мне не нравится. Я взрослая женщина, и я бы хотела, чтобы моя семья обращалась со мной как таковой.
Вигго приваливается к кухонному шкафчику и чешет бороду.
– Прости, Зигс. Мы будем вести себя лучше в этом.
– Я тоже сожалею и обещаю стараться лучше, – говорит Оливер.
– Я понимаю, что могла бы постоять за себя. Я могла бы сказать «Люблю тебя, Линни, но тетя Зигги сядет со взрослыми». Впредь я так и буду делать, так что просто… да, не реагируйте странно, когда я так сделаю.
– Зигги, – Оливер кажется искренне обиженным. – Мы бы ни за что так не сделали.
– Правда, Зигс, – Вигго подходит ближе, удерживая мой взгляд. – Мы всегда на твоей стороне. Три амигос, верно?
Я улыбаюсь и сглатываю сквозь ком в горле.
– Да. Три амигос.
– Обнимашки печенькой-сэндвичем? – Олли разводит руки в стороны.
– Обнимашки печенькой-сэндвичем, – соглашается Вигго.
Вздохнув, я встаю между ними и позволяю им расплющить меня как начинку в печенье-сэндвиче, как они всегда это делают. Я притворяюсь, будто ненавижу это, но втайне обожаю – давление их тел, успокаивающее ощущение их знакомых запахов и голосов. Я люблю свою семью, даже когда они меня раздражают. И прямо сейчас я чувствую, как часть той ледяной злости, что я носила в себе с воскресного ужина, оттаивает внутри.
– Как бы здорово это ни было, – мямлю я, – оставьте меня и выметайтесь из моей квартиры.
– Ладно, – вздыхает Вигго. – Но почему бы тебе сначала не объяснить, почему на прошлой неделе тебя фотографировали с плохим мальчиком-другом Рена?
– Ну то есть, только если ты хочешь, – дипломатично говорит Оливер. – Никакого давления. Расскажи нам, когда захочешь…
Вигго шлёпает его в наших групповых объятиях.
– Оливер, о чём мы говорили?
Оливер шлёпает его в ответ.
– И под «О чём мы говорили?» ты имеешь в виду «Что ты собрался сделать, а я решительно не согласился?».
– Чуваки мои, я же тут.
Меня игнорируют.
– У тебя есть идея получше, как добраться до сути? – шипит Вигго.
Я выбираюсь из их нарастающей физической враждебности и тянусь к двери.
– Выметайтесь оба!
Они поворачиваются в мою сторону, застыв картиной переплетённых враждебных конечностей.
– Зигги, – говорит Вигго сладеньким голоском, – мы просто хотим убедиться, что ты в порядке.
Оливер отталкивает Вигго и подходит ко мне ближе.
– Мы любим тебя, Зигс, и уважаем твоё право на личную жизнь. Просто… для нас странно не знать, что происходит, и уж тем более когда ты начала проводить время с тем, кто очень… на тебя не похож.
Я стискиваю зубы и выдавливаю улыбку.
– Себастьян – друг. И всё. На поверхности он может очень сильно отличаться от меня, но в нём есть части…
Я думаю о тех крохотных моментах прошлой недели, когда Себастьян показывал, что под его суровым фасадом живёт глубинно заботливая доброта, и что даже если я не знаю, почему и чем это вызвано, но он тот, кто не находит контакт со многими людьми, и кому сложно научиться быть лучше.
– Отдельные части его похожи на меня сильнее, чем вы думаете, – договариваю я. – А теперь убирайтесь отсюда. Иди расслабляйся со своим бойфрендом, – говорю я Оливеру. – А ты возвращайся, – говорю я Вигго, – к тем не таким уж незаметным проделкам, которые ты пытаешься проворачивать в Эскондидо.
Вигго таращится на меня с разинутым ртом.
– Да, – говорю я с улыбкой, толкая обоих своих братьев к двери. – Я не настолько пребываю в неведении, как вам кажется. Прощайте, вы оба. Люблю вас.
Оливер спешно цепляется за дверь моего холодильника и по дороге хватает новую порцию сыра-косички.
Вигго хмурится, пока я пихаю его задом наперёд.
– Но…
Я подхватываю со стола любовно-фантастический роман, который он читал и бросил, затем пихаю книгу ему в грудь и выталкиваю его за порог.
– И когда в следующий раз захотите «нанести визит», сначала постучите.
Глава 18. Зигги
Плейлист: Morningsiders – Somewhere in Between
В мою дверь стучат – по крайней мере, мне кажется, что стучат – пока я сижу в своём кресле для чтения с забытой книгой на коленях. Я хмуро смотрю на дверь, ожидая, услышу ли это снова, но я не слышу, поэтому продолжаю говорить по телефону с Шарли, которой сегодня не было на тренировке, потому что она слегла с простудой.
Мы с ней не общались с тех пор, как вернулись с выездной игры на прошлых выходных, а мне снова пришлось отправиться в дорогу с национальной сборной на парочку международных товарищеских матчей. Я вернулась только вчера вечером, потом потащилась на тренировку с командой «Энджел Сити» сегодня утром, но Шарли болела, так что мы общаемся сейчас.
– Итак, – говорит она. – Ты надрала всем задницу во время международных товарищеских матчей, получила от этого отлично освещение в прессе, и это невероятно. Твои упоминания в новостях и статистика социальных сетей продолжают улучшаться, а значит, больше видимости и укрепление публичного имиджа, что тоже хорошо. Однако спекуляции насчёт тебя и того гремлина не самые идеальные, но, наверное, неизбежные.
Она говорит о недавней шумихе в прессе из-за фотографий в наше с Себастьяном очередное утро агрессивной йоги. Перед моим отъездом на товарищеские матчи Себастьян удивил меня, инициировав планы на ещё одну сессию рано утром, перед моим полётом – мы ревели, матерились и потели, выполняя быструю последовательность поз под грохочущий панк-рок.
Удивительно, но я так увлеклась йогой, а потом плотным завтраком (я умирала с голода), что даже не особо думала о поцелуях. После нашего быстрого завтрака в том же заведении, что и раньше, мы разбежались в разные стороны даже без платонического объятия на прощание, поскольку оба спешили. Но это неважно. Как и предсказал Себастьян тем первым вечером в закусочной, сейчас продолжает бытовать мнение, что мы можем быть чем-то большим, чем просто друзья.
Зная, как Шарли не одобряет Себастьяна, я решаю уйти от этого замечания.
– Я не могу жаловаться, – говорю я. – Рори, – мой агент, – говорит, что у меня на горизонте маячат многообещающие новые спонсоры, которых она пока что проверяет, но говорю тебе, лучше всего то, что время с национальной сборной прошло совершенно иначе. Не только на самих матчах, не только моя хорошая игра, но и путешествия, тренировки – я даже дала интервью и почти не запиналась. Никто из команды никогда не был ко мне недобрым или враждебно настроенным, конечно, но в этот раз я просто чувствовала себя… увиденной и уважаемой в такой манере, в какой не было прежде. Это было приятно.
Я слышу улыбку в голосе Шарли.
– Это здорово, Зигс. Ты заслужила это. Я рада, что всё складывается так, как ты хотела.
– Спасибо, подруга. Я…
И вот снова. Определённо стук. Я хмурюсь, потому что никто не должен стучать в дверь моей квартиры. Я никого не приглашала.
Если это Вигго и Оливер пытаются подлизываться после их взлома с проникновением на прошлых выходных, то у них не получится. Это раздражает. Разве преступление хотеть уютный субботний вечер дома, наслаждаться беседой с лучшей подругой и комфортной предсказуемостью перечитывания любимого любовного романа?
– Извини, Шар, – я поднимаюсь с кресла и подхожу к двери. – Кто-то только что постучал. Пойду посмотрю, кто там.
– Не открывай дверь просто так. Посмотри в глазок. Ты теперь знаменитость. Кто знает, кто там окажется.
Я издаю хрюкающий смешок.
– Я не знаменитость.
– Ну, ты определённо уже не «неизвестная рыжая».
Я останавливаюсь недалеко от двери, прислоняясь к стене. Кто бы там ни был, он может подождать минуту, пока я договорю со своей подругой.
– Я буду осторожна. Обещаю.
– Хорошо. Я отключаюсь и отпускаю тебя. Мне надо принять антигистаминное и снова посидеть в душе, чтобы прочистить носовые пазухи. Моя голова ощущается как нога.
Я улыбаюсь. Шарли постоянно сыплет такими забавными фразочками.
– Отличная идея. Позаботься о себе. Мне жаль, что тебе так хреново, Шар.
– Ай, да всё в порядке. Вот что бывает, когда мы с Джиджи нянчимся с её племяшкой. Я вечно цепляю от неё какую-то заразу. Но она милая, так что это того стоит.
Я улыбаюсь, думая о своей племяннице и племяннике, маленькой Линнее и младенце Тео, которые определённо заражали меня пару раз после вечеров, когда я присматривала за ними и много обнимала.
– Дай себе передышку, отдыхай побольше, – говорю я ей.
– Непременно. Удачи завтра. Мне жаль, что я оставляю тебя без поддержки в зоне полузащиты.
– Ну, я один раз закрою на это глаза, но после завтрашнего дня больше меня не бросай. Мне будет тебя не хватать. Поговорим после игры, ладно?
– Ладно, – она громко чихает и, судя по стуку и её отдалённому голосу, роняет телефон. – Пока, Зигс!
Звонок сбрасывается, и я убираю телефон в карман, затем подхожу к двери и смотрю в глазок. Хорошо, что я больше не держу телефон, а то тоже уронила бы.
По другую сторону моей двери стоит Себастьян Готье. Прислоняясь к противоположной стене, он выглядит так, будто спит – голова запрокинута, глаза закрыты, руки в карманах.
После нашего большого вечера он был тихим, минимально общался при планировании агрессивной йоги. А потом он опять исчез после вечера среды, когда я прислала ему ссылку на позитивную публикацию о нём. Там были фотографии Себастьяна с детьми и товарищами по команде на благотворительной гонке на роликах, а также фотографии нас двоих, улыбающихся друг другу на завтраке после агрессивной йоги. А текст гласил, что он, похоже, наконец-то начал с чистого листа – огромная пиар-победа.
И что он сделал?
Он отправил реакцию Tapback с двумя восклицательными знаками и не сказал ни слова. Чёртовы реакции: это причина, по которой умирают содержательные переписки.
(Речь идет о таких же реакциях, как в чатах ВК или телеграма, только в смс-переписках пользователей техники Apple, – прим).
Так что же мистер Отправить Реакцию и Пропасть делает здесь?
Поддавшись любопытству, я отпираю дверь и открываю её.
– Себастьян?
Его глаза распахиваются, когда он дёргается, затем отталкивается от стены. Прочистив горло, он проводит рукой по волосам – не так, как когда ему хочется поправить причёску, а в такой манере, которую я уже выучила и которая выдаёт его нервозность.
– Привет, Зигги.
Я смотрю на него, пока бабочки резко пробуждаются в моём животе и трепещут в моих конечностях. Мои кончики пальцев на руках покалывает. Пальцы на ногах поджимаются.
Он выглядит немного помятым – выцветшие синие джинсы, выглядящие старыми и любовно поношенными, облегают его мощные ноги хоккеиста, даже похудевшие от его очевидной потери веса. Его бледно-зелёная футболка – та, что мне нравится и подчёркивает его глаза – помята и слишком свободно свисает на плечах. Взгляду открывается как никогда много татуировок, змеящихся по его рукам и бицепсам, выглядывающих на ключицах.
Я краснею. Должна краснеть, судя по тому, как ощущаются мои щёки. Откашлявшись, я приоткрываю дверь шире.
– Ты, ээ… хочешь зайти?
Он как будто колеблется на полпути между стеной и моей дверью.
– Да. Если можно.
– Конечно. Само собой. Да, – я отстраняюсь за дверь и на мгновение прячусь, широко открывая её для него и морщась. Могла ли я вести себя ещё более неловко?
Войдя в квартиру, Себастьян проходит мимо меня и отходит от порога, чтобы я могла закрыть дверь. Он стоит почти неестественно неподвижно, как кот, готовый спасаться бегством. Его тело напряжено, пока он засовывает руки в карманы. Нет ни следа того небрежного сардонического мужчины, который несколько недель назад вальяжно вошёл в мою квартиру, обрезал мои джинсы до шортов и подкалывал меня тем, что весь мой гардероб состоит из спортивной одежды.
– Что случилось, Себастьян?
Слова слетают с моего языка прежде, чем я успеваю их остановить, но со мной часто так бывает. Я честна даже в ущерб себе, не только в том, чем я делюсь, но и в том, что спрашиваю. Фрэнки говорит, что это чертовски приятное отличие от остальных, но с другой стороны, у неё тоже аутизм, поэтому она ценит мою прямолинейность. Но не все того же мнения. Я выучила это на тяжёлом опыте.
Себастьян медленно переводит взгляд на меня, осматривая моё лицо и волосы. Я внезапно вспоминаю, что мои мокрые волосы собраны в тюрбан из моего любимого полотенца с драконами. Мои руки рефлекторно вскидываются к нему, пока Себастьян смотрит, и уголок его губ приподнимаются.
– Драконы, да?
Я откашливаюсь, позволяя рукам опуститься.
– Это мои любимые рептилии.
Его улыбка становится шире, и моё сердце совершает кульбит в груди.
– Я не знал, что воображаемых существ можно выбирать в качестве своих любимчиков.
– Кто сказал, что они воображаемые?
Он прижимает язык к щеке изнутри.
– Наука?
– Не существует никаких научных фактов, опровергающих существование драконов.
– Кроме того факта, что мы их никогда не видели.
– Если мы чего-то не видели, это ещё не означает, что этого не существует, – я скрещиваю руки на груди и упираюсь стопой в стену, к которой прислоняюсь. – Некоторые наиболее прекрасные открытия получились из-за упорного преследования возможности, от которой большинство людей слишком рано отказалось.
Себастьян прислоняется бедром к моему кухонному столу, его взгляд бродит по моему лицу и снова по тюрбану из полотенца.
– Справедливо.
– Итак, – я отталкиваюсь от стены и проскальзываю мимо него на кухню, после чего открываю шкафчик со стаканами. – Пить хочешь? Ну, знаешь, воды или что-то такое? Тут капец как жарко. Готова поспорить, ты умираешь от жажды. Пешком пришёл?
Он поворачивается, наблюдая за мной, затем качает головой.
– Нет, мне сняли шину. Я приехал на машине. И нет, спасибо. Ничего не нужно.
Я опускаю руку, которая уже тянулась в шкафчик.
– Понятно. Конечно.
– Я… принёс ту одежду, в которой ты была на роликовой арене и потом оставила у меня, – он смотрит через плечо на мою сумку. – Радужные сережки, чёрный комбинезон, высокие кроссовки и пушистые носки. На этом всё, верно?
– Да, всё. Спасибо.
Себастьян смотрит на меня, переступая с ноги на ногу и сильнее опираясь на стол. Наконец, он говорит:
– Прости, что на прошлой неделе я пропал.
Моё сердце совершает кульбит. Значит, не только я заметила, не только я почувствовала значимость нашего молчания. Это не должно иметь для меня значение. Но определённо имеет.
– О, – я пожимаю плечами и поворачиваюсь, тоже прислонившись ко столу и вытянув ноги. – Ничего страшного. Ну то есть, ты же знаешь. Друзья иногда так делают.
Он смотрит на свои ладони, крутит одно из колец.
– Ну, я этого не знаю. Может, кто-то и делает. Я не эксперт по дружбе. Но… я не думаю, что хочу быть для тебя таким другом.
Я прикусываю губу.
– Всё правда в порядке, Себастьян…
– Не делай так, – говорит он, подняв на меня взгляд. – Не потакай мне. Ты никогда прежде этого не делала. Ты другая. Мы другие. Как ты мне и сказала.
При упоминании того, что я сказала на прошлых выходных, воспоминание о наших поцелуях становится таким осязаемым, что кажется, будто это третье присутствие в комнате, ворвавшееся в цвете, жаре и искрах. Но потом я напоминаю себе, что он сказал следом, даже если он сказал, что наши поцелуи были хорошими, даже если его полный энтузиазма ответ указывал на то, что ему понравилось не меньше, чем мне:
«Ты попросила меня быть твоим другом, Зигги, и я едва ли достоин этого, но мне хотелось бы быть достойным. Пожалуйста, не проси меня о большем».
Я сказала себе, что буду уважать эту просьбу. И я собираюсь уважать её, даже если я много думала о том, что именно может означать «большее».
Оттолкнув прочь мысли о поцелуях, я прочищаю горло и встречаюсь взглядом с Себастьяном.
– Окей. Что ж, в таком случае, я беспокоилась о тебе.
На его подбородке подёргивается мускул. Он кивает.
– И я… вроде как скучала по разговорам с тобой.
Его глаза удерживают мои.
– Да. Я… тоже скучал по этому.
Я стараюсь не улыбнуться, услышав это, но терплю провал. Я пытаюсь скрыть улыбку, кривя губы.
– Ты поэтому здесь? Или просто принёс одежду?
У него вырывается тяжёлый вздох. Себастьян подносит руки к лицу и грубо трёт.
– Думаю, да. То есть… не только из-за одежды. Одежда даже не была основной причиной, – его руки опускаются. – Бл*дь, я не знаю… у меня нет опыта с такими вещами. Я барахтаюсь, пытаясь найти свой путь. Я хочу побыть с тобой, не будучи развращённым мудаком, который только дразнит тебя или заталкивает язык тебе в горло, но очевидно, что развитию данных навыков я не уделял время.
Я почти говорю ему, что не возражаю против дразнения, потому видит Господь, мне нравится отвечать ему тем же. Я почти говорю ему, что мне хочется, чтобы он опять затолкал язык мне в горло. Что я чрезвычайно скучала по всему этому – всему, что я чувствую и испытываю, проводя время с Себастьяном.
Но он обозначил мне свою границу. Он сказал, чего хочет. Друзья. Ничего такого, что подорвало бы его дружбу с Реном. Ничего такого, что вызвало бы у него ощущение, будто он переступил черту и вошёл со мной на такую территорию, которая ему дискомфортна.
Я буду уважать это.
Даже если я практически уверена, что весьма серьёзно втюрилась в Себастьяна Готье. Даже если я чувствую, как воздух между нами трещит от возможностей, как в самом моём центре зарождается магнетическая тяга, влекущая меня к нему.
– Что ж… – я отталкиваюсь от стола. – Мы хорошо справлялись на агрессивной йоге перед моим отъездом. Никакого развращённого мудачества. Или… языков в горле.
Себастьян испускает очередной тяжёлый вздох.
– Да.
– Конечно, на какое-то время всё притихло, но в этом участвовали мы оба. Мы лишь учимся этому, Себастьян. По пути неизбежно встретятся кочки. Теперь ты здесь. И я здесь. И мы оба соскучились по разговорам. Так что давай сядем и… поговорим.
Себастьян косится на моё кресло для чтения, единственное сидячее место, что у меня есть. Оно большое, способно вместить двух человек среднего размера. Однако мы с ним оба не среднего размера.
– Я постою.
– Нет, – я прохожу мимо него, беру за руку и тащу за собой. – Я могу посидеть на полу, сделаю растяжку на ковре. Мне всё равно пора делать растяжку перед сном…
Внезапно мою руку дёргают, и я отлетаю обратно к Себастьяну, повалившись на него.
Он смотрит на меня, водя большим пальцем по моей ладони.
– Прости. Я… – он качает головой. – Прости. Просто думаю, мне…
Встав неподвижно, я всматриваюсь в его глаза.
– Ты думаешь…? – мягко подталкиваю я.
– Думаю… – его ладонь скользит вверх по моей руке, привлекая меня ближе. – Мне нужно… объятие. Если тебе, ээ, комфортно.
Мои губы приподнимаются в улыбке. Это всё, что ему нужно? Интересно, почему попросить об этом было так тяжело.
Затем я вспоминаю, как он сразу отошёл, когда я ранее на этой неделе вышла из того ресторанчика, и я едва успела вовремя подметить невербальные признаки и скрыть тот факт, что я собиралась раскрыть руки и обнять его на прощание. Я подняла руки, якобы потягиваясь над головой и жалуясь, что Юваль надрал нам задницы.
Тогда он не хотел объятий. А теперь хочет?
«Может, потому что в прошлый раз, когда ты к нему прикоснулась, ты буквально набросилась на него? Может, потому что он не был уверен, что может попросить о простом объятии так, чтобы ты больше не пыталась сожрать его рот своим?»
Точно. Что ж. Это мой шанс показать ему, что я могу обнять его как друга.
– Конечно, ты можешь рассчитывать на объятия, – говорю я ему. Думая платонические мысли, я нежно обвиваю руками его шею. Себастьян накреняется в мою сторону, но медленно, как будто почти противится этому.
Похоже, о платонических объятиях он знает так же мало, как и о дружбе. Так что я даю ему время прочувствовать всё. Аккуратно, нерешительно он обнимает руками мою спину и привлекает меня ближе. Наши груди соприкасаются, сердца бьются так близко друг к другу.
А потом я чувствую, как его тело потихоньку расслабляется, напряжение покидает его плечи и те опускаются, а воздух медленно и легко наполняет его лёгкие.
– Вот так, – говорю я ему, легонько почёсывая кончиками пальцев его затылок и завитки волос. – Ты понял, что к чему.
– Бл*дь, – бормочет он мне в шею. – Объятия – это приятно.
Я улыбаюсь ему в плечо.
– Да, ещё как.
Какое-то время мы просто стоим там, Себастьян обнимает меня, я обнимаю его, и наши подбородки лежат на плечах друг друга.
– Прости, – шепчет он.
Я снова перебираю пальцами кончики его волос.
– Тебе не надо извиняться за то, что ты нуждаешься в объятии, Себастьян.
Он чуть крепче сжимает меня, привлекая поближе, и тяжело выдыхает.
– Ну, я также заявился к тебе домой без приглашения. У тебя завтра игра. Я не должен тебя задерживать, – он начинает отстраняться. – Мне лучше уйти.
– Подожди, – я сцепляю руки вокруг его шеи, не отпуская. – Просто… притормози.
Он вздыхает, уткнувшись в меня, и постепенно снова обнимает крепче, но ничего не говорит.
– Я не хочу, чтобы ты уходил, если только ты сам не хочешь уйти, – говорю я ему. – Ты хочешь уйти?
Он колеблется, затем через несколько секунд качает головой.
– Тогда останься. Поговори со мной.
Он слегка отстраняется, его ладонь задерживается на моём бедре, а от скольжения большого пальца по моей талии по коже расходятся волны жара.
Откашлявшись, Себастьян неловко делает шаг назад, нервно проводит ладонью по волосам.
– Пошли, – говорю я ему. На сей раз он позволяет мне переплести наши пальцы и потянуть его в гостиную зону моей студии. – Садись, – я мягко давлю на его плечи, пока он не опускается в моё кресло для чтения.
Я твёрдо подавляю другие воспоминания о том, как он падал на другое сиденье – шезлонг на его террасе – и как я оседлала его колени.
Мы определённо делаем правильный выбор, усаживаясь в два разных места.
Опустившись на пол, я тоже усаживаюсь, широко раздвигая колени.
– Ты сиди и говори. А я буду делать растяжку и слушать.
Себастьян смотрит на меня, когда я наклоняюсь вперёд между ног, тянусь к пальчикам на ногах и хватаюсь за них, пока не чувствую приятное вытяжение задних мышц бедра. Он подносит костяшки пальцев к губам и вздыхает.
– Я дерьмово себя чувствовал.
Я застываю, удерживая его взгляд и молча слушая, как и обещала.
– Так что, – выдыхает он, – я поговорил с доктором Эми, – это главный врач их команды, – сдал кое-какие анализы. Отчасти поэтому я был таким тихим на этой неделе – у меня было полно визитов к врачам и диагностических процедур.
В моем мозгу проносятся ужасные, ужасные страхи. Он болен. С ним что-то не в порядке. Моё сердце ужасно и тесно сжимается, начиная рассыпаться в моей груди.
– Ещё когда я был ребёнком, – говорит Себастьян, всё ещё водя костяшками пальцев по губам, – мой желудок всегда… у меня бывали эпизоды такой адской боли. Резкой, колющей боли. Иногда они были частыми. Затем пропадали на несколько дней или недель. У меня бывала ноющая боль, тупая, не отступающая головная боль. Как будто в моём мозгу воцарялся туман, и всё болело. Мне просто хотелось свернуться калачиком и спать. Мой отчим говорил мне собраться, прекратить ныть и вечно лежать. Говорил, что я притворяюсь, чтобы получить внимание, и это неправда, бл*дь… но я научился подавлять это, игнорировать, принимать.
– Когда я был в старших классах, я понял, что травка помогает от боли. Алкоголь тоже служил неплохой добавкой, просто… помогал притупить всё, – он шмыгает носом, опускает руку, играет со своими кольцами. – Но в последнее время всё было так плохо, что я знал, что уже нельзя игнорировать, так что я рассказал об этому доктору Эми, и она сделала ряд анализов крови, других тестов, и оказывается, что у меня, из всех бл*дских вариантов, именно целиакия.
Весь воздух шумно вырывается из моих лёгких. Я роняю лоб на пол.
– Зигги?
Я втягиваю вдох и сажусь, смаргивая признаки того, что я была на грани слёз.
– Я думала, ты вот-вот скажешь мне, что умираешь.
Он хмуро смотрит на меня.
– Ну, я имею в виду, я могу умереть от разочарования, что больше никогда не смогу есть батончики Milky Way, которые входят в миллион вещей, которые я больше не могу есть, бл*дь. Не буду врать, я немного сокрушён. Я пи**ец как обожаю Milky Way. Но нет, я не умираю.
– Окей, – я выдыхаю, проглатывая ком в горле. – Великолепно. Хорошо. Супер. Ну то есть, не супер то, что у тебя целиакия – это реально отстойно – но, знаешь, хорошо, что ты не… умираешь.
Себастьян подаётся вперёд, опираясь локтями на колени, и уголок его рта приподнимается.
– Ты плачешь?
– Нет, – сообщаю я ему, потянувшись к правой ноге и согнувшись над ней, что удобно скрывает тот факт, что у меня, возможно, всё же вытекло несколько слезинок.
Его стопа поддевает мою. Я прищуренно смотрю на него. Этот придурок улыбается. Впервые за сегодня он по-настоящему, искренне улыбается, сплошь ярко-белые зубы и глубокие длинные ямочки на щеках. Это преображает его. Крохотные морщинки в уголках очаровательных серых глаз, лёгкая ямочка на подбородке.
И естественно, он обрушивает на меня эту сокрушительную улыбку, когда я тут переживаю кризис.
Кризис из-за того, что я знала этого парня две недели, причем половину этого времени мы по большей части пререкались, придя к согласию, что на самом деле не можем быть друзьями, и всё же я чуть не слетела с катушек из-за мысли, что с ним что-то всерьёз не так.
– Сигрид, – говорит он, снова поддев меня носком стопы. – Ты реально всё катастрофизировала, да?
Я откашливаюсь, наклоняясь к другой ноге и отказываясь смотреть на него.
– Возможно.
– Ну, тебе пока нет необходимости писать мне некролог.
Я сердито смотрю на него.
– Это не смешно.
Себастьян смотрит на меня, и его улыбка меркнет.
– Ты знаешь меня две недели. По чему тебе-то скучать?
– По множеству раздражающих вещей, – говорю я, пихнув его ногу в ответ. – По твоей тщеславной одержимости своими волосами. По твоей привычке уходить от честных, искренних разговоров с помощью самоуничижительного юмора и сарказма. По твоей… раздражающей склонности удивлять меня добротой, когда я окончательно посчитала тебя самовлюблённым придурком.
Его брови приподнимаются. Он пристально смотрит на меня.
– Я всё ещё самовлюблённый придурок, – говорит он наконец. – Просто теперь я самовлюблённый придурок с аутоиммунным заболеванием, которое херит мой желудок.
Я опираюсь на ладони позади себя и смотрю на него. Я узнаю Себастьяна. Узнаю, что слова – это его щит и меч. Что он свирепо орудует ими, чтобы держать исцеление на расстоянии. Я вижу в нём то, что видела в себе не раз за последние несколько лет – отчаянное желание измениться, исцелиться и вырасти, и ещё более отчаянный страх перед тем, что для этого требуется, как это может выглядеть… и все те способы, которыми я могу испытать боль, пока пытаюсь.
Так что я ничего не отвечаю на этот знакомый самоуничижительный комментарий. Я не могу победить в этой битве слов с Себастьяном Готье. Но может, однажды я сумею выиграть войну, показав ему, что не верю в то, что он говорит о себе. Показав ему то хорошее, что вижу в нём, посредством просто времени и присутствия, пока однажды, надеюсь, Себастьян не увидит в самом себе то же, что вижу я.
– Мне жаль, – говорю я ему. – Целиакия – это отстой. Ну то есть, хорошо, что теперь ты знаешь, потому что есть надежда, что твоё самочувствие намного улучшится. Но если перед тобой теперь лежит чёткий путь, как с этим иметь дело, это ещё не означает, что всё будет легко и весело, или что ты не будешь грустить о Milky Way.
– Или о нормальной пицце, – бормочет он, откинувшись на спинку кресла, затем берёт мою книгу и пролистывает страницы. – Или о пончиках. Или о багете. Или о шоколадном муссовом торте. Или о бриоши, – он откладывает книгу и проводит руками по волосам. – Просто абсурдно, что я так несчастен из-за еды, которую больше не могу есть. Это всего лишь еда.
Я поддеваю его стопу своей.
– Но еда – это не просто еда. Это комфорт и воспоминания. Это семейные рецепты и еда, разделённая с друзьями. Еда – это центральная ось общения и отношений, и теперь ты не можешь просто прийти. Ты должен продумывать наперёд, говорить людям о своих пищевых ограничениях, потом объяснять ещё раз, когда они будут тупить, или что ещё хуже, пытаться сделать как лучше, но при этом очень плохо понимать суть. Ты наверняка время от времени будешь съедать то, что причинит тебе боль, и походы в ресторан будут отстойными, пока ты не найдёшь хорошие местечки с безглютеновым питанием. Это не маленькая деталь. Это болезнь, которая вмешалась и кардинальным образом изменила твой стиль жизни, повлияла на твои отношения. И расстраиваться из-за этого совершенно нормально.
Он смотрит на меня и вздыхает.
– Ну, хотя бы не надо расстраиваться из-за влияния на отношения, поскольку у меня нет никаких отношений.
– Чёрта с два нет, – говорю я ему, вставая и упирая руки в бока. Себастьян таращится на меня, всматриваясь в мои глаза. – А я тогда кто? А Рен?
Он тоже медленно выпрямляется и сжимает кончики моих пальцев.
– Тебе никто не говорил, что ты похожа на крутую валькирию, когда выходишь из себя?
– Прекрати уходить от ответа, Себастьян Готье.
Он закусывает губу между зубов, всё ещё глядя на меня снизу вверх.
– Но в увиливании я почти так же хорош, как в хоккее.
Я выгибаю бровь.
Он вздыхает, всё ещё скользя пальцами по моей ладони.
– Ты права, – тихо говорит он. – Я просто не хочу говорить об этом, потому что мне не нравится чувствовать себя… сбитым с ног, беспомощным, будто со мной что-то не так.
Я разворачиваю ладонь, отчего наши руки скользят друг по другу.
– Да. Я это понимаю. И чувствовать это нормально, знаешь? Мне самой это не очень хорошо даётся, но я работаю над этим с психологом. Позволять себе чувствовать вещи, даже когда это тяжело.
– Для меня это не ощущается нормальным, – бормочет он, глядя на наши переплетённые руки, затем берёт мою руку обеими своими ладонями и водит по моим пальцам. – Я не знаю, как это делать. Смириться с тем, что я… не в порядке.
Я наблюдаю за ним, пока он изучает мою руку, затем делаю то, что мой первобытный мозг, видимо, приказал сделать моей второй руке прежде, чем куда более разумная и рациональная часть решила бы, что это плохая идея. И моя свободная ладонь мягко скользит по его волосам.
